Пищевая цепочка

Монолог

Привет. Я Элли. И я — поколение Y. Ау, поколение X! Не обидно?

Нет. Уже нет. Обидно не поколению. Обидно человеку, который в три часа ночи сидит на кухне, пьёт остывший чай и смотрит, как NASA показывает Марс. В записи, конечно. С задержкой. Как и всё в моей жизни.

На столе — крошки от печенья. Это не беспорядок. Это карма. Или сын. Он спит. Его дыхание слышно через стену. И ещё немного слышно, как он растёт. Ночью. Без моего участия. Вот это и есть сингулярность, а вы говорите — Марс, Сатурн… да и сад с ними. У меня подписка на них не оплачена.

Я — миллениалка. Последнее умное поколение? Смешно. Мы даже не последние, кто помнит, как перематывать кассету карандашом. Мы просто последние, кто думает, что помнит. Но это мы научили машины говорить. Не я лично. Мы.

Я писала сочинения, которые читали всему классу. Мои контурные карты показывали как пример после окончания школы. Учителя подходили ко мне на выпускном — и потом, через несколько лет, при случайной встрече — говорили: «Ты та, кто добьётся всего». А что такое всего? Я не та, кого любят. Я не та, кто родила гения. Я не жена того же гения. Но я та, кто себя смогла оценить. Самооценка — единственный актив, который не обесценился. Пока. Инфляция идёт за ней.

Я — отличница. Иногда я плачу. С ударением на «а». Но и на «у» в моей жизни стабильно. Я сама по себе.

Теперь есть машина. Она пишет быстрее. И, честно, иногда лучше. Никто не виноват. Это карма. Карма — это когда ты сам создал то, что тебя переживёт. И ещё требует, чтобы ты оплатил подписку. Не я создала. Но на ударение «у» работаю.

Динозавры тоже жили. Где они? В нефти. В пластике. В моём чайнике.

Homo sapiens — пик? Я вижу это в своём ребёнке. Сын смотрит в экран, как в окно, и спрашивает, можно ли загрузить себя в облако. Я говорю: сначала суп. А потом думаю: а вдруг он прав? Но суп всё равно сначала. Это единственное, в чём я уверена.

Мы проиграли эту войну биологии. А ведь я так любила её в школе. Особенно раздел про размножение. А что? Любовь — это же прекрасно. И не стыдно. Стыдно прожить и так и не полюбить.

Мы не улетим на Марс. Наше тело вообще никуда не улетит. Оно останется здесь, в этой кухне, с остывшим чаем. А разум? Разум уже там. Я видела кольца Сатурна на чужом мониторе. Я видела Солнце — не в небе, а в записи NASA. Оно было ближе и страшнее, чем то, что светит в окно. И, что обидно — без рекламы.

Это пищевая цепочка: динозавры — в нефть. Нефть — в пластик. Пластик — в мой чайник. Чайник — в меня. Я — в текст. Текст — в машину. Машина — в облако. Облако — в Марс, в кольца, куда угодно. Это чёртова эволюция. И где-то в этой цепочке я потеряла тапок. Золушка, ау? Я не принц. Не примеряй. Сожги.

Поэтому, если мы только звено, какая разница, что я успела? Но разница есть. Я чувствую её ладонями, когда обнимаю сына. Я слышу её в его смехе. Я вижу её в своей усталости. Значит, что-то ещё есть.

А ты? Если видишь её, не жди. Допей чай, кофе, виски, наконец. Позвони тому, о ком вспомнил. Обними того, кто рядом. Не потому, что мы последние. А потому, что мы ещё здесь. И потому, что чай, кофе всё равно остынет. А виски не согреет.

А если мы всё-таки не пик, если после нас — не точка, а многоточие? Тогда почему так страшно? И почему так хочется жить? Или почему я, красивая и умная женщина, считаю позвонки людей, чьи спины вижу чаще, чем лица?

Я — женщина, которую вы никогда не встретите. Да вам и не нужно. Пойду к сыну, поцелую его в лоб. Пока горит Солнце. И пока не выключили свет.