Opus Dei о моей масонской литургии

Работа представлена в Исследовательской Ложе «Этьен Морин и Генри Эндрю Френкен у Источника Знаний» №2 (юрисдикция Смешанного Верховного Совета России). Зодческая с.: Татьяны К.: по 1°

«Все круги на воде разошлись, и звенит тишина; всё похоже на сон, где мы ходим сквозь холод на свет. Я кричу тебе громче всех тех, кто всплывает со дна; я пришёл сюда дать тебе радость, когда её нет…»
© Магелланово Облако
Ночь и близкий рассвет, лето и зимнее время отмеряют круговой бег земной тверди вокруг вечного Света. В летнее солнцестояние мы вновь зажигаем благословенные огни, как бы напоминая себе самим: видимая жизнь — это Свет, разложенный на спектры через призму совершенных граней удивительного кристалла; вечный блеск нашего Солнца, иных далёких светил, которых в этой жизни нам точно не суждено достигнуть.

За темной половиной года обязательно последует светлая, от весенних капелей недалеко до наледей осени, разукрашенные костры Летнего Солнцестояния обязательно отразятся в мерцании рождественских свечей; мир стар, но бессмертен.

В сентябре очередной масонский год вновь начнёт свой благословенный бег; осенью формы, задуманные Вольными Каменщиками, приобретут скульптурные очертания. В летние дни, склоненные зноем, цветы живо колышатся, будто набросанные мазки на полотне материи, а деревья полнятся жизнью и клеточным соком; фрукты вялые, но ближе к сентябрю они обязательно дозреют. В осени вызревают и в пламени солнечного света плоды погрузятся, приготовится всякий земной плод, будучи землею испытанный...

Если весна мне представляется художником, сплетающим абстрактные краски из впечатлений солнечного света, то осеннее время — деятельным строителем, высекающим из камня совершенные очертания и строгие формы, что складывает их один к одному. Но каждое строение сохраняет воспоминание о своём происхождении; о том, ради чего оно было задумано и какой цели служит.

Масонство движется в ритме нашего мира — вслушивается в его пульс, вместе с каждым Братом или Сестрой учится чувствовать его биение в восторге собственного сердца.

Первая Великая Ложа в Англии была учреждена 24 июня, в день Иоанна Крестителя, поскольку Иоанн Креститель считался покровителем каменщиков в континентальной Европе в средние века. И в ирландских записях, и в бумагах английских лож «Древних» сохранились сведения, что собрания проходили дважды в год — на летнего Иоанна, 24 июня, и на зимнего, 27 декабря. В эти сроки ставили нового Досточтимого Мастера — руководителя Ложи. Не для удобства и не совсем для торжества, а потому что в самом устройстве года есть два поворотных узла, два дыхания. Одно на разбег, другое — на возврат, подобно тому, как свет разделяются на собственно сияние и горящее пламя. И человек, берущий бразды правления, должен быть введён в должность не по календарю, а в согласии с самим движением светила.

Два срока в году — не более и не менее. Летом — когда всё в силе, зимой — когда сила собирается изнутри. И каждый масон, начиная ритуальное собрание, тем самым не отделяет себя от общего хода, а напротив — входит в него, как входит река в своё русло. Работы символической Ложи также следуют за солнцем: они начинаются в полдень и завершаются в полночь. Это напоминание: жизнь Вольного Каменщика должна быть непрерывным трудом, обработка своего камня — ежедневной; от первой зари до последнего луча ближайшей к нашей планете звезды.

Долгота дня становится геометрией духа: она учит, что свет не даётся как нечто готовое, но стяжается; не нисходит разом, но открывается чрез правомерное восхождение по пути. Так тихо и держится эта традиция, с той внутренней достоверностью, которую даёт лишь привычка сверяться с неумирающим солнцем.

Всякий свет исходит от Востока.

В солярной традиции масонства солнце почитается не как идол, но как символ — видимый образ того великого Света, что правит и небесами, и сознанием человека. Восток же, откуда этот Свет исходит, — место научения, обновления и правильного начала.

Обратившись в действие, этот свет — который приближенно мы называем Разумом — обратившись в действие, устремляется в мир видимых форм, на Запад — где исчезает в суете толпы либо остаётся жить в веках, пережив мириады суетных мыслей и скороспелых истин. Наш Храм, который приуготовлен к преломлению этого света, как и всё сущее во Вселенной, подчинён строгому Закону, который мы постигаем иносказательно. В этом Храме есть двери, ступени, окна; его своды держатся на колоннах и опорах. Чувства бродят вдоль балюстрад его рациональных построений; истина таится в алькове памяти; любовь заполняет неф сердца; мысли скользят по шахматному полу меж чёрных и белых клеток. Кровлей нашему Храму служит звёздное небо, и мы следим за движением светил, запоминая их таинственные тропы в бездне космической выси.

Всё — символ. Так сказано каждому в день его принятия в Ложу. Если Искусство — а масонство и есть Королевское Искусство! — не сводится к простому повествованию или внешнему подобию, оно неизбежно становится символом. И тогда оно решает ту же задачу, что и талисманы средневековых магов — те сложные, исписанные тинктурой дощечки, требующие ежедневного созерцания и хранения в тайне. Потому что в этих красках, в этих очертаниях была запечатана частица Божественной Сущности.

Через множество лет моего пребывания в масонском Братстве я все же постараюсь выделить вехи, по которым возможно отыскать особые пути. Пути, следование которым содержит в себе риск не вернуться обратно теми, кем вы когда-то являлись; ведь умение видеть иное, талант к пониманию меняет вас, и меняет все вокруг. Среди миллионов тех, кто исповедует веру в Творца или хотя бы в существование духовного, лишь несколько, возможно, сумели сделать Его реальностью. Причина этому крайне проста: человек не способен выйти за границы собственного восприятия. Его Бог всегда ограничен тем, каков он сам. Бог непостижим для человеческого ума — мы улавливаем лишь то, что способны вместить. Воображение не может воспарить выше привычного горизонта, а там, где кончается воображение, начинается подлинное Бытие Бога — туда человеку, не подготовленному должным образом, не прорваться.

Воистину, чтобы встретиться с иным, нам следует отпустить те ценности, в которые мы верили непоколебимо, и привычные фильтры восприятия; но вместе с этим — сочетаться и с удивительной гармонией и подлинной практикой целостной жизни, и с духовной силой, потрясающей все естество, и подлинной красотой.

Если мы желаем проникнуть в серьёзные глубины духовной работы, одного интеллектуального любопытства явно недостаточно. Оно откроет нам лишь внешнюю оболочку. Подобный путь — это не столько предмет изучения, сколько способ существования. Без элемента преданности и жертвенности ключ не повернётся в Храме Мистерий. Если мы подходим к этой духовной науке не так, как подходили посвящённые древности, нам не суметь в ней того, что находили они. Недостаточно стремиться к её тайнам как к награде за труд. Мы должны жить ради неё — так, как живут ради высокой идеи. Только одно побуждение способно провести нас через лабиринт астрального опыта: стремление к Свету на пути духовного развития, завершающемся Божественным союзом. Такой была цель Мистерий в их благороднейшей форме.

Найти свою собственную дорогу, ведущей из склепов наших предков к ослепительной высоте — задача жизни каждого человека, и об этом особенно говорит масонское делание. Тем, в ком истина ещё не стала живым огнём, необходимы умозрительные формы в качестве указателей на пути. Но большинство, лишённое внутреннего зрения, видит лишь гладкую поверхность; не имея истины в себе, невозможно распознать её в образе. Поэтому масонские символы навсегда останутся сокрытыми для тех, чьё сердце пусто, — даже если им предложат сотню толкований.

Это узкая дорога, о которой нам еще предстоит узнать, неумолимо ведет путника посреди ловушек эгоцентризма и равнодушия, стяжательства, жестокости, гордыни и даже неуверенности в собственных силах; но все же нечто прекрасное, созданное человеком для человека — например, шедевры семи свободных искусств или пламенная жизнь во благо ближнего своего — способны возвратить нам веру в более высокое, чем в способность вести счет дням обыденности. На протяжении веков человек пытался разрешить эту дилемму; одной ногой он пребывал в созерцании или сотворении Божественного, а другой — в суете повседневности; один вздох посвящая Вечности, а иной — трудам нынешнего дня. И вот, сочетая мужество Прометея и нежность Клементины подобно тому, как медные столпы J.: и В.: подпирают притвор Соломонова Храма, — нам открывается возможность сделать шаг вперед и начать достойную жизнь, соответствующей природе человека — «по образу и подобию Божьему».

Возможно, читатель спросит: «Как возможно стать подобным Богу, Которого никто не знает и не видел?». Но задающий этот вопрос пытается совершить второй шаг до первого. Основа внутреннего пути — установление живого отношения с Богом, понимаемого масонами как Великий Архитектор (Строитель) Вселенной. Суть внутренней работы — перевести Творца из далекой абстракции в область реальности; обратить Его в Того, с Кем можно соотносить себя: как Творца или как Хранителя, как Прощающего, как Судию, как Друга, как Отца, как Мать, как Возлюбленного. И в каждом из этих обличий следует поставить Его пред собою и начать осознавать сии отношения так, чтобы они не становились бесполезными играми разума, а стали живой Евхаристией.

Сначала надлежит сделать Бога реальностью для себя — и тогда Он обратит человека в истину, облекая в свое небесное достоинство.

Этот мотив не нов; он постоянно всплывает в мистериософских текстах. Мы встречаем его и на орфических скрижалях, обращённых к стражам источников Мнемозины: «Мой род — небо (;;;; ;;;;; ;;;;;;;;), и вы также это знаете. Меня томит и поглощает жажда». «Я сын земли и звездного неба. Небо — мой род» (Lam. Petelia). — «Я из вашего прекрасного рода. Но Мойра и блеск молнии меня свергли и иссушили» (Lam. Thurii, II). В наших ритуалах это провозглашение обретает ключевое, фундаментальное значение: оно представляет собой не что иное, как глубинное отождествление с небесными сущностями, в сферу которых посвящённый сумел проникнуть.

Только когда человек касается глубочайших слоёв собственного внутреннего влечения, он начинает различать камни, которыми вымощена его дорога. Вслушиваясь в эту тишину внутреннего созерцания — хрустальную, почти осязаемую, — и ощущая Свет, разлитый в пространстве, он вдруг поднимает взгляд и замечает: на шахматном полу почти никого не осталось. Тех, кто кичится внешними регалиями; тех, кто принимает человеческое за Божественное, кто оказался «слишком лёгким» — Страж отсекает своим «procul este, profani!». А тех, кто идёт к восходящему Солнцу с непокрытой головой и босыми ступнями, кто жаждет только одного — Света, — Страж пропускает, и Дева Алхимия сама указывает им путь.

Масонский орден — это не общественная организация в обычном смысле. Это содружество людей, избравших путь изучения и практического применения мистических принципов и сакральных ритуалов. Его члены должны быть философами, мудрецами и людьми с ясным умом, добровольно связавшими себя клятвой перед Алтарём; той клятвой, что мир станет добрее, мудрее и счастливее благодаря их достойно прожитой жизни. Однако те, кто проходит между колоннами ради престижа или выгоды, суть осквернители. Пусть в глазах мира они и успешны, но в глобальном измерении они отщепенцы, отторгнувшие себя от подлинного ритуала, чья суть — самоотречение и альтруизм, чьи работники оставили не только материальные блага, но и саму память о себе. В одном из гностических писаний сохранились суровые слова Иисуса, обращённые к ученикам, которым он открывал Знание: «Проклят всякий, кто променяет сие на плату, на пищу, на питьё, на одежду или на что бы то ни было подобное». Вслушайтесь в них всем сердцем, ибо жизнь будет снова и снова искушать вас именно такими соблазнами.

Моя попытка взглянуть на мир глазами Вольных Каменщиков прошлых столетий — это скромная просьба о том свечении, что они несли в себе, сквозь зеркальные коридоры лет. Когда я оказываюсь, вновь и вновь, на их месте, — проводя очередные собрания, — мое сердце наполняется странным напряжением и сладкой тревогой, ведь, как я полагаю, они умели сочетать в себе и свет, и дивные игры теней; одной рукой эти люди хватались за пламя, а в другой... полагаю, держали ключи к преисподней.

И вот что странно; чем больше я погружаюсь в прошлое, тем сильнее, кажется, нарастает это невыносимое чувство. К тому времени, когда мы обращаемся к рубежу XVIII-XIX веков, оно будто сводит с ума. Возможно, это происходит потому, что тяжелое, неподдельное духовное напряжение исчезало за кулисами времени, протянутых меж тем поколением и нынешним, и все, что мы можем слышать сейчас — отголоски их слов. Или, возможно, трудность заключается в неудержимой самоотдаче, которыми руководствовались члены старейших Великих Лож и создатели масонских Уставов. Она — подобна Пламенеющему Мечу; так же легко она рассекает завесы времен, как и то, что когда-то делало нас pro fanum.

Время от времени, сравнивая себя с примерами древности, я задаю бескомпромиссные вопросы: а что именно во мне — масонское? Что останется от моего пути, если Орден исчезнет, если он выродится, если меня отсекут от него обстоятельства или болезнь?

Где берёт начало моя дорога и где она может закончиться?

Словно знойный ветер, пришедший с юга, и словно ослепительное сияние полуденного зенита, знаменующее понимание вещей в их совершенном великолепии и деятельное сочетание с Богом, я следую на Север — к вечной мерзлоте и туманам, оставляя на каждой остановке частицы себя самой; расточая себя и умаляясь на каждом шагу, но отдаваясь во всяком порыве. Завещая на каждой остановке немного сердечного тепла, немного света, немного зёрен моей силы, — ровно до тех пор, пока, наконец, не останется от меня прошлой ничего.

Когда душа достигает этой полноты, она, можно сказать, обитает в присутствии Великого Архитектора Вселенной, и тогда для неё перестают иметь значение все внешние формы — вероисповедания, общины, догматы. Для посвященного Господь есть всё во всём, для него Господь присутствует везде. Идёт ли он в христианский храм, в синагогу, в буддийский монастырь, в индуистское святилище или в мусульманскую мечеть — повсюду он встречает Творца. В пустыне, в чаще леса, в плотной толпе — везде он видит Его. Так, я вспоминаю слова М. Холла: настоящий масон рано или поздно осознаёт, что есть лишь одна Ложа — сама Вселенная, и лишь одно Братство — всё, что дышит и движется во всех измерениях Природы.

Кто обрёл начало и конец, тот знает и весь свой путь. Поскольку начало и конец суть одно, то и жизненная стезя человека неизменна, будь то нищий или владыка ступает на неё. Впрочем, всё начиналось с Посвящения; оно же и становится Проскомидией, и оно же — Анафора внутренней Литургии.

Посвящение, о котором я вспоминаю каждый раз, с каждым приходом нового Ученика, что занимает место на северной колонне, и размышляя о чем-то своем, напоминает мне одну древнюю легенду о месте, про которое говорят некоторые китайские предания. Я слышала, что на одном легендарном острове возвышается гора, населенная запредельными людьми (cheng jen). Отправляясь туда, считавшие себя достойными править отправлялись туда — такие люди, как принц Юй. Это чудесные земли, недостижимы ни сушей, ни морем, но исключительно полётом духа; остров потому и остров, что он отделён от материков водой, как бы являясь символом отрешенности, будучи отделенным от других континентов и обычных людей в частности, окружённый бесконечными водами.

В писаниях императора Фо-Хи те же «запредельные люди» и тот же «остров» синонимичны понятию «правитель». И если присмотреться к мифам разных народов, они повторяют одно и то же: знаки царского достоинства и знаки запредельных состояний бытия, по которым возможно опознать сияющую славу Посвящённого — по сути, равнозначны.

Вавилоняне верили, что их прародина лежит далеко на севере — на острове, окутанном легендами. «Матерью севера, сотворившей всё», называют её в «Энума элиш». Туда же, на «зелёный остров» Ультима Туле, отправлялся Гильгамеш в своих скитаниях. И чем глубже мы всматриваемся в эти тексты, тем явственнее проступает их родство со скандинавскими сагами.

Вот «Прорицание вёльвы» рисует изначальную пустоту: ни земли, ни неба, только бездна. Вавилонская рукопись повторяет тот же образ: в начале не было ни верха, ни низа, ни деревьев, ни тростников. А когда наступает черёд творения — рождаются боги, разливаются реки, встают моря, — и сходство становится почти мистическим. Создаётся впечатление, что эти сказания пелись на одном языке.

И ассирийские клинописные таблички, хранящие шумерскую память, звучат в унисон с «Эддой». Скандинавские асы собираются на Идавёлль-поле, чтобы строить храмы, плавить металл, ковать орудия. Ассирийцы спешат на «идеальное поле», возводят башни, добывают руду, создают инструменты. Один и тот же сюжет, одни и те же жесты — будто отдаленные голоса, говорящие на праязыке инициаций сквозь века и отдаленные земли.

О Посвящённых также есть легенды в древнейших эллинистических верованиях. Герои их преданий оказываются вырванными из объятий смерти и унесенными на вершину, или же «белому острову на севере» под названием Левка — «священный остров Ахилла». Остров о котором писали Геродот, Страбон, Аристотель, Арриан, Еврипид. Остров, на который, согласно мифам, был перенесен после смерти Ахилл. Евстафий Солунский (ок. 1110 —1198 гг. н.э.) так писал об острове: «Там, — говорит он, — по преданию движутся по «пустынным долинам души Ахилла и [других] героев», так что этот Белый остров называется островом героев, подобно тому, как воспеваемые [поэтами острова] на западном океане [называются] островами блаженных. «И такова награда славным мужам за доблесть», пишет он, то есть такую почесть получили герои за свою доблесть: «…беспечно веселиться на упомянутом острове». Дионисий Периэгет отмечал: «Это награда Зевса, что сопровождает лучших [из людей] за доблесть, ибо доблести выпала вечная слава». Эти края «белого острова на севере» можно сравнить с понятием «земли живых» в традиции хинду как символического обиталища благословенных; особого места Нараяны, кто есть «пламя и великолепие».

В древности неофит допускался в Святилище Мистерий лишь после долгих лет приготовлений. Так поверхностные, любопытные, малодушные, горделивые и неспособные противостоять житейским соблазнам сами собой отсеивались — их собственная непригодность становилась им преградой. Но теперь я могу с уверенностью сказать, что я — вместе с ними, будучи введеной в Братство. С ними я проходила по пыльным дорогам собственной страны и далёких краёв американского и европейских континентов, будучи неразрывно связанной с посвятительным опытом Германии, России, Доминиканы, Эквадора и Мексики.

Я пускалась в паломничества в компании учёных, мистиков, прорицателей, — и с равным успехом разделяла трапезу с людьми, достигших высокого положения. Я прожила три года, затем пять и семь, затем я достигла века и более, после этого — возраста зрелости, и с этих пор счёт потерял смысл.

Семь лет по три года составляют двадцать один год, — возраст, знаменующий взросление человеческого организма. Именно в двадцать один год я постучалась в двери масонского Храма. Я работала в той мастерской, в которой меня приняли изначально, и пребывала в изгнании, подобно Израилю посреди чуждых народов. Но как у сынов Израиля пребывало Божье присутствие, и как Метатрон охранял его в пути, так и неизвестный ангел нёс надо мной свою стражу: направлял шаги, озарял душу, открывая сокрытые во мне силы. Он был моим наставником, поводырём, опекуном.

Только путешествие, в смысле поход за целью, я могу назвать опытом переживания Бога в себе; оно не имеет ничего общего с «утешением» и догматикой, и ни в коем случае не заботится о том, чтобы сделать жизнь Посвященного приемлемой для эгоцентрических устремлений, призрачных надежд и мечтаний, ограниченного чувства человеческого порядка и справедливости. Пламя, умывшее мои чело и руки при сжигании философского завещания, сложенное из состояний благородства и чистоты, оказалось куда более возвышенным и проникновенным, чем удушающий аромат келейной «святости».

Впрочем, за все эти чудеса я заплатила жестокую цену.

Я слышала одну легенду: в день, когда Боэций томился в темнице в ожидании казни, сама Философия сошла к нему, чтобы утешить и напомнить, что его внутренняя свобода остаётся неприкосновенной, какой бы приговор ни вынес внешний мир. Но этот дар не был исключительным уделом одного философа. Та же гостья распростерла свои крылья над всем человечеством и предложила своё утешение всякому, кто способен услышать её голос.

Говоря о «жестокой цене», я вспоминаю своё самое яркое переживание в жизни; как-то ночью, пережив аварию и утратив способность ходить (возможно, навсегда, согласно прогнозам), я размышляла в больничной палате. Я не знала точного диагноза, но явно что-то дурное; помимо того, что мне было известно о травматичном шоке, переломах, сотрясении мозга. Врач то появлялся в палате, то снова покидал ее, теребя документы с анализами и рентгеновские снимки; со мной никто не разговаривал, и даже санитарка не произносила ни слова.

Со мной что-то не так. А что? Правда ли, что настал конец?

Когда-то я верила, что после смерти, или перед ней, жизнь проносится за мгновение перед глазами. Поэтому я ждала, когда же запустится сеанс на слепой экран век, одурманенных обезболивающим.

Но «фильм» все не начинался. Я не увидела никаких трогательных моментов из периода детства и первой влюбленности; не видела давно забытых объятий близких людей, чьи лица были стерты временем и обстоятельствами. Я не чувствовала тяги к прошедшему или спокойствия, затягивающего в пропасти сна.

Я чувствовала удушливый гнев, сдавливающий ребра.

Отупляющий гнев на школы, в которых ни единый день не проходил без драк, куда меня пнули на все детство и юность.

Гнев на обыденность дорожных работ, из-за которых приходилось часами стоять в пробках по пути в офис; на дрянной кофе, на поздние смены, на фальшивые корпоративы. Едкий, практически суицидальный гнев на то, что столько не сделала; подобно тому яду, которым скорпион отравляет себя, оказавшись в огненном кольце. Странная метафора, но до чего же приятная!

Гнев на выученную, пластиковую веру в то, что если любишь человека — то сможешь помочь ему стать лучше.

Впервые я испытала подлинный гнев на себя, за собственную медлительность и бесхребетность; как так вышло, что я всю свою жизнь променяла на попытки верить в «высший смысл» всего, чем я занималась? Ради чего я столько сил излила в заработки, в пристойное поведение, попытки заслужить одобрение от других людей, в портфолио — неужели ради того, что прямо сейчас вот-вот оборвется, без возможности вернуть все обратно?

Я была покинута, как Боэций; в пустыне сердца пришло искушение; я боролась с ангелом, как Иаков, с людьми и бесами — и они, павшие, рассказывали мне тайны царства тьмы, дабы я не сбилась с пути, с коего нет возврата.

Существует тонкий соблазн размышлять о жизненных трудностях будто о преграде, которую необходимо штурмовать для того, чтобы оказаться по иную сторону — там, где нас ожидает свет. Но, по моему опыту, это излишне грубая зарисовка; лучше размышлять о тяготах не как о материальном барьере, а плотной, непрозрачной завесе, в которую ты погружаешься. Сначала воспринимается лишь неразбавленная взвесь утрат, сомнений, раздирающего конфликта внутри, боли, опустошения. Ничего неясно. Идти сквозь эту завесу не означает ломиться напрямую. Нужно замереть и стать наблюдателем.

Свет не ожидает нас где-то далее; он рассеян у притвора, у этой завесы. Подлинная работа начинается не в слепом преодолении на грани сил, а в узнавании и сублимации. Каждое горькое прощание, каждая оборванная связь и каждое столкновение с ограниченностью себя, каждый осколок в старом обиходе жизни — это не бич судьбы. Это шлифовка обновленного понимания. Резцом обстоятельств отсекается лишнее: ожидание внешних опор и юношеские ожидания о правильности, заблуждения о собственном всемогуществе, самовольная гордыня, пренебрежение Природой и Сущностью Образа, и даже оставление Бога ввиду ложной отклоненности.

То, что принято называть «мраком», это обыкновенно отсутствие нашего внутреннего, собственного источника света. Трудность раздувает его. Постепенно и с сопротивлением, будто меха раздувают пламя. Так, в этом мраке, мы видим объёмные контуры вещей, которые в ослепительном, но плоском свете изобилия были незаметны: как непрочно всё устроено, как дорого стоит самая простая близость с другим человеком и как призрачны те страхи, что казались неодолимыми.

Свет был ровный, но плоский — он не давал тени, а значит, и глубины.

Идя навстречу трудностям, мы не приближаемся к некоему внешнему источнику света. Мы пробуждаем его в собственной глубине. Мы проявляем его в себе, как фотограф когда-то проявлял плёнку в полумраке лаборатории. Из рыхлого хаоса реакций, кадр за кадром, возникает наш истинный портрет. Боль или гнев здесь выступают проявителем: без него мы остались бы всего лишь скрытым слоем в толще серебра. В конце концов, как говорил Ф. Ницше в «Заратустре»: «В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель».

Следовательно, такое сопротивление — это не подвиг, а кропотливое проявление собственной сути. Свет, который мы обретаем, становится не внешним источником, а новым качеством нашего взгляда. Мы перестаём видеть мир плоско, в бинарных красках, — и начинаем различать его фатальную и прекрасную суть; наш собственный взгляд обретает объем, трагизм, красоту. И однажды обретённое зрение уже не ослепить ничем; пазл складывается окончательно, когда субъективный опыт обрабатывается объективным знанием, накопленный за века и поколения. Ради этого знания — о том, как преодолеть грубость материи, заключившей меня в круг предсказанной жизни — я осмелилась постучаться в двери масонского Храма.

Ясно, что тогда я не погибла, все было не так уж и плохо, и впоследствии даже научилась ходить; но гнев! Он остался со мной, он был неподдельным. Он сжигал меня, инстинктивно я будто ощущала его плотоядную и нечеловеческую природу; и тогда, следующим утром после моих ночных переживаний, я снова подумала о том, что мне придется переживать все заново. Но только не так! Не хочу всю жизнь провести на койке, дрожа от злости за бесцельно растраченные годы вдобавок к тем, что уже имеются! Если все абстрактные обещания, которым я верила, оказались бумажным фантиком, — то реальность этого осознания осталась со мной, словно отчаяние от потерянного времени сейчас и в будущем.

И это толкало меня к действиям; как ни странно, и это привело меня к Посвящению наравне с моей жаждой знаний. Я отталкивалась от гнева — того, что меня действительно осталось — ввиду того, чтобы отыскать достойный противовес.

«А Вселенная, этот безграничный и блистающий Храм Человека, в центре которого высился Священный Куб Творчества Первозданного Сына Единства, содрогнулся в своих недрах и ужаснулся при виде плененного Человека. Голосом звучным, как голос беспредельности, она сказала ему: «О, Человек! Что ты сделал с дарованной тебе свободой? Зачем заковал ты себя в рабские цепи?»». Эти строки мы можем прочитать в архивах русского розенкрейцера XX века В. В. Белюстина, и они, как ничто иное, отразили мое состояние.

Когда я вознамерилась достичь истока своего Существа и вознестись к Богу порывом души, разум смолк в бессилии, оставив меня с одними лишь догадками.

Таким был мой первый масонский опыт.

Та свобода в масонстве, которая созвучна с моим понятием свободы, имеет относительный характер. Нет нужды мучиться в решении этого философского вопроса, и сколько ни испытывай его в лабиринтах разума, — точного ответа не отыскать. Однако, акцент на пройденном опыте и нашем принятии происходящего, совместно с идеями и чувствами, что их пробуждают, и толкают нас на то, чтобы отыскать нечто большее; на сравнения опыта нашего упрямо несовершенного бытия с тонким чувством идеала, с которым было разъединено наше сердце и к которому стремится вернуться. Неодолимая любовь ко всякому творению, обжигающее честолюбие, глубокая уверенность в своём праве на всё — от земли до небес — бросали меня в водоворот жизни.

Большинству из нас свойственно полагать, будто мы сами куём свою судьбу или, по меньшей мере, способны на неё влиять; так виделось и мне. Однако достаточно беспристрастно взглянуть на то, как складываются человеческие жизни, чтобы невольно вспомнить вопрос Воланда: «И это что же, вы сами собой так управили?»

Мой вопрос о границах человеческой воли не сводился к примитивной дилемме «предопределение против свободы». Всё значительно сложнее. Мера свободы у каждого своя — она определяется степенью зрелости души, и существуют конкретные инструменты, позволяющие увидеть этот уровень (астрология — один из них).

Но даже самая необъятная свобода в пределах земного существования остаётся лишь полусвободой. Она не идёт в сравнение с той Свободой, которую человек некогда утратил в своём падении. Подлинная свобода не является свойством земного бытия. Она рождается только в точке соприкосновения с Высшим, в пространстве Божественного присутствия, у самого источника, из которого свобода как таковая истекает. Для большинства же людей эта сфера остаётся недосягаемой и чуждой, а потому истинная свобода для них недоступна. Всё, чем они обладают, — лишь призрак, лишь несмелая иллюзия, которая в любой момент может быть рассеяна ударом судьбы.

Однако границы падшего мира не совпадают с пределами сущего в целом. За ними простирается область Нерушимого Бытия, откуда протягивается рука помощи узникам. Но примет ли человек эту протянутую руку, пробудит ли дремлющий в нём потенциал — зависит исключительно от его выбора. Именно поэтому заключение парадоксально: человек одновременно и свободен, и порабощён — в зависимости от того, следует ли он проторённой дорогой обывателя или вступает на узкую тропу мистического познания.

Что такое судьба? Это сумма всего, что потенциально есть в человеке и ждёт проявления. Если это верно, а это именно так, значит, каждый из нас создаёт её сам. Судьба многолика. Она предстаёт то в прекрасных одеждах, то в устрашающих. Она благосклонна к тем, кто сумел использовать хотя бы часть своего потенциала, и беспощадна к тем, кто не решился на это. Счастлив, кто распознал все её лица, постиг их скрытое значение и обуздал их.

Я росла умом, вопрошала, испытывала себя. Я странствовала — многократно — как долго пребывая в Камере Размышлений, так и посещая гробницы вымерших народов, бесследно затерявшихся, по соборам различных вер и четырём сторонах света, в какой точке мира я бы ни оказалась. Позже, в каждом своём странствии я молилась о том, чтобы проходя через временное, не потерять вечного; и молитва моего внутреннего Розария не выражала устремления быть настолько хорошим человеком здесь, блуждая по земным утробам для того, чтобы стать допущенной на небеса.

Моя молитва говорила о вещах более мистических; в ней было высказано, что во всем смертном и временном скрыто присутствовало и вечное. Никогда не могла понять и не знала того, о чем люди говорят как о «скуке от жизни». Жизнь любопытна; и я люблю ее за таинства и те Священные Дары, что она собой воплощает; люблю ее также за искушения, и даже за жестокость, за ее коварство и за то, что она редко прощает; люблю всем сердцем за ее странную, почти издевательскую игру над судьбами и событиями.

Я люблю, когда в ослепительном, почти невесомом бокале играет янтарное вино. Я люблю, уставшая после плодотворного дня, чувствовать, как растекается сила мышц, сила мысли и порыва души в утомленном теле для того, чтобы напитать следующий день. Я люблю и то, что порой чувствую одиночество, и ни один цепкий взгляд так и не заметит, чего стоит каждая победа, и как мне давался каждый стоящий шаг; какие пропасти и какие бездны, от которых кружится голова, таятся в моей памяти!

Большая радость и переживание красоты — смотреть на зарево и увядание солнца; но зрящему Красота и Гармония открываются даже в скромном жилище. Так, небесный сад стал мне доступен в воде ключевой и в глотке мёда, в будничной трапезе, в пламени костра, наспех разожжёного из веток, и в огне утреннего светила. Весь мир, что я чувствую вокруг себя — удивителен и чудесен, и нет здесь ничего сатанинского; то есть ничего низменного и банального.

Воззрев на внешний мир, я удивляюсь каждый раз, насколько он подобен внутреннему. Как мысли — дуют ветры; как кровь — бегут реки; как соки — поднимаются по древесным стволам; и как душа из разума в сердце переходит, так и апрельский гром, и зимний снег возвращают воды подземному царству. И человек продолжает свой трудный путь — от рождения к смерти, как Солнце от летнего поворота к зимнему, как Мастер правит трудами от полудня до полуночи.

Следовательно, моя молитва гласит: пусть нам будет возможно увидеть бессмертное чудо и разгадать его, окутанное смертными покровами; пусть будет дано пережить таинства в каждом глотке воды, хлеба и щепотке соли; совместно с Парацельсом, исповедуем — вкушающий пыль дорог вместе с ней причащается всякой туманности и каждому небу.

Вот молитва, произнесенная в Храме, скрытом внутри моего сердца и овеянного молитвенным Розарием, и символически отраженном в убранстве масонского помещения — везде похожим, где бы я ни оказалась. Мой Храм ориентирован по сторонам света — с Востока на Запад, с Юга на Север, от Зенита до Надира, — занимая своё гармоничное место в Природе, в той великой Книге Жизни, о которой говорили средневековые алхимики. Для них природа была свитком, где Господь начертал план мироздания, и из этого свитка они черпали силы и идеи для Великого Делания. Вглядываясь в устройство вселенной, герметические философы расшифровывали её тайны, становясь родоначальниками физики и химии, геометрии и архитектуры, музыки и астрономии.

Зная об этом, я произносила молитву свободы. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32).

Посему, больше я не борюсь с миром. От него следует внутренне освобождаться. Как на аркане «Сила» — хрупкая дева спокойно и без жестокости удерживает пасть льва. Она подчиняет его силой мудрости, а не силой мышц; и это намного разумнее, чем вступать с диким зверем в бой, исход которого предрешён. Внешнюю свободу у вас могут отнять. Но внутреннюю — возрождённую связь с Отцом — у вас не сможет забрать никто и никогда; а посему, теургия, о которой я говорю, не ведает времени.

Возможно, поэтому врата Храма — это врата гибели. Возможно, тебе придется изменить начертания судьбы и твои линии жизни, переодеться в новый наряд для того, чтобы стать способным войти туда. А возможно, стоит хотя бы приблизиться к легендарному острову, к этой «земле на северной стороне», — там, где совершается тихая и внимательная работа руками людей исключительных ума и совести, объединённых в братскую цепь, протянутую сквозь века прошлого и настоящего, из бесконечности в бесконечность; в ту цепь, которая сплетает единые архетипы и единое предание, единый Первоисточник и единое Потерянное Слово. Они дадут тебе белые перчатки, всего лишь пару перчаток, которые тебе стоит принять тогда, когда мои слова станут иметь для тебя ключевое значение. Они сделают твой труд осмысленным. И тогда, твоим нетленным телом, ты пройдешь притвор, где оказываются кающиеся и оглашенные, будто порыв ветра, сорвавшийся с далёких созвездий.

В Торе сказано не: «Я буду обитать В нём», то есть в Храме, но: «Я буду обитать среди них», то есть среди людей. Следовательно, Слава Божия открывается не столько через стены Храма, сколько через тех, кто эти стены возводил. Не здание служит причиной присутствия, а то живое, человеческое усилие, в котором люди искали не украшений и не величия, а лишь возможности ощутить, что рука Всевышнего действительно есть и она — везде. Храм становится явным, когда в нём есть это простое, самоотверженное желание — коснуться неба не руками, а сердцем. Не строение освящает место, а вера, вложенная в каждую кладку. И ещё сказано: «Пусть сделают они Мне святилище, и буду обитать среди них» (Исх. 25:8). Не в стенах, не в утвари, а в самих людях. Это важное уточнение, которое часто ускользает от торопливого глаза; святилище — лишь повод, лишь место сбора, но обитание Божие предполагается в сердцах, а не в постройках. Подлинным масоном может считаться лишь тот, кто вступает в святилище с благоговением, кто ищет не бренных благ, но вечных сокровищ, чья цель — познать сакральную тайну Искусства и как честный труженик встать в ряд строителей Вселенского Храма. Ритуал здесь — не церемония, а жизненный путь. Истинные масоны — те, кто посвятил своё существование и своё достояние живому огню Алтаря и участвует в созидании единого вселенского здания, где каждый — работник, а Бог — живой Зодчий. И значит, каждому из нас надлежит воздвигнуть Скинию внутри себя, чтобы не искать Бога далеко, а принять Его в том тесном и тихом пространстве, где мы сами — и где мы, если честно, бываем нечасто. Но если построить эту внутреннюю Скинию — Он будет там. И не как гость, а как Господь.

Однажды — после скольких лет и странствий! — Небо услышало мои усилия, вспомнило о своём слуге, и, облеченные в брачные ризы, я сподобилась предстать перед Вечным, как Моисей. С тех пор я обрела новое имя и единственную миссию. Став свободным господином жизни, я размышляла лишь о том, как употребить её на дело Божие. Мой долг — явить его тем, у кого есть глаза и разум, чтобы видеть и понимать. Я знала: Господь утвердит мои деяния и речи, как и я утвержу Его имя и Царство на земле.

Есть существа, коим более не дано хранителей, — я стала одним из них; однако с тех пор свет никогда не оставляет меня как масона. Если в долгом странствии нами обретается Свет, и он по-прежнему горит в наших сердцах — так же ярко, как в день первого посвящения, — то мы не имеем права укрывать его. Об этом свидетельствует неугасимое пламя на Алтаре Клятв, горящее как вечная память о Присутствии. Сходя огнём на три опоры Храма, Свет открывает нам Мудрость, Силу и Красоту — три столпа, на которых зиждется мир. Но тот же свет, устремляясь на Запад, к вратам завершения, дарует нам иные блага: Радость, Любовь и Мир — плоды пути, созревшие в тишине вечерней зари. Соединение всех этих трёх начал являет нам природный механизм созидания — и даже, в некотором смысле, сам акт творения: «И увидел Бог, что это хорошо». Три опоры Храма — одна из важнейших триад символического масонства; это алгоритм, чертёж и схема. Мудрость рождает замысел, доводит его до совершенных пропорций и очертаний в мире мысли. Сила, ведомая Мудростью, воплощает замысел в материи. Красота делает его завершённым. Когда эти три части пребывают в природном равновесии, они являют гармонию созидания и созидателя.

Послушай, мой читатель! Никогда не теряй разума. Не позволяй нетерпению или отчаянию отравить твои поиски. Когда миру являются пытливые искатели, входящие в Храм, наше Королевское Искусство возрождается, а сияющая Дельта пылает сильнее, умерший Хирам восстает, и Потерянное Слово, столь долго сокрытое, возвращает миру свою обновляющую мощь. Но если, соорудив стены внутреннего собора, у самого его подножия, ты потерпишь неудачу — он рассыпется в доли секунды! И станет так, будто бы работа и не была начата, словно таинственная Роза, сбросившая свои лепестки.

Ты сам можешь подумать, что этот Храм был мороком; и вот тогда мы умрём для тебя насовсем. Тогда тебе следует отыскать иные пути.

Но если кто, свершая счастливое странствие, достигнет тех восточных земель, где я родилась, — пусть призовёт моё имя, и обитающие в доме моем распахнут врата. И, возвратясь, пусть засвидетельствует Братьям и Сестрам: пользовалась ли я среди вас ложным тщеславием, брала ли что в домах ваших, не принадлежавшее мне?..

А время ответит: «И я снова увижу тебя за упавшей звездой, как снег на руках превращается в свет. И что-то больше всех фраз, что-то больше, чем радость и боль: холодная ночь превратилась в рассвет».