Болотный Тролль

В те времена, когда горы еще умели слушать, а звезды умели завидовать, жил в Серебряном Лесу эльфийский принц по имени Тирасиб. Ему не было равных среди братьев по силе, уму и красоте. Он не был наследником своего отца, но был любимцем матери. Каждое утро ещё до восхода солнца он пел на вершине Аразила и вся страна просыпалась, восхваляя Творца. Его арфа была вырезана из лунного ясеня, а струны — из паутины заката. Говорили, что когда Тирасиб играл, даже самые упрямые камни в горах покрывались мхом нежности, а горные цветы, стыдясь своей простоты, распускались навстречу его мелодии. А когда он смеялся, птицы забывали о гнездах и начинали плести новые песни, подражая его голосу.
На его свадьбу с дочерью Восточного Луга Эсмесиль собрались жители всего мира и пир длился неделю, пока молодых не поздравил каждый, кто хотел прикоснуться к их красоте и сиянию.

Тирасиб был светом. Но у света есть тень, и она дремала в бутылке.

В тот роковой вечер после охоты на орков он оказался на границе Грязных Земель и решил заглянуть в придорожную таверну, чтобы потом похвалиться перед старшим братом. «Пьяный Гоблин» пах жареным мясом, дешевым табаком и чем-то прогорклым. Какой-то наемник, чей язык заплетался от дешевого пойла, посмотрел на изящного эльфа и усмехнулся:
— Ух ты! Лесной мальчик! И в Грязных Землях! Небось хочешь родниковой воды и лепестков роз? Слабаки вы, эльфы. Ни выпить, ни ударить как следует. — И подпихнул к Тирасибу свою глиняную кружку.
Принц поднял кружку с мутной, болотно-зеленой жидкостью. Болотный эль обжег горло, ударил в голову и заглушил музыку Творца.

С того дня Серебряный Лес потерял своего музыканта. Тирасиб начал уходить всё чаще и всё дальше от границ своих владений, вниз, к Грязным Землям. Там, где правили не гармония и красота, а звонкая монета и злая удача. Он пристрастился к костям и картам. Азарт был липким, как болотная тина, и затягивал медленно и верно.

Тирасиб играл. Сначала на горные самоцветы, потом на драгоценности жены, а после — на обещания. Он проигрывал, злился, пил, чтобы заглушить стыд, и снова играл, чтобы отыграться. Благородный профиль эльфа заострялся, глаза тускнели, а в голосе вместо серебряных колокольчиков появлялась хрипотца.

Однажды он вернулся домой после особенно бурной ночи. Вернулся он в час Прославления. В углу у камина Тирасиб заметил арфу, с которой жена заботливо стирала пыль и правила струны. Взгляд на арфу сегодня причинил особую боль.
В их с женой покоях пахло лавандой и покоем, который он предал. Эсмесиль, с маленьким круглым животиком, была прекраснее, чем в день свадьбы. Её глаза-сентябринки смотрели на мужа с надеждой и верой в то, что всё можно исправить.

Но в Тирасибе говорил не он. Говорил болотный эль, проигрыш и ярость на самого себя. Она что-то сказала — слово, которое показалось ему упреком.
И он ударил.

Один удар. Всего один. Эсмесиль пошатнулась и ударилась виском об острый угол резной кровати из черного дерева. Тонкий хруст.
Это был последний звук, который эльфийский принц слышал в тот день. Это был тот звук, что он будет слышать вечность.

Он убил свою любовь. Он убил своего нерождённого ребенка. От случайной вспышки злости, рожденной в грязной таверне.

Тирасиб не закричал. Он не заплакал. Свет внутри него погас, оставив лишь запах жженой травы.
Он взял арфу и вложил её в руки бездыханной жены. Бережно, как хрустальную вазу, взял жену и унёс её к подножию рассвета.
А потом он ушёл. Он ушёл из Серебряного Леса навсегда. В одно утро принца и его жены не стало. Никто не знал, что произошло.

Он шёл, не разбирая дороги. Пил, чтобы забыться, но забытье не приходило — приходили лишь видения. Он перестал следить за собой. Волосы свалялись, одежда сгнила. Он ел то, что находил, спал в грязи. Эльфийская магия покидала его, уступая место сырой, тяжелой силе отчаяния. Его лицо перестало быть прекрасным: оно стало похоже на замшелый валун. Его руки, когда-то такие ловкие на струнах, стали грубыми, как корни. Он перестал быть эльфом. Он стал тем, кого люди называют троллями.

Однажды, бредя через гиблые топи, он оступился. Трясина схватила его за ноги, потянула вниз, к холодной, бездонной тьме. Тирасиб не сопротивлялся. Он так устал, что был рад предстоящей кончине. Болото зачвакало, зачмокало, захрюкало, принимая его.

И в этот момент, на самом краю гибели, прямо перед его лицом, из мутной воды пробился крошечный росток. На нем распустился один-единственный цветок. Сентябринка. Голубая, с васильковой каймой. Точно такого цвета были глаза его жены.

Он вспомнил их. Не укор, не боль, а то, как она смеялась, когда он играл ей на арфе. То, как она гладила свой живот, ожидая их ребенка. Её свет.

Что-то внутри Тирасиба, что-то, что было глубже вины и глубже отчаяния, сжалилось над ним. Он не хотел, чтобы этот цветок тоже утонул. Он не хотел, чтобы цвет её глаз исчез во тьме.

Он вытащил себя. Каким-то чудом он вытащил себя. Он выбрался на кочку, покрытую мхом. И остался здесь.

Тирасиб стал болотным троллем. Он больше не умел играть на арфе. Он разучился смеяться. Но у него была цель. Он начал оберегать эту трясину. Он мстил ей за то, что она едва не поглотила последний свет — цвет глаз его любимой. А потому он не давал погибнуть другим.

Он выращивал сентябринки. Не только у той кочки. Он рассаживал их по краям топи, создавая непролазный, живой забор. Колючие, цепкие стебли переплетались, образуя стену, которую не мог пройти ни один путник, свернувший не туда. Он оберегал людей от трясины. Своими грубыми, похожими на коряги руками он выкапывал спасенных из грязи, рычал на них, пугал до полусмерти, но выталкивал на твердую землю.

Путники рассказывали страшные истории о чудовище на болоте, которое рычит из тумана и хватает за ноги. Они не знали, что чудовище не топит их, а спасает. Они не знали, что каждый раз, глядя на голубые цветы, покрывающие его убежище, тролль шепчет имя своей жены. И просит у неё прощения.

Иногда, в самые туманные ночи, можно услышать, как болото поет. Мелодией. Грустной и нежной, как звук лунного ясеня. И от этой музыки сентябринки цветут пышнее, а трясина становится чуть-чуть добрее.

А однажды у границ Грязных Земель в самых бедных семьях стали появляться люльки из лозы с невянущими сентябринками вместо подушечки. Их находили у порога, и никто не видел, кто их приносит. Никто не знал мастера. Дети в этих колыбельках не плакали, и матери были спокойны за своих чад.