Глава 1. Сон Любови Ивановны

Глава 1. Сон Любови Ивановны

     Снова этот запах. Тягучий, сладковатый аромат расплавленного воска, жжёного сахара и пыли, которая, казалось, веками оседала на тяжёлых бархатных кулисах.

     Любовь Ивановна стояла на сцене. Свет рампы был таким ярким, что слепил глаза, превращая зрительный зал в чёрную, бездонную пасть. На ней было тесное, расшитое серебряными нитями платье. Корсет так сдавливал рёбра, что дышать можно было лишь поверхностно,  короткими вдохами. Она должна была сказать реплику, она знала этот текст наизусть, но изо рта не вылетало ни звука. А вместо аплодисментов из темноты зала послышался гул. Гул нарастал, превращаясь в треск.

     Люба подняла глаза и увидела, как потолок театра идёт трещинами. С лепнины сыпалась известь, огромные фрески, изображающие античных богов, вспучивались и отваливались целыми пластами, обнажая почерневшие, обгорелые балки. Здание рушилось прямо на неё, но она не могла сдвинуться с намеченной мелом отметки на полу…

     — Люба! Любочка, ты где?

     Она резко открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, виски пульсировали тупой, ноющей болью.

     Над ней склонился Андрей. Его тёплая, тяжёлая ладонь лежала на её плече. В спальне было сумеречно. Плотные шторы с рисунком «павлиний хвост» не пропускали ранний ярославский рассвет.

     — Опять? — тихо спросил муж. В его голосе не было упрёка, только усталая тревога.

     Любовь Ивановна провела дрожащей рукой по лицу. Ладонь была влажной. Ей было сорок два, она была женщиной миловидной, с мягкими чертами лица и русыми волосами, которые сейчас сбившимися прядями липли к шее. Она привыкла быть хранительницей спокойствия и для музейных посетителей, и для мужа. Но эти полгода… Эти полгода она боялась закрывать глаза.

     — Снова театр, — выдохнула она, садясь на край кровати и поджимая ноги к себе, словно ей было холодно. — И снова всё рушится. Андрюша, мне приснился пожар. Нет, не пожар… то, что бывает после. Обгорелые стены. Разбитые окна, в которых видно небо. И я стою посреди этого… в сценическом платье.

     Андрей вздохнул, потёр лицо и поднялся, направляясь на кухню. Из-за стены вскоре послышался знакомый звук кофемолки.

     Люба встала и подошла к окну. Они жили в самом сердце города, в доме с высокими потолками и лепниной, всего в десяти минутах ходьбы от Волжской набережной. Она раздвинула шторы. Над Которослью стелился густой, молочный туман, а купола Успенского собора уже ловили первые, робкие лучи солнца.

     «Полгода, — думала она, глядя на пробуждающийся город.  — Ровно полгода, с тех пор как в музей привезли на реставрацию ту самую коллекцию из закрытых запасников.»

     Как искусствовед, она знала: сны — это часто просто переработка мозгом визуальной информации. Но как объяснить, что она, никогда не игравшая в театре, во сне помнит эту сцену? Помнит скрип половиц под ногами, запах грима, помнит, как зовут её партнёра за кулисами? И почему руины, которые она видит после, так пугающе похожи на фундамент первого, ещё деревянного театра Волкова, который сгорел дотла в восемнадцатом веке?

     — Кофе готов, — донёсся из кухни голос Андрея. — Сегодня у тебя группа из Москвы?

     Люба вздрогнула, возвращаясь в реальность. Да, сегодня. Экскурсия по залу русского искусства XVIII–XIX веков. И, кажется, ей предстоит рассказывать о портрете неизвестной актрисы, который висит в самом тёмном углу экспозиции.

     Она посмотрела в зеркало. Блондинка с испуганными серыми глазами смотрела на неё в отражении.

     — Да, — крикнула она в ответ, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сейчас оденусь.