Детство по киевски

               
              Мой дедушка был наполовину еврей, наполовину украинец, а бабушка - еврейка. Во время войны бабушка, как и многие евреи, была расстреляна немцами в Херсоне.

Дедушка воевал в партизанском отряде под Киевом. Немцы жестоко расправлялись с ними, если брали в плен.
Однажды он вместе с другом пришел в Киев и попросился переночевать у знакомой. Но женщина, испугавшись расправы, если узнают, что у нее остановились партизаны, - побежала в комендатуру и донесла на них.

Гестаповцы забрали дедушку и его товарища. А потом их повесили на Крещатике.

У отца в Киеве остались два брата и сестра. Третий брат погиб на войне - был десантником и погиб в одном из боев.

Брат Илья прошел всю войну на подводной лодке «Щука». В одном из походов лодка легла на грунт, положение стало критическим. Нужен был доброволец - тот, кто выйдет через торпедный аппарат в ледяную воду, доберется до берега и доложит обстановку. Шанс на возвращение был минимальный.

Илья, как и многие моряки-подводники, шагнул вперед. Они выполнили боевую задачу - и спасли лодку и экипаж. За это его представили к награде Героя Советского Союза.

Но война - это не только подвиги и награды. Когда экипаж вышел на берег, моряки, живые и измученные, дали волю эмоциям: погуляли как следует, а потом случилась грандиозная драка. В горячке избили сухопутного полковника - и оказались в комендатуре.

Комендант Севастополя не стал отдавать их под трибунал - понял, через что они прошли. Но представление на Героя так и осталось на бумаге. Дядя Илья награды не получил. Но о своем подвиге мне рассказывал.

После войны дядя Илюша пошел работать мастером в шоколадный цех Кондитерской фабрики имени Бабаева. За то время, что я жил у дяди Ильи с тетей Шурой, я, наверное, съел столько шоколада, что его хватило бы другому на всю жизнь.
Как любой моряк, дядя любил выпить, тем более что рядом с фабрикой находился ликеро-водочный завод. Естественно, существовал бартер: шоколад - на спирт. Каждый день дядя Илья на автопилоте доходил до нашего дома и засыпал под раскидистыми ветками дуба - всегда в одно и то же время. Мы с тетей выходили и забирали его в дом.

Но это не мешало помнить дядю как добрейшего, прекрасного человека. Кстати, кто помнит: самые лучшие «Киевские торты» делали именно на фабрике Бабаева. И пока дядя Илюша был жив, он всегда с проводниками отправлял нам в Москву «Киевский торт».

Тетя Шура была строга ко мне - иногда доставалось. Фантазия из меня била ключом. Прямо напротив подъезда рабочие вырыли ров метровой глубины и положили доску для перехода. И черт меня дернул сдвинуть ее так, чтобы один конец оказался на самом краю. Я спрятался и стал наблюдать.
На мою беду шла пожилая соседка - и провалилась в ров. Слава богу, ничего себе не сломала, но тетя Шура била меня долго и больно.

Младший брат отца Моисей был глухонемой и очень спортивный. Среди глухонемых проводились чемпионаты и олимпиады по многим видам спорта: Моисей был чемпионом по многим видам легкой атлетики. У глухих были какие-то артели, где они зарабатывали деньги. Помню, дядя Моисей со своей знакомой надували презервативы, раскрашивали их - и это был неплохой бизнес. Я был несправедлив к дяде и постоянно его дразнил; за это он меня ловил, нес на балкон и держал за ноги, пока я руками не просил прощения. Проходил день - и все повторялось.

Моисей научил меня кататься на коньках. Я надевал валенки, а потом его ботинки с «гаги» - для тех, кто не знает: «гаги», они же «дутики», они же «канады». И так я в ботинках 45-го размера научился прилично кататься.

Сестра отца, тетя Фаня, была начальником детской колонии; помню ее в военной форме. Ее муж - дядя Алексей, и три сына - мои ровесники: Игорь, Борис и Шура Акимовы. Игорь впоследствии стал писателем, одно время занимался парапсихологией, экстрасенсорикой. Эти его способности якобы использовались во время шахматного противостояния Карпов - Корчной. Игорь был в команде Карпова и то ли настраивал психологически Карпова, то ли сидел в зале во время игры и на расстоянии мешал Корчному сосредоточиться, а может - и то и другое.

В воскресенье я часто проводил время с Акимовыми: они научили меня плавать. Учение выглядело примерно так: пришли, а я - первый раз в бассейне. Меня спрашивают: «Ты умеешь плавать?» Думая, что это очень просто, отвечаю: «Конечно, умею», - и тут же получаю поджопник, после которого оказываюсь в воде, начиная тонуть. Со смехом и шутками меня вытаскивают из воды, привязывают к животу веревку и опять толкают в воду. Я машу руками, ногами; дядя Алексей идет вдоль бортика, держит меня на поводке и приговаривает: «Хороший человек не тонет».

А главное - дядя Алексей был большим фотолюбителем: он постоянно носил фотоаппарат ФЭД (Феликс Эдмундович Дзержинский). Был такой советский фотоаппарат - точная копия немецкой Leica II. Начал выпускаться в 1934 году в Харькове. ФЭД стал самым массовым фотоаппаратом в СССР. Я задавал дяде Алексею много вопросов про фотографию, и он, поняв, что это мне интересно, начал учить меня азам: что такое диафрагма, выдержка. Когда я был в гостях у Акимовых и дядя садился печатать, он пускал меня в красную комнату: я смотрел, как увеличитель экспонировал на фотобумагу изображение с негатива, как в проявителе на бумаге появлялось позитивное изображение. Одним словом, я стал мечтать, когда у меня появится фотоаппарат.

Моя мечта осуществилась через несколько лет, когда мне купили фотоаппарат «Смена»: это была пластмассовая «мыльница» с объективом, совмещающим в себе стеклышко и затвор. Но для меня это был настоящий фотоаппарат, и я бегал и «щелкал» всех «на американку» - незаряженным фотоаппаратом. Может, эта «Смена» и явилась тем стартом, который определил мою профессию на всю жизнь.

В части отца был сослуживец по фамилии Кацнельсон, и хоть был он еврей, никто его не притеснял: служил на Сахалине и радовался жизни. А у него была жена, которая однажды, видя, как страдает в одиночестве папаша, сказала:

Марк, у меня в Москве есть замечательная подруга, и тоже одинока. Может, познакомить?

Какой дурак откажется от такого предложения - счастье само в руки идет. Поехал в Москву, познакомился, воспылал - и через девять месяцев у меня родилась сестра Лена.

Отец иногда приезжал в Киев, и мы с ним гуляли по городу. И однажды он взял меня на футбол - это был 1949 год. Играли киевское «Динамо» и ЦДКА. Он был болельщиком «армейцев», а я - молодой, необученный, но этот день я запомнил и с того момента заболел футболом.

И здесь мне хотелось бы рассказать, как я заболел футболом - не тем, дворовым, со штопаным и перештопаным мячом, а настоящим, где играли «Спартак», «Динамо», ЦДКА, где играли великие футболисты: Федотов, Бобров, Нетто, Дементьев, Пономарев, Кесарев. Я не могу всех перечислить - остальные тоже могли быть упомянуты, поэтому каждый из них вошел в анналы советского футбола.

Тбилисское «Динамо», армянский «Арарат», чуть позже «Кайрат», «Пахтакор»… Папа болел за ЦДКА (Центральный дом Красной армии), позже переименованный в ЦСКА (Центральный спортивный клуб армии). Поэтому, когда в Киев приехала его любимая команда, мы с ним пошли смотреть футбол: «Динамо» (Киев) - ЦДКА (Москва).

На киевский стадион «Динамо», который представлял из себя футбольное поле: с одной стороны - трибуны, с другой - высокий холм, где тоже располагались болельщики. Я не знаю, почему одни сидели на трибуне, а другие - на холме. Но мы с отцом сидели на холме.

По дороге недалеко от нашей «трибуны» стояли женщины и торговали семечками. Болельщики были разборчивыми: одному нравились каленые семечки, другому - жареные, третьему - сушеные. Поэтому, выбрав, платили деньги, и хозяйка, достав кулек, сделанный из газеты, наполняла его из мерного стакана.

Тетки были смекалистые и обрезали стаканы так, что стакан был на одну треть меньше. Болельщики - люди щедрые и не обращали на эти «хитрости» внимания.

Так вот: вы говорили, сколько стаканов берете, она насыпала семечки в кулек, сделанный из газеты, или сыпала прямо в карман. Придя на трибуны, все дружно начинали лузгать семечки, и к концу игры у каждого под ногами были горы шелухи.

Еще были болельщики, которые приходили коллективом и приносили с собой выпивку. В то время на это никто не обращал внимания - хочешь, пей. Расположившись на холме, доставали закуску: колбасу, сало, огурцы, помидоры, хлеб. Самый рукастый все нарезал и выкладывал на газетку.

Доставалась водка «Московская особая» или «Русская», разливалась по граненым стаканам, обязательно принесенным с собой. Выпивали за первый удар.

Здесь надо сказать, что болельщики, кто за кого болел, были дружны: не было злости, антагонизма. Были только шутки, подколы. Уже потом я узнал, что «Спартак» - это мясо, ЦСКА - кони, «Динамо» - менты, «Локомотив» - паровоз.

Извините, отвлекся, а пора уже по второй, а голов все нет. Тогда кто-то замечает:

А здорово сегодня в воротах стоит Никаноров!

И тут же все подхватывают:

Пьем за Никанорова!

И тут забивают - быстренько налили и выпили.

Вот такая картина была на трибунах: ни пьяных, ни драк, ни милиции. Милиция на стадионах появилась в 80-х годах, и я помню причину ее появления, но об этом позже.

Я очень любил майские праздники. Меня наряжали, как новогоднюю елку, и мы шли гулять по Крещатику. В 1949 году Киев лежал в руинах: на Крещатике не было ни одного целого дома, под завалами можно было увидеть разбитые танки, орудия.

В кинотеатрах показывали новый фильм «Падение Берлина» с Андреевым в главной роли. В фильме актер Геловани играл роль Сталина - Иосиф Виссарионович был такой всеми любимый человек.

Разрушенный Киев восстанавливали в основном пленные немцы. Их бараки, обнесенные высоким забором, находились недалеко от нашего дома. Наш дом находился рядом с немецким рынком, где впоследствии построили «Дворец съездов». Я брал кусок хлеба и бежал к забору, где обязательно кто-то из пленных немцев звал:

Юнга, юнга!

По крайней мере, мне так слышалось. Я подбегал к месту, откуда слышался голос, и бросал хлеб через забор. Через некоторое время из-за забора прилетала деревянная игрушка - это был или самолет, или медведь с мужиком, которые пилили бревно.

В некоторых местах забора были небольшие щели: кто-то из пленных просовывал просящую руку со словами:

Брэ, брэд…

Я приехал с Дальнего Востока и воспринимал немцев не как другие дети, перенесшие войну, и, может быть, поэтому мне их было жалко. Иногда солдат на вышке кричал мне, чтобы я не бросал хлеб, но это было иногда.

В мае 1950 года за мной приехала новоиспеченная московская жена отца, ставшая мне тетей Лизой. И как в будущем она ни уговаривала называть ее мамой, она осталась на всю жизнь т. Лизой.

Однажды, придя домой, я увидел тетку в трусах и лифчике с большим пузом, в котором уже формировалась моя будущая сестра Лена.

Это твоя новая мама, - сказала т. Шура, жена д. Ильи.

Вот те на - а зачем она мне сдалась, подумал я и, исходя из своего богатого житейского опыта, понял: надо собирать манатки. И если уж тетка приперлась за мной из Москвы, то без меня она не уедет. Мы сели в поезд КИЕВ - МОСКВА и поехали в мое будущее. Отъехав от вокзала и переезжая Днепр, я увидел разрушенные мосты, а я всю дорогу белугой проплакал.

А утром мы подъезжали к Москве. В то время Подмосковье не производило хорошего впечатления: заброшенные деревни, убогие дачи.

Тетя Лиза сказала, что в Москве нас будет встречать бабушка, а так как у меня еще не было бабушек, мне казалось, что это очень старые тети.

Когда до остановки поезда оставалось немного, в вагоне заиграла музыка: «Здравствуй, столица, здравствуй, Москва, здравствуй, растущее племя». И состав стал втягиваться в огромные своды Киевского вокзала.