Бродский, избранное

Поздняя осень – время согреться. Относясь к тем счастливчикам, о которых Ахматова сказала, что «есть люди, ощущающие весну в декабре», остаётся пережить ноябрь – худшие 30 дней, что возможны по ощущениям за все 12 месяцев.

Сегодня я открываю проект «Части речи Бродского». И выношу его в отдельную рубрику на Прозе. Некоторые из самых насущных для меня стихов – «Мексиканский романсеро», «С видом на море», «Письма римскому другу» – уже обсуждались. Сегодня – о лучшем, на мой вкус, философском стихотворении, которое мне довелось прочесть – «Натюрморт».


****** 


Контекст: Стихотворение создано в 1971 году. Год до эмиграции, привычное состояние неустроенности и непринятия в кругу советских литераторов, невозможность строить хоть какие-то планы на жизнь дальше одной-двух недель. Позади – ссылка за тунеядство, впереди – окончательный разрыв с музой Мариной Басмановой, эмиграция и невозможность повидать родителей даже на похоронах. Что, тем не менее, не означает для Бродского поиск компромиссов с Системой.

Официальная критика (для зачёта на литфаке): Стихотворение «Натюрморт» — одно из самых глубоких и философских произведений Иосифа Бродского, в котором предметный мир становится отражением человеческой жизни и смерти. Через созерцание вещей поэт размышляет о времени, одиночестве и конечности бытия. Заявленная тема уже в самом названии «Натюрморт» (фр. «nature morte») переводится как «мёртвая природа». Для поэта «мёртвой природой» оказываются не только окружающий героя мир природы, но и сам лирический герой, которого предлагается воспринимать как объект, т.е. вещь (не тело, а лёд и мрамор).

Композиция стихотворения – это 10 частей, разбитых на три четверостишия каждая. Фразы разорваны строками, что характерно для стиля Бродского. Рифма перекрёстная. Размер стихотворения – трёхстопный ямб.

Первые 9 частей описывают мир вещей, которые безлико чередуются перед взором героя. Мы как бы наблюдаем за процессом, как герой «овеществляется». Тоска сопровождает героя на протяжении всего процесса осознания своей тленности и вещественности.

Но заключительная часть неожиданно противопоставляется предыдущим. Результат поиска смысла жизни представлен голгофской сценой. В этой части герой как бы снимает трагическое противопоставление человек – вещь, жизнь – смерть.

Ответ на свои вопросы герой находит в словах Христа «…я твой». Это позволяет определить смысл бытия через любовь другого».

Садись, 5. :)

Беседуем о гениальном, в моём восприятии, стихотворении с другом Горацией. Я бы предпочёл изъять из диалога и своё имя, вспоминая мудрость Джона Леннона, которой никто не следует: «Смотри на послание, а не на тех, кто его принёс».


******


– Костя, я «Бродскому не подчиняюсь», как сказал один из его современников, но соглашусь, что «Натюрморт» одна из главных вех его поэзии…

– О которой ныне вспомнят немногие. Ты знаешь, что на слуху: про Рождество и волхвов, про Васильевский остров («ни страны, ни погоста»), обрезанное четверостишье из «С видом на море». Такой купированный и почти попсовый образ поэта. Маркеры чувствуешь? Православный. Любит Родину, несмотря на… Романтик родных пейзажей («Крым – наш!»). Вот это уйдёт в цитатник для хрестоматий. Подлинный Бродский здесь не то что не появляется – даже не получил приглашение на знакомство с умным читателем.

– Я могу понять твою иронию в этом отношении. «Натюрморт», насколько мне известно, не обсуждают на том же литфаке в обязательной программе. И приведённая тобой выжимка из «критики» – да, она для галочки. Конечно, лит. ересь мне сразу бросается в глаза: «Первые 9 частей описывают мир вещей, которые безлико чередуются перед взором героя».

– Они о бесконечно разном для меня, эти 9 частей.

– Да. Вот что мне глобально близко в этом стихотворении – короткая строка. Это, к слову, не наша школа: стихи должны быть такими распевными, с длиннотами. У Бродского поэтика «ускоряется». В том смысле, что в любой из десяти частей «Натюрморта» есть соль любого отрезка бытия.

– Это несколько состояний человека в одном стихотворении, да. Но не только. Понимаешь, для меня это гениально:

Это январь. Зима
Согласно календарю.
Когда опротивеет тьма.
тогда я заговорю.

Пора. Я готов начать.
Неважно, с чего. Открыть
рот. Я могу молчать.
Но лучше мне говорить.

О чём? О днях. О ночах.
Или же — ничего…

Знаешь, что это такое? Универсальное резюме для поэта любого дара, вместо пустых автобиографических справок. «Как я переношу небытие на свету». И поэзия – один из лучших ответов на вопрос «как?».

– Ты, помнится, написал, что поэзия имеет смысл только тогда, когда «невозможно выразить иначе».

– Это, всё-таки, неофитство, пусть я искренне так считаю. Иосиф уточняет и смягчает: это действенный способ перенести небытие будней. Понимаешь, только начни «о днях, о ночах» – и есть реальный шанс вытащить себя собственноручно, без обременительной даже для близких помощи извне. Вот этот опыт выживания в «небытие на свету» у Бродского колоссальный. Ахматовское «делают Рыжему биографию» по сути о том, что советский лит. истеблишмент не оставил поэту иного выбора.

И потом, вот эта строка:

Я сижу на скамье
в парке, глядя вослед
проходящей семье.
Мне опротивел свет…

У меня лет в 17 было именно такое состояние. Жизнь не окончена, но лишена смыслов. Всё лучшее уже в прошлом. Впереди – быт, физическое взросление и угасание. Люди какие-то вокруг меня ходят, семья прошла мимо… Всё бессмысленно, поскольку конечно. «Это бесплодный труд».

– Здесь я скажу тебе такую вещь, что ты называешь «Натюрморт» гениальным стихотворением, поскольку оно тебе льстит. Льстит – в том смысле, что «это же со мной случалось! Я знаю это состояние!».

Это не означает, что стихотворение объективно «так себе». Но поэт угадывает твоё восприятие. И сразу обретает в твоём лице союзника и адепта.

– Точнее сказать, у нас совпадает восприятие. Не думаю, что при создании Бродский что-то угадывал и просчитывал. Но ты права: совпадения с личностным опытом мгновенно располагают к себе. Люди, пережившие одно и то же, пусть при несхожих внешних декорациях (век, эпоха, среда, контекст) всегда поймут друг друга. Как угодно: заочно через книгу, на любом дистансе, не говоря о личностном общении.

– Хорошо, принято. Я скажу ещё и о честности стихотворения. «Я не люблю людей». Принято считать, что поэт должен презентовать, располагать к себе; в общем – выйти на контент, понравиться.

– Понимаешь, в этом моменте «Натюрморта» меня неизменно трясёт. Сильнее, чем в его библейском финале. Да-да, если о совпадениях – я тоже не люблю две трети человечества. Зачем врать «о любви» самому себе? Но вот эта часть, если вдуматься, страшнее визуальных ужастиков и даже достоевщины:

Кровь моя холодна.
Холод её лютей
реки, промёрзшей до дна.
Я не люблю людей.

Внешность их не по мне.
Лицами их привит
к жизни какой-то не
покидаемый вид.

Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
неизвестно кому…

– Я думаю, здесь Бродский честен. Позёрство мне видится в другой части:

Я неподвижен. Два
бедра холодны, как лёд.
Венозная синева
мрамором отдает…

Он любил эту игру, пусть и очень умную, в холодную беспристрастность. Да, это элитный аттракцион, у большинства людей он примитивен, до столь тонкого самолюбования они просто не добираются в силу лености развиваться, атрофии чувств. Но всё же – позёрство.

– Незадолго до создания «Натюрморта» Бродский пережил сердечный приступ…

– Костя, я понимаю. Но это не избавляет от страха смерти. Уточню: от страха ощущений перед смертью.

– Я не знаю, как тебе возразить, кроме как привести личный пример, о котором я рассказывать не собирался. Июль, жара +35. Скорее всего, я переработал на даче и получил солнечный удар. Температура скакнула до 39,2. Это, конечно, не инфаркт, но приятного мало. Я решил изолироваться от ближних. Не дай Бог подхватят инфекцию. Температура еле сбивается, ложусь спать и реально не знаю – проснусь ли поутру. Вот честно, ощущение, что нет, эту ночь не пережить. Страшно, никого вокруг – но я ведь сам так решил… И вместо бессонницы и вызова Скорой я вдруг вспоминаю:

Последнее время я
сплю среди бела дня.
Видимо, смерть моя
испытывает меня,

поднося, хоть дышу,
зеркало мне ко рту,
как я переношу
небытие на свету...

И, конечно:

Это абсурд, враньё
Череп, скелет, коса…

И та строка, которая видится тебе умным позёрством. Понимаешь, я успокаиваюсь. Мне уже не страшно! Как-то естественно и быстро засыпаю. Наутро сразу чувствую, что всё позади, я здоров.

Это единственный случай в моей жизни, когда поэзия реально вытащила. И не в том смысле, что тело слабо, но дух, мол, силён. Я физически выздоровел. За сутки.

– При солнечном ударе за сутки обычно и выздоравливают. Немного покоя и сна часов на 8-9. Но бесценно то, что стихотворение – терапия эмоционального состояния.

– Да-да. Не лекарства и рецепты умного консилиума. Понимаешь, мне помогло. Хотя бы тут возможно согласиться с клише из критики: «Натюрморт» – философская медитативная лирика.

– Мне интересно, как ты видишь финал. Не кажется ли тебе, что библейская тема для него – ход беспроигрышный и оттого просчитанный? Сознательное усиление, «игра на повышение», что всегда подкупает в поэзии.

– Ты знаешь, вот это «разницы, жено, нет» длительное время сбивало меня с толку. Сейчас я понимаю так: оставить о себе лучшую память (а не просто память) – уже победа над смертью. Причём, независимо от длительности этой памяти. Помнят, любят – значит, всегда кто-то за тебя попросит. Это именно булгаковское – «за вас уже попросили».

– Я бы сказала, что противопоставляя людей и вещи, при этом внешне утверждая преимущество вещей, Бродский изначально движется к библейскому финалу. Поскольку только такой финал способен перевернуть всё.

– Да. Вещи помнят хозяев, несут отпечаток их быта, но бесценна только память близких. «Я твой» – исчерпывающий финал, и на него Бродский естественно выходит при всех немощах – болезнь, бедность, неустроенность – того периода. Так мрачная меланхолия, тон усталого философа преображаются в свечу.

– Большего желать невозможно. Спасибо, Костя. Было интересно почитать с тобой Бродского, при всей моей нелюбви к холодноватой поэтике.

– О «холодности» Бродского насущен отдельный разговор. Спасибо, я рад, что умно потратил вечер с первым осенним похолоданием.   


****** 


Натюрморт

 1

Вещи и люди нас
окружают. И те,
и эти терзают глаз.
Лучше жить в темноте.

Я сижу на скамье
в парке, глядя вослед
проходящей семье.
Мне опротивел свет.

Это январь. Зима
Согласно календарю.
Когда опротивеет тьма.
тогда я заговорю.

2

Пора. Я готов начать.
Неважно, с чего. Открыть
рот. Я могу молчать.
Но лучше мне говорить.

О чём? О днях. О ночах.
Или же — ничего.
Или же о вещах.
О вещах, а не о

людях. Они умрут.
Все. Я тоже умру.
Это бесплодный труд.
Как писать на ветру.

3

Кровь моя холодна.
Холод её лютей
реки, промёрзшей до дна.
Я не люблю людей.

Внешность их не по мне.
Лицами их привит
к жизни какой-то не
покидаемый вид.

Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
неизвестно кому.

4

Вещи приятней. В них
нет ни зла, ни добра
внешне. А если вник
в них — и внутри нутра.

Внутри у предметов — пыль.
Прах. Древоточец-жук.
Стенки. Сухой мотыль.
Неудобно для рук.

Пыль. И включённый свет
только пыль озарит.
Даже если предмет
герметично закрыт.

5

Старый буфет извне
так же, как изнутри,
напоминает мне
Нотр-Дам де Пари.

В недрах буфета тьма.
Швабра, епитрахиль
пыль не сотрут. Сама
вещь, как правило, пыль

не тщится перебороть,
не напрягает бровь.
Ибо пыль — это плоть
времени; плоть и кровь.

6

Последнее время я
сплю среди бела дня.
Видимо, смерть моя
испытывает меня,

поднося, хоть дышу,
зеркало мне ко рту,
как я переношу
небытие на свету.

Я неподвижен. Два
бедра холодны, как лёд.
Венозная синева
мрамором отдаёт.

7

Преподнося сюрприз
суммой своих углов
вещь выпадает из
миропорядка слов.

Вещь не стоит. И не
движется. Это — бред.
Вещь есть пространство, вне
коего вещи нет.

Вещь можно грохнуть, сжечь,
распотрошить, сломать.
Бросить. При этом вещь
не крикнет: «еб@на мать!»

8

Дерево. Тень. Земля
под деревом для корней.
Корявые вензеля.
Глина. Гряда камней.

Корни. Их переплёт.
Камень, чей личный груз
освобождает от
данной системы уз.

Он неподвижен. Ни
сдвинуть, ни унести.
Тень. Человек в тени,
словно рыба в сети.

9

Вещь. Коричневый цвет
вещи. Чей контур стёрт.
Сумерки. Больше нет
ничего. Натюрморт.

Смерть придёт и найдёт
тело, чья гладь визит
смерти, точно приход
женщины, отразит.

Это абсурд, враньё:
череп, скелет, коса.
«Смерть придет, у неё
будут твои глаза».

10

Мать говорит Христу:
— Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?

Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть, мёртв или жив?

Он говорит в ответ:
— Мёртвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой.   

(Иосиф Бродский, 1971)