Птица

Сегодня утром я нашел на террасе мертвую птицу. Маленькую. Серую. Она лежала у самого края, где начинается парапет, и смотрела в сторону моря. Я не знаю, чего она хотела. Может, долететь. Может, просто устала.

Я позвал Джузеппе. Он убрал. Молча. Как всегда. Хороший мальчик. Не задает вопросов. За это я его и держу. За это и плачу ему больше, чем он стоит.

Но вот что странно. Я весь день думаю об этой птице. Не о делах. Не о счетах. Не о том, кто мне должен и кто меня хочет. О птице. Маленькой. Серой. Мертвой.

Почему?

Потому что она напомнила мне меня. Не сейчас. Сейчас я старый осел, который сидит на террасе и пьет кофе. А тогда. Когда я приехал в Палермо. В сорок шестом. Мне было девятнадцать. У меня не было ничего, кроме имени отца и голода в животе. Я был такой же – маленький, серый, у самого края. И смотрел в сторону моря. Не знал, чего хочу. Знал только, что хочу чего-то. Не этого. Не того, что было.

Я стоял на площади и смотрел, как люди ходят. У них были лица. У меня было только упрямство. У них были деньги. У меня было только упрямство. У них были связи. У меня было только упрямство.

И знаете что? Этого хватило.

Упрямство – это единственное, что нельзя отнять. Деньги отнимают. Женщин отнимают. Жизнь отнимают. Упрямство – нет. Оно либо есть, либо нет. Если есть – ты дойдешь. Если нет – ты сдохнешь у парапета, как эта птица. И никто не заметит. Даже Джузеппе.

Я не помню, как звали ту девушку. Ту, что продавала цветы на углу Виа Македа. Она была худая. Бледная. Улыбалась мне каждое утро. Я не отвечал. У меня не было денег на цветы. У меня не было времени на улыбки. У меня было только упрямство.

Через год она вышла замуж за мясника. Через два – умерла при родах. Я узнал об этом случайно. В баре. Кто-то сказал: «Помнишь ту цветочницу?» Я сказал: «Нет». Я соврал. Я помнил. Я помню всех, кто улыбался мне, когда у меня не было ничего. Это редкие люди. Их мало. Их надо помнить.

Но я не пошел на похороны. Не мог. Тогда я еще не умел ходить на похороны. Тогда я думал, что смерть – это для других. Что я – исключение. Что упрямство спасет меня от всего. Даже от этого.

Дурак. Упрямство спасает только от одного: от соблазна сдаться. От смерти оно не спасает. От нее вообще ничего не спасает.

Вчера приезжал отец Паоло. Пил со мной кофе. Спрашивал, не хочу ли я исповедоваться. Я сказал: «Отче, у меня столько грехов, что вы устанете слушать». Он сказал: «Я не устаю. Это моя работа». Я сказал: «Тогда приходите в следующем году. Мне надо подготовиться. Составить список. По алфавиту».

Он засмеялся. Я тоже. Мы смеялись, как два старых дурака, которые знают, что смеяться – это единственное, что осталось. Потом он ушел. Я смотрел ему вслед. Он шел медленно. Старый. Больной. Скоро и его не будет.

Интересно, кто меня исповедует, когда его не станет? Молодой священник? Который не знает, что такое голод? Который не знает, что такое видеть, как твой друг умирает у тебя на руках, а ты ничем не можешь помочь, кроме как закрыть ему глаза?

Молодой священник скажет: «Господь милостив». Я скажу: «Я знаю. Но я хочу, чтобы он был еще и внимателен».

Джузеппе спросил сегодня, почему я не пишу мемуары. Я сказал: «Мемуары пишут те, кто хочет, чтобы их помнили. А я хочу, чтобы меня забыли. Чтобы мои внуки не знали, откуда деньги. Чтобы они думали, что дед был торговцем апельсинами».

Он сказал: «Но это же ложь».

Я сказал: «Это милосердие. Есть ложь, которая убивает. И есть ложь, которая спасает. Моя – вторая. Пусть так и останется».

Он замолчал. Хороший мальчик. Понял.

Сегодня ночью мне приснилась Роза. Она сидела на нашей кровати. Молодая. В том платье, в котором я впервые ее увидел. Голубом. С белым воротником. Она не говорила. Просто смотрела. Я спросил: «Ты пришла забрать меня?» Она покачала головой. Я спросил: «Тогда зачем?» Она улыбнулась. И сказала: «Я пришла напомнить. Ты обещал посадить оливу».


Я проснулся. Пошел на террасу. Долго сидел. Потом позвал Джузеппе. Сказал: «Завтра поедем за саженцем».

Он удивился. Я никогда ничего не прошу. Я только приказываю. Но тут я попросил. Это было странно. Даже для меня.

Завтра посажу оливу. У дома. У той стены, где мы сидели с Розой в пятьдесят четвертом и ели хлеб с помидорами. Тогда у нас не было денег. Но было что-то другое. Что-то, что нельзя купить. Что-то, что я потом потерял. Искал. Не нашел. Нашел только деньги. Они не заменяют. Совсем не заменяют.

Олива вырастет. Я – нет. Но это ничего. Пусть растет. Пусть кто-то другой сидит под ней. Пусть ест хлеб с помидором. Пусть думает, что так было всегда.

Это и есть бессмертие. Не в детях. Не в деньгах. Не в имени. В дереве, которое ты посадил, зная, что не увидишь его плодов. Вот это – единственное, что остается. Единственное, что имеет смысл.

Птицу похоронили за домом. Джузеппе выкопал ямку. Маленькую. Я сказал: «Скажи: "Мир праху твоему"». Он сказал. Я стоял. Молчал.

Потом пошел пить кофе. Горький. Без сахара.

Сахар – для слабаков.