Глава 8. Храм

Храм был под землёй. Вход — расщелина в скале, узкая, тёмная, как горло. Сокка вошёл первым. Тоф — за ним, держась за его плечо.

Внутри — тьма. Не темнота, а тьма: отсутствие, пустота, которая была не только без света, но и без всего. Без звука, без запаха, без тепла.

Тоф шла и ничего не чувствовала. Совсем. Мир сузился до точки — его плечо под пальцами. Кожа, ткань, тепло, мышцы, которые двигались, когда он шагал. Это было всё. Весь мир — в его плече.

— Ступенька, — говорил он. — Вниз. Ещё. Поворот. Стена справа — иди вдоль. Туннель узкий, не разойтись. Наклон вниз. Тридцать градусов. Осторожно.

Она шла.Доверяла. Не земле — ему. Каждый его шаг был её шагом. Каждое его слово — её зрением. Она была слепа — по;настоящему, полностью, тотально — и впервые в жизни это не пугало. Потому что он был рядом, и его голос был твёрже камня, и его рука не отпускала.

— Сокка, — сказала она тихо. В туннеле, где эхо умирало через секунду.

— Да?

— Если мы не вернёмся…

— Вернёмся.

— Если нет… Я хочу, чтобы ты знал.

— Что?

— Что ты — мой компас. Не сейчас. Не здесь. Всегда. С тех пор, как нарисовал меня в Ба;Синг;Се. С тех пор, как дал мне кусок мяса, когда все забыли, что я не видела, где еда. С тех пор, как сказал: «Ты — Тоф, и этого достаточно». Ты — мой компас. И я…

— Тоф. Не здесь. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что, когда ты скажешь это, я хочу, чтобы ты видела моё лицо. А ты не видишь. И я не заслуживаю, чтобы эти слова были в темноте.

Она молчала. Туннель. Тьма. Его плечо под пальцами. И то, что росло в груди: что;то горячее, чему она не давала имени, но что было больше, чем имя.

— Ты дурак, — сказала она. Голос дрожал. — Ты дурак, Сокка. Я не вижу твоего лица. Я никогда не видела. И никогда не увижу. Но я знаю его. Я знаю каждую твою морщинку, каждый шрам, каждую веснушку. Не глазами — землёй. Не землёй — сердцем. Я знаю тебя лучше, чем кто;либо, кто тебя видит. И я говорю тебе: я люблю тебя. В темноте. Потому что для меня всё темнота. А ты — свет.

Сокка остановился. Туннель. Тьма. Тоф — за ним, на его плече, и её пальцы дрожали. Не от холода. От того, что она сказала. Впервые за шесть лет сказала.

Он повернулся. Его руки — на её плечах. Крепко. Тяжело. Как якорь.

— Тоф, — сказал он. Голос был не его: не ровный, не стратегический, не «я всё просчитал». Голос сломанный, тёплый, как огонь, который разгорается из искры. — Я не видел. Два года. Шесть лет. Всю жизнь. Я не видел. Смотрел — и не видел. Смотрел на тебя и видел девочку, которая дерётся, которая кричит, которая ломает стены. Я не видел тебя. А увидел — в Омашу. Когда ты вошла, и твои шаги были как музыка, и я понял, что слушаю их два года, и скучаю, и не могу без них. Ты не слепая, Тоф. Это я был слепой. А теперь вижу. И… — Он запнулся. — И я тоже. Люблю тебя. Не в темноте. Везде. В темноте — тоже. Везде.

Тоф не двигалась. Его руки на её плечах. Его голос рядом, в трёх сантиметрах, и его дыхание тёплое, и его сердце — быстрое, быстрое, быстрое. Она не видела его лица. Но знала: он плакал. Не от горя — от того, что сказал. От того, что шесть лет молчал и наконец не молчал.

Она подняла руку. Пальцы — к его лицу. Медленно. По щеке — мокрой. По линии челюсти — угловой, взрослой. По губам — которые улыбались. Она «видела» его. Не глазами. Не землёй. Пальцами. Сердцем. Как всегда.

— Вот, — сказала она. — Теперь я вижу.

— Что?

— Твоё лицо. Не глазами. Пальцами. Но вижу. И ты красивый. Жалко, не узнал раньше.

Он засмеялся. Мокро, неловко, счастливо. И она тоже. В туннеле, в тьме, под землёй, без магии, без силы, без стихий — двое смеялись. Как дети. Как люди, которые наконец нашли то, что искали.

— Идём, — сказал он. — Аанг ждёт.

— Идём.

Его рука — её рука. Пальцы переплелись. И они пошли вглубь, в темноту, в храм, навстречу тому, что ждало.