Ангел смерти цикл рассказов

В одном хуторе… Опустим его название, ибо жители его здравствуют и ныне. Скажем только, что где-то на Кубани. Жил один старичок… Ну как жил – скорее готовился к умиранию. И, как часто бывает в преклонном возрасте, при приближении смерти старых людей одолевают болезни. Некоторые недуги хоть и неизлечимы, но вполне терпимы и благообразны; другие же бывают особо нелюбимы и унизительны – так, что всем пожилым людям кажутся неким наказанием, карой небесной за греховно прожитую жизнь. Наш старичок, однако, по ведомым одному Богу причинам, как раз и стал носителем этой тяжёлой ноши: на излёте своей жизни – обезумел.
Безумие, дорогой читатель, в известном смысле тоже вещь в нашем мире не редкая. Но бывает оно тихим, вполне переносимым окружающими, и агрессивным, от которого всем близким становится крайне тяжело и даже невыносимо. Особенно если болящий душевно ещё весьма здоров физически, бодр и не показывает перспектив скорой кончины.
Вот и здесь приунывшие родственники призадумались: как можно ускорить процесс ухода в мир иной, не нарушая нравственных и гражданских законов?
Надо сказать, в народе давно ходят слухи, что если позвать священника и попросить его пособоровать несчастного, то тот всенепременно умрёт, возможно, в тот же день. Конечно, мудрость народная часто смешивает разные истории, добавляя к ним свои трактовки и опуская из виду частные особенности или характер различных ситуаций, упрощая и мистифицируя предмет до примитивного клише.
Но, как бы то ни было, со священником встретились. Это было в воскресный день, после службы, в уже опустевшем храме, где ещё оставались уборщица, тихо и увлечённо начищавшая подсвечники, да настоятель. Медленно приблизившись к нему, нерешительно, но пересиливая робость, заговорили, забыв или не зная наименования таинства, и обратились прямо:
– Батюшка! Сделайте что-нибудь, сил наших больше нет… Буйствует! – И кратко описали печальную обстановку.
– Да что же я сделаю, я же не психиатр, не психоневролог и не психотерапевт, – ответствовал настоятель местного храма, на всякий случай перебрав все слова с корнем «психо», ибо не знал, какой из врачей занимается лечением душевнобольных.
– Да нет, святой отец! – не унималась родня. – Мы слыхали, что есть у вас какие-то молитвы, после которых человек сразу умирает…
– Отходная, что ли?
– Да, она! Почитайте. Сил наших больше нет!
– Да как же я Отходную буду читать по живому человеку, а он и помирать-то не собирается? Грех ведь!
– Батюшка, родной! Мы слыхали, ты читал, потом маслом мазал – и больной сразу Богу душу отдавал. Помоги, сил больше нет!
– А… а… а пособоровать, хотите, и причастить? – догадался отец-настоятель.
– Ну да, да, пособоровать!..
– Так ведь это таинство служится для исцеления больного, – заметил священник и встретил широко раскрытые от удивления глаза. Вероятно, для вопрошающих это было открытием. Или они вдруг пришли к мысли, что поп по молодости своей не знает того, что им одним известно, и снисходительно, даже с какой-то жалостью бросили взгляд на священника.
– Нет, мы слышали… Хотя если будет и исцеление – пусть будет, – согласились родственники.
– Ну хорошо. Приезжайте утречком к храму, я вас буду ждать. Пособоруем и, по возможности, причастим. Хуже, я думаю, не будет.
Так и порешили.
После того как наступило утро и условия доставки священника к месту обитания болящего были соблюдены, отец-настоятель узнал, что вышеозначенный дедушка только что избил свою престарелую тёщу, девяностопятилетнюю старушку. «Весьма жизнедеятельный больной», – подумал батюшка.
Оба страдальца жили в летней кухне, перестроенной под жилые помещения, разделённые стеной. Старушка скорбно постанывала, а её престарелый зять с видом победителя возлежал в соседней комнате.
Священник впервые был в подобном положении и, к своему стыду, весьма робко вошёл к виновнику недавнего происшествия. Дедушка пребывал в каком-то нервном возбуждении, и батюшке пришлось хоть как-то отвлечь его, переключить внимание от последних событий. Разговор зашёл о предстоящем таинстве, и настоятель поведал о его подробностях, рассказал о Небесном Царстве и невидимых спутниках людей.
Как ни странно, тихая беседа сельского священника успокоила буяна, и батюшка безотлагательно приступил к совершению таинства Соборования. То главное, ради чего был приглашён настоятель, на удивление прошло гладко: ни нервных выкриков, ни обвинений всех и вся на исповеди, к чему священник был уже внутренне готов, не прозвучало.
В общем, день духовной жатвы завершался; батюшку доставили обратно к храму, и жизнь потекла неспешно тем же руслом.
Только вот родня, заказавшая «какую-нибудь молитву», осталась недовольна. Их великовозрастный домочадец жил ещё много месяцев, держа близких в тонусе. Но священнику предъявить было нечего – он отказался брать деньги за свои услуги и, получается, не предоставлял никаких гарантий.
Вот так большой семье пришлось ещё долго досматривать свою родню и нести сей тяжёлый крест, сложить который не помогло даже привлечение сельского священника, по слухам быстро препровождающего тяжелобольных в мир иной.
Есть такое понятие в вере православной, как Великий и Всеблагий Промысл Божий. Это для нас, верующих, и понятие, и явление, и необходимое условие для спасения. Просто нужно понять нам, людям, что Промысл Божий управляет нами, а не мы Им. И как бы ни пытались мы решать свои проблемы, не изменяя образа своей жизни, Он неизменно станет «камнем преткновения» – и сколь сильно мы бы противились, столь же сильно, и даже в троекратном размере, испытывали бы сопротивление, скорби и разрушение всяких надежд и упований, будь то собственное здоровье и благополучие, будь то полезные связи с поручителями и ходатаями. И напротив, опыт подсказывает, что вера, упование и подчинение себя и времени жизни своей Промыслу Божию не посрамляет ни надежд на Него, ни полного препоручения Ему своей жизни – без суетного мудрования и при добром рассуждении.

Нестыковка
А вот ещё история. Некие знакомые одного сельского священника, к которому часто обращались то за советом, то просто любили пообщаться, сообщили ему о необходимости подготовить своего родителя ко встрече с вечностью таинством Соборования и Причастия. Но на этот раз, прежде чем вы, читатель, узнаете этот случай из жизни, необходимо поведать предысторию, без которой не сложилась бы общая картина.
Итак, в некоем хуторе проживал пожилой человек. Сложно судить о его жизни, большую часть которой он, как и многие советские люди, честно трудился, но после каких-то жизненных перипетий стал спиваться. Причин к тому у любого пьяницы множество, нет необходимости их перечислять. Одним из результатов его пагубной страсти явился развод. Это случается часто, когда женщина уже не в состоянии терпеть слабость своей половины к бутылке. Прошло некоторое время, годы и годы… Пока пожилого человека не одолели хвори от частого общения с зелёным змием. Родственники забили тревогу, и поместили его в краевую центральную больницу. Врачи, по всем показаниям, рекомендовали делать операцию, но при этом предупредили, что пациент всенепременно умрёт на операционном столе, и отправили горемыку, как у нас часто говорят, «умирать» обратно домой – формулируя это тем, что им не хочется, чтобы дедушка умер на операционном столе: это, знаете ли, портит положительную статистику больницы.
И вот, с того момента, как наш герой прибыл в свой дом, и начинается, собственно, наша история.
У единственной дочери несчастного возникают по поводу отказа врачей лечить её папу скорбные мысли… Больной живёт один в большом каменном доме, смотреть за ним некому, да и некогда: дочь проживает в другом населённом пункте с мужем и детьми и полностью погружена в семейные заботы. Бывшая жена пациента тоже обитает у родственников и старается не общаться с обречённым на одинокое пьянство супругом. Докричаться до соседей в случае чего отец вряд ли сможет. А родитель, тем не менее, страдает, и сколько ему ещё страдать – одному Богу известно. Самым гуманным исходом из этого мысленного лабиринта было бы позвать священника, который, как рассказывают, мог бы несколько ускорить процесс ухода из этой жизни в вечную. Решения тогда принимались быстро… И вскоре стационарный телефон, установленный в доме, где проживал местный священник, разразился призывным дребезжанием.
– Батюшка!
– Да! А, это вы, N… – узнал по голосу частую собеседницу священник.
Кратко описав события, приключившиеся с отцом, повторять которые излишне, N приглашает священника для совершения Таинства Соборования на тот самый хутор, где доживает последние дни её папа. И всё бы ничего, но священника сильно смущал тот факт, что селение это находилось вне границ его духовного попечения – одним словом, было территорией окормления другого батюшки. И он с досадой думал, что придётся оповестить соседа и испросить дозволения совершить требу, которую ему исполнять не очень-то и хотелось. Было что-то в этой ситуации странное и необъяснимое – то ли навеянное суматохой, то ли ещё чем-то проявившимся, но незамеченным. Только предчувствие духовного лица было тревожным. Всё это приняв во внимание и собрав, как оправдательный аргумент, настоятель пытался отказать в просьбе, но хватка N была мёртвой. Все увиливания и предоставление уважительных причин разбивались о её железную волю.
– Батюшка, только вы! Никто не узнает! Мы хотим, чтобы это были только вы!
Вот так! Пришлось звонить соседу-настоятелю и объясняться. Но и тот неожиданно оказался непринципиальным и легко позволил совершить то, чего совершать нашему священнику не очень-то хотелось. Почему не хотелось? Наверное, дорогой читатель, потому что чувствовалось: никто из близких не ждёт исцеления больного – и не потому, что не верит, а потому, что оно никому не нужно. Вот основная причина грусти сельского батюшки.
Но в конце концов он уступил.
Утром следующего дня священника уже везли к больному. Дорога заняла около получаса. Солнышко припекало правую руку в подряснике через стекло автомобиля, хотелось спать, но этому мешала N, говорившая без устали, и батюшке надо было периодически отвечать:
– Ага!.. Угу!.. Да!.. Ну надо же!..
Мимо мелькал знакомый кубанский пейзаж. Вдоль дороги проносились ряды старых тополей, густые кусты терновника и молодые поросли вербы, телеграфные столбы, железнодорожный переезд, ещё чуть-чуть – и выезд на большой проезжий тракт. Весна! Но птиц было мало; наверное, были заняты и не показывались. Бывает и такое. Но вот уже и на месте.
Выйдя из машины, священник увидел двор перед домом, огороженный когда-то забором, но теперь это скорее было напоминанием о заборе: в ограде отсутствовали целые секции, и отсутствие их было давним, потому что и на земле уже не лежали останки досок. Во дворе, перед летней кухней, суетилась какая-то женщина.
«Вероятно, бывшая жена», – подумал батюшка.
«Почему не рядом с больным?» – размышлял священник. Он поздоровался и спросил:
– А почему вы не в доме?
– Ох, батюшка, я покойников боюсь! – ответила женщина.
– Так он же ещё живой! – возразил настоятель, но ответа не получил, кроме пожимания плечами. Священника осенила неожиданная мысль: «Ого! Какая дальновидная и предусмотрительная женщина… Если бы она была в доме, а он возьми да умри – это же ужас какой-то… Одна, и рядом труп!»
В доме было пусто, минимум мебели. Но дом был большой – если бы это были восьмидесятые годы прошлого века, он считался бы весьма богатой постройкой. Высокий цоколь и каменные ступеньки, ведущие к парадному входу, прихожая, отделяющая комнаты, зал и спальни с высокими потолками. В одной из таких спален, предназначенной для ребёнка, лежал больной – отправленный заботливыми докторами для тихого умирания домой. Вид его был измождённым, тело казалось сильно загорелым или просто чёрным от интоксикации. Пациент, похоже, и вправду был близок к смерти.
Поприветствовав его, священник объяснил мужчине суть таинства, после чего немного приободрённый – неизвестно, что думавший до этого – дедушка приготовился к участию в нём… То есть сел.
Таинство проходило спокойно: священник читал молитвы, отрывки из Евангелия и помазывал болящего освящённым маслом. Когда очередь дошла до исповеди перед Причастием, построение её и суть особенно объяснять не пришлось, к немалому удивлению батюшки. По большому опыту священнику приходилось иногда подсказывать и задавать наводящие вопросы, помогая исповедующемуся и чуть ли не исповедуя грехи вместо пациента, который зачастую, увы, и понятия об исповеди не имел. Но тут мужчина чётко и прямо, совершенно осознанно рассказывал о своих падениях в течение всей печальной жизни – снова удивляя батюшку. После чего благоговейно принял Святые Дары и только затем лёг.
Больного было жаль. Грустно от сознания полного одиночества несчастного, родные которого ждали от него только одного-единственного события. А ещё от бессилия в этой ситуации. Врачи и их решение, бывшая супруга, суетливо маячившая возле дома, родная дочь, позаботившаяся о папе вызовом священника, – всё одно к одному, к печальному завершению, которое никакими человеческими усилиями, по всей видимости, уже не остановить.
Но, как бы то ни было, таинство было совершено. Да и что можно было ещё сделать? Оставалось положиться на волю Господню и только ждать.
Сельский батюшка отправился в обратный путь.
После этой поездки прошло дня три. Настоятель погрузился было в обычные заботы. Молодая семья, подрастали дети, надо было и приходом заниматься. Повседневные дела как-то затмили собой память о том печальном событии. Но вдруг зазвонил телефон. Знакомый голос снова требовал священника. По прежнему опыту осознавая, что избежать исполнения требы не получится, настоятель без особых колебаний согласился. На этот раз дочь просила причастить отца перед отправкой в краевую больницу.
«Странно, – подумало духовное лицо, – там ведь боялись и не хотели, чтобы пациент умер на операционном столе… Чего же передумали? Или к ним обратился кто-то настойчивый, кому не удалось возразить?»
Но что решат все эти домыслы? Помыслив так, священник отправился причащать горемыку.
Проделав уже знакомый путь и приблизившись к дому, он с изумлением увидел карету скорой помощи, стоявшую во дворе. Если бы забор уцелел, ей бы не удалось встать так близко.
Больной всё так же лежал в одиночестве, всё в той же комнатушке, на той же мятой, без простыней постели; правда, одет был уже поопрятней.
Причастие болящего по времени весьма неутомительно… Да и на исповеди заминок не было. Приобщив мужчину Святых Таин, надо было возвращаться. Простившись с ним и благословив, батюшка вышел из дома. Отойдя шага три от парадных ступеней, священник увидел, как в дом тут же, весьма спешно, вошли медики с носилками, а ещё через минуты три они уже грузили пациента в скорую. Задние двери захлопнулись, и машина повезла больного к операционному столу.
Духовное лицо вздохнуло, ещё раз благословило уезжающего горемыку и поспешило восвояси.
Прошло больше недели. События с несчастным уходили в прошлое. Но неприятный осадок в душе священника всё ещё оставался. Было ощущение, что он поучаствовал в чём-то не совсем добром и хорошем. Единственным утешением была уверенность, что Господь Сам всё устроит… Но осадочек оставался. А ещё было любопытно, чем же всё завершилось. Наверное, читатель, особенно если он молитвенный, согласится со мной: иногда человеку верующему интересно узнать, а действенна ли его молитва, внял ли Господь его немощным воздыханиям? И это желание нормально, как и любой интерес увидеть плоды своих трудов. Вот и здесь наш батюшка задался этим же вопросом: как там болящий? Если скоропостижно отошёл в мир иной, то отчего же не зовут? И вот это-то любопытство и заставило батюшку взять трубку телефона и как можно осторожней спросить родных несчастного.
В трубке он услышал всё тот же голос, но с нотками какого-то раздражения.
– Как там ваш папа? – робко спросил сельский священник.
– Да что, уже дома!..
– Привезли, что ли? – спросил отец, думая, что снова несчастному отказали.
– Приехал вон на автобусе… – ответила дочь.
– Сам? – спросил священник.
– Да, сам! – ответил с досадой голос.
Батюшка растерялся, не веря своим ушам.
– И что сейчас делает? – спросил настоятель, думая, что больной в постельном режиме восстанавливается после операции.
Но услышал другое:
– Что делает? Пьёт… – ответила дочь и положила трубку.
Отец N, повесил трубку телефона и долго, задумчиво смотрел в окно за которым кипела обычная сельская жизнь.
Удивительное дело. Ведь после соборования и причастия, когда человеку простились все его грехи, Промыслом Божиим было решено оставить его ещё в этом мире. Но не затем же, чтобы тот продолжил пьянствовать? Конечно, нет! Но тогда зачем?.. Возможно, чтобы близкие перестали ждать смерти родного им человека и прилагать усилия пусть не прямые, а под благостным видом, что бы ускорить приход часа отшествия больного и облегчения своих трудов, приглашением священника с пожеланием совершения Таинства елеосвящения. Но не для исцеления несчастного, а для его скорейшего упокоения, словно «ангела смерти»,  а научились быть кто заботливой дочерью, а кто и супругою, простив все причинённые обиды. Вот так, вопреки всем ожиданиям, человек не встретился со смертью, а получил и сам для себя второй шанс и близким дал повод исправиться.
Дивны дела Твои, Господи!

Надежда
Давным-давно в нашем маленьком городе жила одна женщина. Совсем ничем не примечательная, даже можно сказать обыкновенная. Внешность её тоже была неприметной: не красавица, но и некрасивой назвать было трудно – чуть выше среднего роста, плотного телосложения, но не тучная. В общем, типичная кубанка, каких у нас в каждой станице или хуторе в преизбытке. Работала на Крымском консервном комбинате, как десятки тысяч таких же советских женщин. Единственное, что выделяло её среди сверстниц, – это характер. Черты его скорее походили на мужские: сильная воля, немногословность, настойчивость и невероятное трудолюбие. Вероятно, читатель согласится со мною, что при сем перечне добродетелей трудно сыскать единомышленников, подобных себе. Вот и у неё по жизни подруг практически не наблюдалось. Она жила без мужа, воспитывая единственного сына, – воспитывая мудро: не потакая, но и не ограничивая развития в нём личных дарований.
У жизни много коллизий. Ведь сколько людей – столько и судеб, и каждому изливаются благословения, и с каждого испрашивается ответ по мере облагодетельствованных свыше талантов. Жизнь нашей героини, признаться, ничем не выделялась особо, ибо в городке, где она проживала, были и более сильные женщины, чьи фотографические карточки красовались на районной Доске почёта – свидетельнице трудовых свершений местных ударниц.
Но внимание наше привлёк следующий эпизод её жизни.
Будучи уже в возрасте, но не в глубокой старости, еле дождавшись весны, она принималась обрабатывать свой маленький земельный участок. Это была ещё одна её особенность. На Кубани многие огородничают, но так любить ухаживать за своими зелёными питомцами могла далеко не каждая. Сын часто помогал ей в этом деле и рассказывал друзьям о маме с глубоким благоговением.
– Она даже свой собственный сорт томатов вывела, – говорил он.
И угощал приятелей четвертинами закатанных помидоров, потому что те в целом виде не пролезали в банки из-за своих размеров. Да и закрывать их она была большая мастерица. Всё было в меру: и соль, и сахар, и уксус. Но было что-то ещё необычное в её закатках, что придавало особый вкус. Может, какая зелень, или приправа, или свойство особого, ею выведенного сорта.
Одним словом, женщина была безмерно увлечена земледелием, так что считала это одним из самых важных для себя занятий. Впрочем, никто по этому поводу с нею и спорить не дерзал.
Но вот однажды разразился холодный ветер. А время предполагало посадку томатов. Такие погодные сюрпризы нередки в наших краях, и в подобных случаях люди либо кутаются в тёплые одежды, либо вовсе сидят дома, попивая горячий чай. Но это не про тётю Надю, ибо так звали нашу героиню. Процесс посадки не остановить, как не остановить и полную энергии Надежду, спешащую уложиться в срок. Ведь, как здесь говорят: «День год кормит». Мобилизовав все свои силы – в том числе помощь уже взрослого единственного сына, – она устремилась к выполнению своей огородной задумки, то и дело подбадривая сына. По-видимому, начав при свете дня свою работу, она замедлила и к вечерней прохладе не всё успела завершить и, находясь в трудовом азарте, пренебрегла и ветром, и холодом, и тревожными замечаниями своего взрослого чада, и сигналами собственного тела… «Кто же знал, что ухо продует? Эка мелочь, справимся…» – думала тётя Надя.
Наконец поставленная задача была выполнена. Хотя за это пришлось поплатиться воспалением слухового органа и дискомфортом, особенно по ночам.
Прошла неделя, затем другая. Сын Надежды метался в поисках лекарств и народных средств, пытаясь облегчить мамины страдания. На советы обратиться к доктору она привычно отмахивалась, потому что за всю жизнь обращалась к ним только единожды – во время родов своего единственного утешения. А теперь он хлопотал вокруг неё, и, хотя она испытывала острую боль, ей было приятно видеть себя окружённой его заботой.
Прошёл примерно месяц. При всех стараниях отит не уходил. Боли усиливались, как и тревога за болящую. Этою-то тревогой сын нашей Надежды часто делился со своим другом детства, а ныне сельским священником. Оба вздыхали, понимая, как трудно в чём-то убедить суровую маму. Но когда ей стало совсем туго, сын, уже невзирая на мамины протесты, вызвал скорую и показал её врачу.
Вот тут-то и было услышано страшное слово «менингит» и подозрение на онкологию. Медикаментозное лечение положительного результата уже не давало, и наша героиня таяла на глазах.
Однажды, где-то в середине осени, к знакомому батюшке примчался его друг и спросил:
– Можно ли причастить и пособоровать мою маму?..
– Можно, конечно, а когда? – спросил опешивший священник, потому как день за окном уже клонился к вечеру.
– Сейчас, если можно! Мама совсем расхворалась, и, боюсь, стала совсем плоха!
– Поехали! – ответствовал духовный друг, и они пустились в дорогу.
Все приготовления, звонки городским священникам, дабы разрешили воспользоваться облачениями и другими принадлежностями для совершения таинств Елеосвящения и Причастия, были как в тумане. Надо было поспешать к страдалице.
Вот и дом. Он был обнесён ветхим забором, за которым располагались небольшой огородик и сад. В глубине стоял ухоженный глинобитный дом, каких множество по кубанским станицам, – ничем особо не примечательный, разве что в нём находилась болящая, требующая духовного напутствия.
Она лежала в одной из немногочисленных комнат, укрытая лёгким пледом. Поздоровавшись и быстро оценив её состояние, не тратя времени на разговоры, священник приступил к делу, на которое был призван.
Во время чтения молитв канона Надежда вдруг села. Сын не посмел препятствовать матери, а только придержал её покачивающуюся слабую фигуру. Вот батюшка начал чтение Апостола и Евангелия с последующими прошениями, молитвами и помазанием святым елеем. Женщина встала и выпрямилась, попросила подать ей платок и помочь покрыть голову. Так, опираясь на спинку стула, тётя Надя простояла всё двухчасовое таинство. «Настоящая кубанская казачка», – подумал тогда батюшка. В момент Причастия, во время исповеди, она уже не могла говорить, но кивками головы давала понять, что совершала или не совершала в течение всей своей жизни. По совершении Причастия сын помог ей снова лечь и отвёз друга в церковь, откуда вновь помчался к маме.
Вскоре он позвонил и сообщил, что через пятнадцать минут после отъезда священника его мама умерла. Так совершилась христианская кончина и завершилась ещё одна достойная жизнь.
Удивительно то обстоятельство, при котором всё складывалось и совершалось. При усугублении недуга – как могла прийти мысль о совершении Таинства человеку, занятому лечением своей матушки? Ведь далеко не каждый, к сожалению, вспоминает о том в череде поисков необходимых лекарств или хлопот, связанных с осмотром врачей. Что побудило вызвать батюшку именно в тот день и час, который оказался последним? И наконец, откуда берутся силы у умирающего человека стоять во время чтения Священного Писания, во время исповеди и приобщения Святых Христовых Таин? Может, сила её имени – Надежда, а может, и более могущественная, неведомая многим Сила. Постарайтесь сами ответить на эти вопросы. Главное, дорогой читатель, чтобы ответы ваши были верными. Ведь от них напрямую зависят и ваша счастливая жизнь, и ваше спасение.

Соломинка
Эту историю я услышал от одного батюшки, которого знаю давно, можно сказать, с детства. Она запечатлелась в памяти, врезалась в душу чувством тревожного ожидания и искренней надежды. Впрочем, судить о ней вам, дорогой читатель, я же лишь донесу её до вашего рассуждения.
Однажды при встрече — не припомню уже, в храме или где-то рядом — отец Феофил поведал мне эту историю.
— Просьба была неожиданная, — начал он. — Не то чтобы я растерялся или оробел, но в глубине души почувствовал какую-то авантюрность этой затеи.
Началось всё с телефонного звонка. Звонили из свечной лавки, и знакомый голос дежурной оповестил меня о просьбе совершить таинства Соборования и Причастия в отделении реанимации местной больницы. Просьба исходила от родителей тринадцатилетней девочки, которая находилась там в крайне тяжёлом положении. Мать рассказала мне вкратце, как могла, о сложной, запущенной форме онкологии у дочери. Девочка, прямо говоря, умирала и, конечно, не знала о своём положении. Родительница, на первый взгляд, не принадлежала к людям воцерковлённым или даже околоцерковным и, по-видимому, выполняла чей-то совет — позвать священника, в смутной надежде на вмешательство свыше. Я же взирал на эту ситуацию как ремесленник: закажут — сделаем, не особенно задумываясь над удивительным хитросплетением судеб, уготованных нам Великим и Всеблагим Промыслом Божиим.
Но дело оказалось непростым. Реанимационное отделение — место особого режима, где борются не только с недугами, бактериями и вирусами, но и с посторонними, даже если эти посторонние — близкие родственники.
Два дня мы не могли попасть в палату к болящей: там беспрестанно хлопотали строгие врачи. Тогда мы решили прийти до начала рабочего дня, то есть очень и очень рано, и, к счастью, достигли желаемого.
Было непривычно пусто, и странное чувство охватило меня: грусть от предстоящей встречи смешивалась с тихим торжеством оттого, что мы никому не мешаем и никто не потревожит нас.
Передо мной лежала девочка под белым одеяльцем. От её рук тянулись тонкие трубочки, вставленные в катетеры. Позади кровати и по бокам тихо гудели какие-то приборы, рядом высился металлический штатив для капельниц. В палате стоял стойкий запах больничных препаратов — не то спирта, не то хлорки.
Меня разглядывали большие, любопытствующие глаза с распахнутыми ресницами, обрамлённые следами болезненной усталости на бледном овале лица. Цвета волос я не запомнил, да и разглядывать её было неудобно и некогда: в любую минуту могли войти доктора, и наша встреча была бы свёрнута.
Поэтому, не теряя времени, я бодро и деловито, положившись на помощь Божию, приступил к таинству. Молитвы текли спешно, но со вниманием, без лишней суеты. Наконец настало мгновение исповеди и самого Причастия, и мне, уже немолодому священнику, вдруг передалась отчаянная надежда матери на чудо.
«Вот, — думалось мне, — маленькая лжица опустится в Дарохранительницу, красный плат прикоснётся к устам отроковицы, стирая следы Причастия, и пациентке вдруг сделается легко и радостно». От этих фантазий меня объял непонятный трепет, похожий на прикосновение страха.
Но лицо девочки вдруг стало странно подёргиваться, тело начало отвечать конвульсивными движениями. Левая рука, будто сама по себе, взметнулась вверх и застыла в неестественном положении. Девочка испуганно смотрела на мать огромными глазами и с волнением спросила: «Мама, что это со мной?»
Мне по долгу службы иногда приходилось видеть умирающих, и симптомы приближающейся смерти были знакомы. Меняющаяся частота дрожи телесных членов, хриплое дыхание умирающих — всё это следствие разрешения души от уз бренного тела. Но наблюдалось это, как правило, у людей, прибывающих уже в глубокой коме, в бессознательном состоянии.
Здесь же, при ясности ума и в полном сознании больной, я впервые увидел, как душа, снабжённая залогом вечности, уже готова покинуть тело ребёнка, который не подозревает и не осознаёт этого. И лишь бесконтрольные движения тела смутили и испугали её.
В это время в палату вошла делегация врачей, начинающих плановый обход, и нас попросили немедленно удалиться.
Мы уходили быстро, будто спасаясь от ответа на незаданный вопрос. В тот момент мне ничего не хотелось говорить матери девочки. А несколько дней спустя в церковной лавке мне сообщили, что юная пациентка умерла на следующий день после нашего посещения.
С одной стороны, эта история глубоко печальна, ведь все мы любим жизнь, так, что даже мысли о неминуемой кончине, нам чужды, неприятны и даже оскорбительны. Но есть и другая сторона. Человек, отягчённый смертельным недугом, обещающим мучительную кончину, причастился вечной жизни через Таинство Причастия, облегчил и очистил душу в Таинстве Покаяния. Избавился от уз, удерживавших его в этом мире, и легко, как мотылёк, вспорхнул в мир иной. Та самая последняя соломинка и сработала во спасение души — тогда, как мы думали лишь о целостности того, что видим телесными очами.
«Господу всегда виднее, что; следует спасать в человеке в первую очередь», — вздохнул отец Феофил, окончив свой рассказ.