На грани миров. 20. Тихая вода

Цикл «На грани миров». Глава 20. «Тихая вода»

---

Батя собрал отряд в шесть утра. Не в рубке, не в кабинете, а у машины, которая стояла у мастерской и мурчала в предрассветной тишине, будто кошка, которую никто не гладил, но все слышали.

— Задача, — сказал он, и голос его был таким, каким бывает у людей, которые не повышают его ни в шесть утра, ни в полночь, ни под водой, ни над. — Британцы ведут судно в Мурманск. Назвали «научно-исследовательским». На борту двенадцать «бабочников» в штатском и оборудование: сейсмические сканеры, глубинные зонды, приборы для структурного анализа горных пород. Экипаж двадцать человек. Оружие личное, не тяжёлое. Судно идёт по международному коридору, в нейтральных водах, но через двенадцать часов входит в территориальные. Вот тут и работаем.

Он положил на капот машины распечатанную карту. Бизон посветил фонариком. Кот стоял рядом, и его не было. Багира смотрела не на карту, а на Батю: снайперы читают не карты, а людей.

— Батя, Бизон, Кот под водой, — продолжал Батя. — Гидрокостюмы, броня из Твореня. Подход с кормы, ниже ватерлинии. Твореновская трубка: Кот устанавливает на двигатель, Бизон на электронику. Судно обесточивается, полная тишина. Поднимаемся на борт без выстрелов. Захватываем оборудование, обезвреживаем «бабочников», передаём пограничникам.

— А если они сопротивляются? — Бизон вертел гаечный ключ.

— Не будут, — ответил Батя. — Когда корабль обесточен, а из темноты выходят четверо, которых ты не слышал и не видел, сопротивляться не хочется. Хочется сидеть и молчать. Что они и сделают.

— Багира? — Ольга стояла у капота.

— Багира на катере, — Батя кивнул в сторону воды. — Прикрытие. Снайперская позиция. Не для стрельбы, для наблюдения. Если что, сигнал.

— А мы? — Ольга посмотрела на Странника.

— Вы двое на берегу, — продолжал Батя. — Мурманский порт. Наблюдение за судном до входа в территориальные воды. Маскировка полная. Странник с резонатором: слушает, что на борту, что в трюмах, что в каютах. Ольга сканирует, передаёт данные. Если что-то меняется, маршрут, скорость, экипаж, докладываете немедленно.

Странник стоял с фляжкой, покачиваясь. Пьяный. Но глаза, которые были мутными, стали другими: ясными, острыми, как лезвия, которые спрятали под тряпкой.

— Слышу, — сказал он, хотя никто не спрашивал. — Судно далеко. Но я уже слышу. Двигатель дизельный, два контура, винт правый. И ещё... — он замолчал, прислушиваясь. — Люди. Много. И один нервничает. Сильно.

— Ты слышишь это отсюда? — Бизон не поверил.

— Резонатор, — Странник коснулся прибора на поясе. — Он ловит не звук. Он ловит вибрацию. А вибрация идёт по воде дальше, чем по воздуху. Мурманск далеко, но вода далеко несёт.

Батя посмотрел на него, потом на Пригова:

— Ты говорил, что он лучший разведчик. Я думал, ты преувеличиваешь. Не преувеличиваешь.

— Я никогда не преувеличиваю, — ответил Пригов. — Я недоговариваю. Это разные вещи.

---

Вылетели через час. Военный транспортный самолёт, Мурманск, три часа лёта. Внутри: отряд «Тайфун», Ольга, Странник, Анатолий. Бронежилеты из Твореня на всех. Твореновская трубка у Кота, в специальном контейнере, который Бизон обмотал поролоном и перевязал скотчем «для надёжности».

Батя сидел прямо, как всегда. Багира читала схему порта, которую Пригов прислал по защищённому каналу. Бизон проверял оборудование: рация, маяк, фонарь, гаечный ключ. Кот спал. Или казалось, что спал. С Котом никогда нельзя было сказать наверняка.

Анатолий сидел рядом с Ольгой. Отец и дочь. Оба ростом около ста восьмидесяти. Оба с тем выражением лица, которое бывает у людей, готовых ко всему.

— Папа, — тихо сказала Ольга. — Ты nervous?

— Нет, — ответил Анатолий. — Я никогда не нервничаю. А сосредоточен.

— Это одно и то же.

— Нет. Нервный это когда трясёт. Сосредоточенный это когда всё работает. У тебя тоже.

Ольга кивнула. У неё тоже. Плечи после вчерашних клинков чуть ныли, но кресло в машине разогрело их, и теперь тело было готово. Руки спокойные. Глаза ясные. Дыхание ровное. Она мысленно повторила: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас». Как каждое утро. Как каждый день. Коротко, привычно, без пафоса. Просто потому что без этого день не начинался правильно.

Странник сидел у иллюминатора, не пил из фляжки, а смотрел на облака, которые проплывали внизу, серые, тяжёлые, и тихо говорил, будто разговаривал с ними:

— Вода далеко. Но я слышу. Судно изменило курс. На два градуса к северу. Двигатель ровный. Люди на борту спокойны. Кроме одного. Тот, кто нервничал, нервничает сильнее.

— Ты слышишь через облака? — Бизон не переставал удивляться.

— Через воду, — поправил Странник. — Облака не несут. Вода несёт. Вода это провод. Самый длинный в мире. Резонатор ловит.

Батя повернулся:

— Странник, ты можешь непрерывно слушать?

— Могу. Пока вода есть.

— Вода будет. Много воды.

---

Мурманск встретил их ветром, серым небом и запахом рыбы. Порт работал: краны, контейнеры, корабли. Но не военный, а рыболовецкий и торговый. Британское судно ещё не пришло. Шло. Ещё четыре часа.

Батя разворачивал операцию на причале, в маленькой комнате портового управления, которую пограничники освободили для них. Карта на стене, три точки: судно, катер, точка входа в территориальные воды.

— Катер готов, — сказал Бизон, который уже проверил двигатель и связь. — Мотор ровный, топливо полное. Я добавил маяк на случай, если связь пропадёт.

— Маяк? — Батя поднял бровь.

— Маленький, — Бизон показал размер. — Дальность сто километров. Если всё погаснет, маяк останется. Маяк не погаснет.

— Откуда?

— Сделал. Из Твореня и обычного передатчика. Творень не мёртвый, не гаснет.

Батя кивнул. Бизон умел делать из ничего нечто. Это было его свойство: там, где другие видели лом, он видел части.

Багира стояла у окна, смотрела на залив. Снайперский прицел в чехле, винтовка разобрана, в рюкзаке. Она не собирала её до последнего. Снайпер, который слишком рано собирает винтовку, слишком рано начинает думать о выстреле. А выстрела не будет. Будет тишина.

— Багира, — позвал Батя. — Позиция?

— Вон та скала, — она показала. — Двести метров от точки входа. Обзор триста шестьдесят. Высота пятнадцать метров. Если что, увижу всё.

— Стрелять?

— Только если есть прямая угроза жизни. И только в крайнем случае. Это не штурм, это перехват. Тихий.

— Поняла.

Кот стоял у карты и молчал. Его не было. Но он был. И когда Батя спросил: «Кот, точка установки?» он появился, показал пальцем на кормовую часть судна на схеме и сказал:

— Вот. Машинное отделение. Снизу, через кингстон. Открытие ручное, не электронное. Твореновскую трубку ставлю на главный распределительный щит. Один импульс. Всё мёртвое: свет, радары, насосы, даже аварийное освещение. Они останутся в темноте. Полностью.

— Сколько времени? — Батя.

— Четыре минуты под водой. Две минуты на борту. Тридцать секунд на установку. Шесть с половиной минут всего.

— И они ничего не заметят?

— Нет. Если Странник не врёт насчёт резонатора.

Странник, который стоял у двери с фляжкой, покачнулся:

— Не вру. Резонатор не врёт. Я только слушаю.

— Тогда слушай, — Батя посмотрел на часы. — Четыре часа. Готовимся.

---

Ольга и Странник стояли на пирсе, у конца порта, где рыбаки чинили сети и курили. Ольга в обычной одежде: куртка, шапка, шарф. Ничего военного. Странник в своём, свободном, с фляжкой, покачиваясь. Пьяный. Рыбаки посмотрели на него, покачали головами.

— Опять, — сказал один. — Каждый день тут шатается.

— Не каждый, — возразил второй. — Его раньше не было.

— Значит, припёрся.

Странник не обиделся. Он стоял, закрыв глаза, и слушал. Резонатор на поясе, маленький, с экраном, где бежали линии, не понятные никому, кроме него. Вибрации воды, двигателя, людей.

— Судно, — тихо сказал он. — Три часа до точки. Скорость двенадцать узлов. Курс прежний, два градуса к северу. На борту тридцать два человека, не двадцать. Двенадцать «бабочников», двадцать экипаж. И ещё... — он прислушался. — В трюме, не в каютах. В трюме. Что-то большое. Металл. Тяжёлое. Не сканер.

— Что? — Ольга нахмурилась.

— Не знаю. Но большое. И тяжёлое. И... — он замолчал. — Живое.

— Живое?!

— Резонатор показывает вибрацию, которая не механическая. Не двигатель, не насос. Живая. Как Творень, но не Творень. Другой материал. Другой мир.

Ольга передала по связи:

— Батя, Странник слышит в трюме что-то большое, тяжёлое, живое. Не сканер. Не оборудование. Другое.

Батя помолчал. Потом:

— Что именно?

— Не знаем. Странник говорит, вибрация живая. Не механическая.

— Принял. Будем готовы. Главное, перехват не отменяется. Но в трюм зайдём первыми.

---

Через три часа судно появилось на горизонте. Серое, длинное, с надписью по борту: «Arctic Research». Флаг британский. Нос ровный, корма высокая, мачта с антеннами, которые вращались медленно, как глаза, которые ищут.

Багира уже была на скале. Лежала на животе, прицел собран, но крышка ещё на. Ветер с моря, холодный, солёный. Она дышала ровно, как дышат снайперы: между ударами сердца, когда мир замирает на долю секунды.

— Вижу, — сказала она по связи. — Судно на подходе. Двадцать минут до точки. Курс прежний. Скорость двенадцать узлов. На палубе четверо, в штатском. «Бабочники». Остальные внутри.

— Подтверждаю, — сказал Странник с пирса. — Двигатель ровный. Вибрация живая в трюме усилилась. Они волнуются. Тот, кто нервничал, теперь почти в панике. Частота дыхания высокая. Пульс быстрый. Он боится.

— Чего боится? — Батя.

— Не знаю. Но не нас. Нас он не видит. Он боится того, что в трюме.

Батя помолчал. Посмотрел на Кота, который уже был в гидрокостюме, с ластами, с Твореновской трубкой в водонепроницаемом контейнере на поясе.

— Кот, под водой шесть минут. Зайдёшь с кормы. Тихо. Без всплесков. Установишь трубку на главный щит. Один импульс. Выходишь. Бизон рядом, прикрывает. Я с другой стороны, на всякий.

— А если в трюме то, что он слышит, реагирует на импульс? — Ольга по связи.

— Не должно, — ответил Завьялов, который был на объекте, на связи. — Твореновская трубка бьёт по электронике. Живой материал, если это живой материал, не пострадает. Творень, например, не реагирует на ЭМИ. Он не электрический.

— А если это не Творень? — Ольга.

Тишина в эфире. Потом голос Странника:

— Не Творень. Но похожий. Резонатор показывает структуру, которая резонирует, но по-другому. Если Творень это нота «до», то это нота «соль». Другая тональность. Другой мир.

— Другой мир? — Батя. — В британском трюме?

— Британцы, — тихо сказал Странник, — может, не знают, что везут. Может, думают, оборудование. А везут... нечто.

— «Нечто» нам не подходит, — Батя. — Нужно точно.

— Точно скажу, когда услышу ближе. Сейчас далеко. Резонатор ловит, но слабо. На борту будет чётче.

— Хорошо. Действуем по плану. Кот, Бизон, в воду. Багира, наготове. Ольга, Странник, на катере. Подойдёте после того, как судно обесточится.

---

Кот вошёл в воду без всплеска. Просто шагнул с пирса и исчез. Бизон за ним, тяжелее, но тоже тихо. Боевые пловцы, которые умели входить в воду так, будто вода сама расступалась и закрывалась за ними.

Под водой было темно. Октябрь, Баренцево море, температура воды четыре градуса. Гидрокостюмы держали, но броня из Твореня держала лучше: не сжималась под давлением, не пропускала холод, и была тёплой, не температурой, а изнутри, будто вторая кожа, которая грела не тело, а душу.

Кот плыл первым. Быстро, ровно, как рыба. Ласты работали беззвучно. В руках ничего: всё на поясе, всё прижато, всё обтекаемое. Он был тем, кем был: тенью в тёмной воде. Его не видел никто. Даже рыбы.

Бизон плыл рядом, чуть позади. Крупнее, тяжелее, но в воде это не мешало: вода не знала тяжести, вода знала скорость. А Бизон в воде был быстр, как на суше, только тише.

Батя плыл с другой стороны, огибая судно по широкой дуге. Не подплывал, а обходил, контролируя периметр. Если кто-то на борту смотрел в воду, он увидел бы только море. Серое, холодное, пустое.

Три точки приближались к судну с трёх сторон. Тихо. Бесшумно. Как тени, которые не отбрасывают света.

---

На борту «Arctic Research» было тихо. Не спокойно, а тихо. Четверо «бабочников» на палубе, в чёрных куртках, с рациями, которые работали на защищённых частотах. Внутри ещё восемь, в каютах, с оборудованием: сканеры, мониторы, карты. Капитан в рубке, британец, бывший военный, который после отставки нашёл работу «на гражданке», которая была не совсем гражданской.

И в трюме, за стальной дверью, на которой висел замок, который не открывали с момента погрузки в Тилбери, лежало нечто. Тяжёлое. Металлическое. И живое.

---

Кот достиг корпуса первым. Поднялся вдоль киля, как по лестнице, только без лестницы: руки находили неровности, ноги упирались в обрастания, и тело двигалось вверх, медленно, беззвучно. Кингстон, впускной клапан для забора воды, был закрыт, но ручной открыватель, вентиль с четырьмя спицами, не заперт. Кот повернул его, открыл, протиснулся внутрь. Узко, мокро, темно. Но Кот умел в узком, мокром и тёмном. Это было его.

Машинное отделение. Дизель гудел, ровно, тяжело. Тепло, масло, запах топлива. Кот двигался между трубами и механизмами, как мышь между полками: его не было, но он был. Главный распределительный щит, в конце отделения, за переборкой: большой, металлический, с рубильниками и проводами, которые гудели от тока. Кот достал Твореновскую трубку, маленькую, тёплую, с кристаллом, который мерцал голубым. Приложил к щиту. Нажал.

Ничего.

В том-то и было дело, что ничего. Свет погас. Дизель замолчал. Насосы остановились. Радары, антенны, мониторы, рации, всё, что работало на электричестве, стало мёртвым. Судно, которое секунду назад было живым механизмом, стало мёртвым телом, которое качалось на волнах.

Бизон поднялся с другой стороны, через кормовой люк, который тоже не был заперт. Поднялся на палубу, тихо, быстро, и встал у трапа, ведущего в рубку. Не двигался. Ждал.

Батя поднялся с третьей стороны, через борт, по бросательному трапу, который болтался на цепях. Поднялся, встал у входа в кают-компанию. Не двигался. Ждал.

Три точки. Три тени. Тишина.

---

«Бабочники» на палубе замерли. Не потому что увидели, а потому что услышали тишину. Двигатель, который гудел четыре дня подряд, замолчал. Свет, который горел в каждом иллюминаторе, погас. Рации, которые шипели в их карманах, молчали.

— Что за... — начал один.

— Тихо, — оборвал второй.

Третий достал фонарь, включил. Луч метнулся по палубе, по мачте, по тёмным окнам рубки.

— Двигатель? — четвёртый.

— Не знаю. Связи нет.

В этот момент Батя вышел из тени.

Он стоял у входа в кают-компанию, в гидрокостюме, мокрый, с каплями воды на лице, и был абсолютно спокоен. Не угрожал. Не кричал. Просто стоял.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал он на английском. — Вы заблудились?

Четыре «бабочника» обернулись. Один потянулся к поясу, где был пистолет.

— Не стоит, — сказал Батя. Голос был ровным, как у человека, который предлагает чай, а не угрожает. — Ваше судно обесточено. Связи нет. Двигатель не работает. Ваш капитан занят. Ваши коллеги в каютах сейчас выходят с поднятыми руками. Потому что мой товарищ, — он чуть повернулся, показывая на Бизона, который стоял у трапа, мокрый, огромный, с гаечным ключом в руке, — уже сказал им.

«Бабочник», который потянулся к пистолету, медленно убрал руку. Не потому что испугался. Потому что увидел Бизона. Бизон был крупным, мокрым, и улыбался так, как улыбаются люди, которым нечего терять, кроме гаечного ключа.

— Ваше оружие, — продолжал Батя, — личное. Мы не конфискуем. Сложите на палубе. Пограничная служба заберёт.

— Кто вы?! — «бабочник», который был постарше, с лицом, на котором страх и злость боролись, и страх побеждал.

— Я капитан первого ранга Булатов, — ответил Батя. — Российский флот. Вы нарушили статью четырнадцать, часть третью, закона о территориальных водах. Ваше судно вошло в зону, где ему не место. Мы проводим проверку. Сотрудничайте, и всё закончится спокойно. Не сотрудничайте... — он помолчал. — Тоже закончится спокойно. Только дольше.

---

Из кают выходили один за другим. Восемь «бабочников» в штатском, руки за головой. Бизон стоял у трапа и считал:

— Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Плюс четыре на палубе. Двенадцать. Точно. И капитан в рубке.

Кот появился из машинного отделения, мокрый, тихий, и встал рядом с Батей. «Бабочник», который стоял ближе, вздрогнул: секунду назад этого человека не было.

— Откуда?! — он отшатнулся.

— Из машины, — спокойно ответил Кот. — Я проверял ваш двигатель. Хорошая машина. Жаль, не работает.

— Почему не работает? — «бабочник» не понимал.

— Потому что я её выключил, — Кот сказал это так буднично, будто говорил «я выключил свет в туалете».

Багира по связи:

— Чисто. Все на палубе. Движения нет. Можно заходить.

Ольга и Странник подошли на катере. Ольга поднялась на борт первой, в технологическом костюме, который сейчас был тёмным, почти чёрным. Странник за ней, с фляжкой, покачиваясь. Пьяный. Опять.

«Бабочники» смотрели на него: длинные чёрные волосы, молодое красивое лицо, мутные глаза, улыбка, которая была одновременно пьяной и мудрой.

— Братцы, — пробормотал Странник, обводя их взглядом. — Опять вы. И опять без метро.

Ольга тихо застонала:

— Странник, не надо.

— Что? — он покачнулся. — Я вежливый. Я здороваюсь.

— Странник, это британцы. Они не понимают про метро.

— Британцы? — он посмотрел на «бабочников». — О. Тогда извините. У вас тут не метро. У вас тут «Arctic Research». Только исследования нет. И Арктики. Есть просто судно, которое заблудилось. Ничего. Бывает. Мы поможем.

Капитан, которого Бизон вывел из рубки, стоял бледный. Он видел: двенадцать его «пассажиров» стояли на палубе с руками за головой, а четверо мокрых, спокойных, вооружённых людей контролировали судно без единого выстрела.

— Это незаконно, — сказал капитан на английском. Батя ответил на том же языке, без акцента:

— Законно. Территориальные воды. Статья четырнадцать, часть третья. Ваше судно вошло в зону без разрешения. Мы имеем право на проверку.

— Мы научное судно!

— Научное судно не возит двенадцать человек в штатском с оружием. Научное судно не ходит с выключенными маяками. И научное судно не запирает трюм замком, который не открывается с момента погрузки.

Капитан побледнел ещё больше.

— Что в трюме? — спросил Батя.

— Оборудование, — ответил капитан. Голос дрогнул.

— Какое?

— Сейсмическое. Для исследований.

— Покажите.

Капитан молчал.

— Кот, — сказал Батя. — Трюм.

Кот исчез. Секунда. Две. Три. Потом из трюма, через открытый люк, раздался голос Кота, и голос этот был не обычным, тихим, а другим: напряжённым.

— Батя, ты должен это видеть.

---

Трюм был большим. Метров десять в длину, четыре в ширину, три в высоту. Стены стальные, пол металлический, потолок с проводами, которые теперь были мёртвыми, без тока. В центре трюма, на поддоне, закреплённом цепями, лежало нечто.

Не ящик. Не контейнер. Не оборудование.

Оно было... живым. Металлическим, но живым. Серебристым, с голубоватым свечением, которое не погасло, когда судно обесточили. Форма — неопределённая, будто металл застыл в момент, когда хотел стать чем-то, но не решился. Поверхность — гладкая, но не ровная: волнистая, как поверхность воды, которую заморозили. И от неё шло тепло. Не температурное, а то самое, которое все чувствовали, когда трогали Творень: изнутри.

Странник вошёл в трюм, и резонатор на его поясе взвыл. Не зазвенел, не замигал, а взвыл, как живое существо, которое услышало родной голос. Странник замер. Потом медленно подошёл, положил ладонь на поверхность.

Тепло. Глубокое, живое, пульсирующее. И звук. Не звук, а нота. Глубокая, низкая, как нота горы, но другая. Не «до», а «соль». Другой мир. Другой материал.

— Батя, — тихо сказал Странник. — Это не их. Они не знают, что это. Они везли его, как груз, как оборудование. Но это не оборудование.

— Что это?

— Это... — Странник закрыл глаза. Резонатор вибрировал так сильно, что экран дрожал. — Это как Творень. Только из другого мира. Не из нашего. Из другого. Может, британцы нашли его где-то. На дне, в шахте, в леднике. Не знаю. Но он живой. И он... — он открыл глаза. — Он зовёт.

— Кого?

— Гору. Он зовёт нашу гору. Он как... потерянный ребёнок, который кричит в темноте, надеясь, что мать услышит.

Батя стоял в трюме, мокрый, в гидрокостюме, и смотрел на серебристую массу, которая пульсировала, как сердце, и звала, и ждала. Он тридцать лет служил, видел дно океана, видел смерть, видел чудеса. Но это было другим.

— Нужно Пригову, — сказал он.

Ольга стояла в дверях трюма. Она смотрела на серебристую массу, и в ней что-то отзывалось: не страх, не удивление, а узнавание. Как будто она уже видела это. Во сне. Или в детстве. Или в том мире, который гора показала ей однажды, в пещере, когда молитва отца Сергия открыла стену.

— Он живой, — сказала она. — Он не враг. Он потерянный.

— Мы не знаем, — возразил Батя.

— Я знаю, — ответила Ольга. — Резонатор Странника взвыл, потому что этот материал родной. Не враждебный. Родной. Как поселенцы, которые пришли к горе, потому что она звала. Этот тоже зовёт. Потому что тоже — её.

Странник кивнул:

— Она права. Это не оружие. Это часть горы, которую кто-то отломил и увёз. Британцы нашли, не поняли, повезли, как трофей. А он... зовёт домой.

Батя помолчал. Потом:

— Пригову. Сейчас.

---

Пригов, на связи, слушал. Молчал. Потом сказал:

— Забираем. На объект. Аккуратно. Цепями не возить. Если Странник говорит, что живой, значит, обращаться как с живым.

— Как с живым? — Бизон не понял.

— Как с человеком, — ответил Странник. — Не ронять, не трясти, не бросать. Тёплый транспорт, мягкая упаковка. И поговорить. Ему одиноко.

— Поговорить?! — Бизон посмотрел на серебристую массу. — С металлом?

— Ты с машиной разговариваешь, — сказала Ольга. — А она мурчит. Этот тоже мурчит. Только тише. И грустнее.

Бизон замолчал. Потом достал гаечный ключ, посмотрел на него, убрал. Может, не всё можно починить. Может, что-то нужно просто — услышать.

---

Пограничники пришли через час. Два катера, с офицерами, с документами. «Бабочников» сняли с судна, передали в руки ФСБ. Капитана увели. Оборудование конфисковали: сканеры, зонды, приборы.

Серебристую массу — загрузили на отдельный транспорт. Не военный, а гражданский, с мягкой подвеской, который Завьялов прислал из Москвы специально. Странник сидел рядом, положив ладонь на контейнер, и слушал. Резонатор тихо гудел. Масса пульсировала. И нота «соль» шла сквозь металл, сквозь воду, сквозь расстояние, к чему-то далёкому, что ждало.

— Он зовёт, — тихо говорил Странник. — Терпеливо. Без страха. Без злости. Просто зовёт. Как ребенок, который знает: мать услышит. Рано или поздно.

Ольга сидела рядом. Молчала. И мысленно повторяла: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас». Не потому что боялась. Потому что чувствовала: рядом — живое, потерянное, одинокое, и ему нужна не помощь, а присутствие.

---

Вечером, в каюте на объекте, когда серебристую массу уже разместили в отдельной пещере, рядом с кораблём, и Странник стоял у неё, слушая и передавая данные Игорю Петровичу, Батя собрал всех.

— Первая операция, — сказал он. — Без выстрелов. Без жертв. Судно захвачено, «бабочники» задержаны, оборудование конфисковано. И найдено... нечто. Что мы пока не понимаем. Но что, возможно, важнее всего остального.

— Что с британцами? — Багира.

— Лондон будет недоволен, — ответил Пригов по связи. — Но сделать ничего не сможет. Судно вошло в наши воды. Закон на нашей стороне.

— А «нечто»? — Бизон.

— Странник слушает, — Пригов. — Игорь Петрович анализирует. Пока известно: материал живой, резонирует с горой, не враждебный. Если подтвердится, что это часть горы, отторгнутая и увезённая, то мы возвращаем её. Горе. И гора... — он помолчал. — Гора, я думаю, скажет спасибо.

— Гора умеет говорить «спасибо»? — Бизон.

— Гора умеет петь, — ответил Странник, стоя у контейнера с серебристой массой, которая пульсировала всё ровнее и теплее. — Пение это и есть «спасибо». Только длиннее и без слов.

Батя посмотрел на всех: на Багиру, спокойную, собранную, на Бизона, который наконец-то убрал гаечный ключ в карман, на Кота, которого не было, но который был. На Ольгу, которая стояла рядом со Странником и слушала, как масса пульсирует, и в её глазах было то, что бывает у людей, которые видят чудо и не боятся. На Анатолия, который стоял у двери и молчал, потому что боевые пловцы молчат, когда всё хорошо.

— Хорошо, — сказал Батя. — Первая операция завершена. Завтра вторая. Посольство. Но сегодня... — он посмотрел на часы. — Сегодня Михаил готовил уху. И я голоден.

— Я тоже, — сказал Кот, появившись из ниоткуда.

Все вздрогнули. Кроме Бати.

— Кот, если ты ещё раз так появишься, я тебя уволю.

— Не уволите, — ответил Кот. — Я невидимый. Кого вы уволите? Пустое место?

Батя засмеялся. Тихо, тепло, как гора гудит.

И все пошли ужинать. И Михаил, который уже узнал про операцию и молчал, потому что коки молчат, когда герои приходят с работы, поставил на стол уху, запечённую сёмгу, творожную выпечку с изюмом и компот с корицей. И все ели, и говорили мало, и слушали больше. Не слова. Тишину, в которой было слышно, как гора поёт, и как в дальней пещере серебристая масса пульсирует всё ровнее, и как резонатор Странника тихо гудит, отвечая. И как Звёздочка мурчит на бордовом кресле. И как машина, стоящая у мастерской, мурчит в тон.

И все эти звуки были один ритм. Один. Тот же, что и в свете Зарени. Тот же, что и в ноте Твореня. Тот же, что и в голосе горы, когда она пела. Тот же, что и в серебристой массе, которая звала и наконец-то была услышана.

И океан шумел. Но сегодня далеко. И тихо. Будто знал: здесь свои. Здесь Тайфун. Здесь держат.

1 глава  http://proza.ru/2026/09/30/100
21 глава http://proza.ru/2026/10/03/1988