Бесплатная путёвка в страну Аркадию

С того момента, когда мне было позволено перейти на свободное расписание, у меня совершенно поменялся режим дня и ночи. Я перестал слышать полуденный выстрел сигнальной пушки с Нарышкина бастиона и наблюдать солнце в зените, поскольку тогда, когда все нормальные люди спешили на работу, я ехал домой после трудовой смены. Хотя мою деятельность в лаборатории было сложно назвать сменой, так как она неизвестно когда начиналась и заканчивалась тоже невесть когда, правда, не раньше, чем в городе начинали ходить трамваи.
Но только тогда, когда последний сотрудник закрывал в лаборатории за собой дверь, для меня, наконец-то, и наступала настоящая работа. Аналоговый квантовый симулятор, ещё не «остывший» от запросов моих коллег, оказывался теперь в полном моём распоряжении. Несмотря на то, что я, как любой теоретик, больше привык полагаться на карандаш и бумагу, этот прибор всё же служил мне хорошим подспорьем и, разумеется, был совсем нелишним в работе. Впрочем, с ним больше общалась и спорила моя вздорная интуиция, выказывающая все признаки абсолютной необучаемости. Её совершенно не убеждали ни свидетельства реликтового излучения в пользу теории Большого взрыва, ни присутствие во Вселенной тёмной материи, препятствующей системному распаду галактик. Всего того, что она категорически не принимала, было просто не перечесть. Можно даже утверждать, что чем дольше я блуждал по лабиринтам фундаментальных знаний, тем громче моя интуиция высказывалась о безнадёжности поиска выхода из него к подлинному пониманию мира и самого себя.
С такой капризной дамой я всё время пребывал в состоянии внутреннего диалога, если не сказать – разлада. На мой резонный вопрос: «Причём здесь понимание самого себя, когда я, допустим, просто определяю фазовый сдвиг на фиксированной частоте?» – она привычно отвечала, что любой эксперимент не застрахован от эффекта наблюдателя, и склоняла меня не тратить время на обманчивые приборы, а вернуться вновь к чистому листу, с которого только и начинается всё самое значимое и настоящее. Не в моих правилах конфликтовать, увещевать и спорить, поэтому, чтобы хоть как-то найти компромисс со своей помощницей, я, оставшись наедине с лабораторным симулятором, старался выставлять такие параметры квантового поля, которые не могли прийти в голову ни одному экспериментатору, привыкшему разумно выстраивать свой процесс взаимодействия с техникой.
Коллеги только посмеивались надо мной, считая, что я только понапрасну жгу электричество. Возможно, мои действия и в самом деле не имели практического смысла, но я всё-таки питал надежду, что все неудачи были связаны не с ошибочным целеполаганием, а исключительно с внешними шумами, которые мне не удавалось подавить никаким способом.
И вот в очередной раз, свыкнувшись с предсказуемой неудачей и ни на что больше не надеясь, я выключил все удерживающие лазеры, и вдруг почувствовал, что в лаборатории ещё кто-то есть. Если быть точным, то постороннее присутствие первой почувствовала моя интуиция, которая в таких делах работает безошибочно – надёжнее самого совершеннейшего электронного детектора. Когда-то я слышал об инфразвуковых «голосах» Земли, вызываемых смещениями планетарного ядра, отчего в людях возникают ощущения необъяснимой тревоги или чувства невидимого присутствия. Однако сейчас интуиция не желала принимать подобные объяснения и заставила меня обернуться. Я развернулся и обомлел: прямо передо мной, около распределительного щита, находилось удивительное существо синего цвета, неопределённой формы и размером чуть меньше домашней кошки.
То ли я не успел испугаться, то ли отвращение к увиденному подавило естественное чувство страха, но единственным моим желанием было прихлопнуть это существо как вредоносного насекомого. Оно, наверное, почувствовало моё намерение и тотчас утратило свою материальность, став полупрозрачным, словно было образовано из низкотемпературной плазмы.
– Зачем же так сложно? Можно было бы обойтись без всех твоих инструментов, матриц и числовых множеств. Просто бы помянул меня к ночи, ну я б и появился. Только без эвфемизмов, всяких там окаяшек, анчуток и лукавых, – пропело существо моим голосом, забившись под стойку с силовым кабелем. Очевидно, оно не имело голосовых связок, однако было способно взорвать мой мозг громогласной внутренней речью, отзывающейся резкой головной болью и многократным эхом. «Ангелы не имеют нужды в языке и слухе, но без произносимого слова сообщают друг другу собственные мысли», – вспомнилось мне изречение преподобного Иоанна Дамаскина. Может, для преподобного их голоса и слышались как сладкозвучное пение, ну а мне, приверженцу Стандартной модели, глас неземной сущности показался сравнимым с гулом иерихонской трубы. Причём, я не столько был удивлён приходу странного существа, сколько его неприглядному виду, вызвавшему у меня приступ брезгливости и отвращения. Хотя, если разобраться, то я сам был повинен в призвании его из небытия, ибо составил матрицу для симулятора так, словно формировал не математический объект из столбцов и строчек, а писал магическое заклинание. И всё-таки его появление порождало у меня массу вопросов. Авторы древних трактатов – маги и чернокнижники, вызывавшие демонических и астральных сущностей, описывали их столь по-разному, что я никак не мог понять, откуда прибыл мой маломерок. Однако одно приметное качество всё-таки говорило о том, что я имею дело с существом, которое было им хорошо знакомо. Все, кто общался с подобными пришельцами, отмечали, что их тела состояли из огня и пепла, а в лаборатории, под стальной стойкой, укрывался именно такой плазмоид, с указанными моими любознательными предшественниками характерными морфологическими признаками.
– Я тебя не звал. Мне интересно пространство, которое меня окружает, а вовсе не те, кто его населяет.
– А ты что, видел жилища, которые никому не принадлежат? Дома строят те, кто собирается в них жить. Даже в заброшенных строениях прежде обитал кто-то. Хотя ничто в конце концов не остаётся бесхозным. Недаром же у вас говорят: «Свято место пусто не бывает». Обычным людям такое понятно, а вот подобные тебе учёные мужи, почему-то этого не разумеют.
– Сам-то ты где обитаешь? Самолично территорию обустроил или тоже пришёл на готовенькое?
Пришелец выполз из-под стойки и указал на выключенную аппаратуру.
– Раз ты пользуешься таким инструментарием, то ты меня не поймёшь. Поэтому обращаюсь с разъяснением не к твоему сознанию, а непосредственно к твоей интуиции, которая смыслит чуть больше. То, что ты силишься понять, не существует отдельно от тебя, а с тебя, собственно, и начинается. Твоя физика с математикой там вообще не работает. Природа пространства неописуема привычным математическим аппаратом, имеет неметризуемую топологию и постоянно обновляется, совершенствуясь и разделяясь.
– Однако ж то, что я наблюдаю, метрически обусловлено и конфигурационно неизменяемо.
– А то как же! Тебе должно быть уютно в твоём небольшом жилище. Но изменчива природа не только пространства, но и самой материи. Дело в том, что материя несовершенна, только стремление к развитию и идеальному воплощению у неё всё ж присутствует. Можно сказать, что она усложняется, хотя для этого процесса, скорее всего, следует подыскать какой-нибудь иной глагол.
– Ну хорошо. Допустим, я свыкся со своим жилищем и многого в нём не замечаю. Но у соседей-то я смогу обнаружить инаковость?
– Конечно заметишь. Не ты первый, кто возжелал посетить столь отдалённые места. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины». Полагаю, ты помнишь эти строчки и их автора. Я, понятно, не Вергилий, но провести тебя по чужим мирам и вернуть обратно мне особого труда не составит. А твоя интуиция подсказывает мне, что именно для этого я и был сюда призван.
– В XIV веке, когда Данте написал «Божественную комедию», он ещё ничего не знал об опасности внепланетных путешествий. Мы прикованы к Земле не столько гравитацией, сколько невозможностью находиться за пределами магнитосферы. Дальний космос для нас закрыт, что бы там ни говорили проектировщики и фантазёры!
– Однако нам, коренным жителям большой Вселенной, можно не бояться ни солнечного, ни галактического ветра!
– Что это значит: нам? Что меж нами может быть общего?
Пришелец сокрушённо махнул условной рукой и замотал столь же номинальной «кошачьей» головой. Бурная реакция пришлого существа меня удивила. Мне всегда думалось, что астральные сущности и пришельцы лишены эмоций, поскольку сам факт прибытия в наш мир предполагает высокий интеллект, который сложно уживается с легко возбудимой страстной природой.
– Я же тебе говорил о несовершенстве материи. Конечно, ваши тела неприспособленны для нахождения вне Земли, хотя именно нам вы и обязаны тем, что привычно называете жизнью. Но ваша, наделённая жизненной силой суть, не имеет ничего общего с материальным телом, которое изменчиво во всех смыслах, и в перспективе движется в сторону идеального воплощения, причём движется несмотря на все наши усилия затормозить этот необратимый процесс.
– Вот как! Так это вам, выходит, я обязан гневливой натурой, нетерпеливостью и нездоровым азартом?
– Жизнью ты нам обязан вкупе со несмышлением, незнанием того, что есть совершенство.
– Да как же я могу не знать, что есть совершенство! Как некогда писал наш поэт, «сама судьба мне завещала с благоговением святым светить в преддверьи Идеала туманным факелом моим!»
– Ладно, вижу, что ты меня не понимаешь. Тогда именно в этом Преддверье тебе и следует побывать.
Существо пробормотало какую-то абракадабру, и меж нами возникла дуга тлеющего свечения. Вскоре разряд приобрёл совершенно необъяснимую форму, образовав синеватый плазмоид в виде маленького человечка у которого было моё узнаваемое лицо.
– Теперь порядок! – заявил пришелец. – Всё твоё жизненное вещество наконец обрело приемлемые и неизменные бытийные формы.
Взглянув на свою отделившуюся вещественную ипостась, возвышавшуюся над нами, я обнаружил, что моё лицо полностью утратило прежнюю мимическую живость, отчего выглядело чужим и недобрым. Современники свидетельствовали, что у Блока, четверостишие которого я только что зачитывал, было такое же непроницаемое лицо, отчего вся его наружная красота казалась окружающим пугающей и зловещей.
Тем временем моя фигура, прежде заключавшая в себе плазмоид из огня и пепла, развернулась и медленно отошла к окну, обратив свой взор в ясное ночное небо.
В освободившемся от материальной оболочки плазменном теле я чувствовал себя вполне комфортно, к тому же голос пришельца более не тревожил меня громогласным эхом, сотрясая всё существо, а звучал мелодично и мягко, так, как, наверное, слышались ангельские голоса преподобному Иоанну Дамаскину.
«Сумрачный лес», в котором мы оказались, только на первый взгляд мог показаться лесом. Деревья в нём не тянулись к неверному свету, скупо сочившемуся из едва заметной небесной скважины, а росли как придётся, запутываясь между собой кронами и переплетаясь стволами. Но больше всего обращали на себя внимание листья этих странных деревьев – они исходили от причудливых кружев ветвей тяжёлой ниспадающей массой, и в каждой листовой пластинке вместо привычного рисунка сосудисто-волокнистых жилок мерцали разноцветные блёстки, очень похожие на россыпи ночных звёзд.
Среди всего корявого и нескладного разнообразия растительных форм, выделялись деревья с исключительной правильностью внешней конструкции ствола и ветвей. Они представляли собой симметричные во всевозможных плоскостях фракталы, гармонично организованные и выстроенные по какому-то особенному математическому закону.
Мой спутник опять что-то пробормотал, и лес начал стремительно терять свой облик, отчего перед нами не осталось никаких следов от прежней картины. Впереди разверзся огромный чёрный проём в форме древесного листа, в котором, действительно, алмазной россыпью переливались мерцающие небесные тела. И было неясно: то ли мы мельчали вплоть до микроскопических планковских размеров, то ли сокращалось само пространство, позволяя нам беспрепятственно проникать в далёкие неизведанные миры.
– Ну вот! Добро пожаловать в Преддверие абсолюта, – объявил мой спутник, когда я почувствовал внизу твёрдую и гладкую поверхность. – Здесь не работают известные тебе законы термодинамики, поэтому можешь на время совсем позабыть об энтропии. Попутно замечу, что твой Александр Блок заглядывал сюда, так что об Идеале он имел не абстрактное, а вполне себе конкретное представление.
– Не было в его текстах даже намёка на то, что нас окружает! – возразил я своему провожатому, оглядывая уходящие ввысь прозрачные колонны, от которых исходил слабый голубоватый свет.
– Восприятие любого знания ограничено предшествующим опытом, и если в памяти не найдётся верных ассоциаций для постижения новой информации, то она не будет понята. Хотя во всём присутствует мера условности, и ничто не может быть передано адекватно. В людях, как ты уже убедился, присутствует глубинная суть, надо лишь суметь открыть её в себе, и тогда станут понятными не только звёздное небо над головой и моральные законы внутри вас, но и многие иные вещи, столь же важные и не менее интересные.
– Пожалуй, не буду спорить. А Блоку было, действительно, несвойственно прямоговорение, но его иносказание достовернее любого, самого что ни на есть откровенного посыла.
Необходимо отметить, что всё увиденное здесь мало впечатлило меня, хотя и не оставило равнодушным. Оно погрузило меня в состояние действенного созерцания, непривычного для моей легковозбудимой натуры, когда взгляд цеплялся за любую незначительную деталь так, словно именно она в наблюдаемом и была самая-самая важная и всецело определяющая. Опять вспомнились стихи Блока:

Всё на земле умрёт – и мать, и младость,
Жена изменит, и покинет друг.
Но ты учись вкушать иную сладость,
Глядясь в холодный и полярный круг.
Бери свой чёлн, плыви на дальний полюс
В стенах из льда – и тихо забывай,
Как там любили, гибли и боролись…
И забывай страстей бывалый край.
И к вздрагиваньям медленного хлада
Усталую ты душу приучи,
Чтоб было здесь ей ничего не надо,
Когда оттуда ринутся лучи.

На ледяной стене, тоже уходящей в фиолетовые небеса, я ясно различил мгновенную тень поэта, которую тут же сменил неспособный преступить за край отчуждения Бальмонт:

На дальнем полюсе, где жизнь и смерть – одно,
Момент спокойствия пред вечером подкрался: –
Всё было ярким сном лучей озарено,
И только Океан угрюмо волновался.
Но вот застыл и он. Была ясна вода,
Огнистая, она терялася в пространстве,
И, как хрустальные немые города,
Вздымались глыбы льдов – в нетронутом убранстве.
И точно вопрошал пустынный мир: «За что?»
И красота кругом бессмертная блистала,
И этой красоты не увидал никто,
Увы, она сама себя не увидала.

Бальмонт тоже надолго не задержался, очевидно всё по той же причине: система этого мира была столь устойчива, что могла останавливать время, попутно исключая из себя всё лишнее в пику квантомеханическому постулату, утверждавшему, что информация не исчезает бесследно.
Однако последние строчки Бальмонта заставили меня задуматься не об этом, а о природе красоты, о которой поэт высказывался столь двусмысленно, тогда как всё вокруг никоим образом не подходило под её классические каноны. Совершенная симметрия исключала всё измеряемое и конечное, не позволяла бытовать случайному и требовала каких-то особенных терминов для своего описания. Прозрачные колонны и стены уходили далеко в небо, однако в существование небесного свода где-то там, наверху, почему-то не очень верилось.
Пространство, действительно, было весьма странно устроено. Ограниченное идеальным кругом, оно всё равно казалось беспредельным: то ли за счёт прозрачности форм и самосвечения, то ли по причине бесчисленных отражений, столь же убедительно воспринимаемых, как и сами исходные формы. Ничто не говорило об их рукотворности, хотя нельзя сказать, что природа когда-нибудь создавала нечто подобное. Холодный совершенный мир смотрел на меня безучастным взором каменной Венеры Милосской, неспособной принять и понять изменчивые формы и законы живого.
Надо сказать, что и прозрачность здесь была какого-то особого рода, заставлявшая думать о бесконечности, а не о хрупкости и эфемерности материала. Пустыня Океана и хрустальные льды Бальмонта были бы тут столь же неуместны как жирные кляксы в тетрадке по чистописанию. Вполне верилось, что поверхность всех этих светящихся прозрачных стен и колонн не столько холодна, сколь неосязаема, ибо сама собой напрашивалась мысль о здешней нематериальной природе, равно как и представление о том, что подобные идеальные миры никак не соотносимы с жизнью – ограниченной в пространстве и конечной во времени.
– А вот и ошибаешься, теоретик, – оппонировал мне плазменный Вергилий, догадавшись, о чём я сейчас думаю. – Не смотри, что этот мир кажется тесным, пройдись по кругу, осмотрись, как следует. Может, заметишь кого…
Я сделал шаг по направлению к центру образованного колоннами круга, и увидел, что наблюдаемая картина резко изменилась. Круг превратился в многоугольник, колонны обрели грани, а из-за одной из них ко мне навстречу вышел человек в чёрном фраке, в котором я узнал своего давнего институтского приятеля Сергунчика, которого мы за глаза называли Антишрёдингером, за его нелюбовь к волновой механике и абсолютную неспособность её понять.
– Вот незадача! Рыжик! Просто устал за тобой гоняться! Никак тебя не поймать. Столько вопросов к тебе накопилось, что не знаю, с чего и начать, – выпалил скороговоркой Сергунчик, не забывший за двадцать лет моё студенческое прозвище, хотя, как мне помнится, всегда жаловался на свою дырявую память. – Как ты думаешь, способны ли мы вообще понимать красоту, если мы даже не имеем терминов для её описания? Всё идеальное для нас остаётся лишь умозрительной абстракцией, поскольку мы пребываем в мире несовершенного бытия, и предельные воплощения идеальных форм в нашем мире попросту невозможны. К тому же все наши фундаментальные эстетические категории концептуально обусловлены, чрезвычайно подвижны и невероятно изменчивы.
Рассуждения Сергунчика меня серьёзно озадачили. В былых спорах наших одногруппников, возникавших по любому поводу да, впрочем, и без такового, Сергунчик диковато отмалчивался и если и подавал голос, то лишь за то, чтобы мы наконец прекращали спорить и скорее расходились по домам. На научных конференциях и в дискуссионном клубе Лектория Сергунчик не появлялся ни разу, зато никогда не забывал посещать танцы в соседнем ДК и был своим человеком во всех окрестных увеселительных заведениях. Поэтому услышать от Сергунчика нечто осмысленное было, по меньшей мере, непривычно и даже как-то неловко. А допустить, что за двадцать лет наш студент набрался-таки всего упущенного, мешал накопленный опыт наблюдения за людьми со схожей поведенческой моделью и интересами, которыми некогда был озабочен наш невеглас.
Если бы такое произошло прежде, я бы подумал, что шутник-староста решил меня разыграть, вручив Антишрёдингеру шпаргалку с вопросом, чтобы посмотреть, как мы оба будем глупо выглядеть, коснувшись неблизкой нам темы. Сценка могла получиться весьма забавной, тем более что вопрос был ничуть не проще непостижимой для Сергунчика волновой функции, да и моя реакция на интеллектуальное перерождение обладателя хвостов по всем предметам могла быть тоже весьма животрепещущей.
Но сейчас Сергунчик говорил без всякой шпаргалки, хотя, конечно, я мог что-то от неожиданности не заметить, к тому же умению Антишрёдингера пользоваться шпорами мог позавидовать сам легендарный Гудини.
– Как только что мне случилось узнать, ряд приближений к совершенству в нашем случае не имеет конечного предела, – отвечал я уклончиво. – Все абсолютные категории существуют у нас лишь в качестве отвлечённых смыслов, которые можно трактовать как угодно.
– Странно такое от тебя слышать. Насколько я помню, ты разделял идеи Платона о воплощении Идеала во всех сферах. А теперь получается, что именно человек и стоит на путях к желаемому совершенству?
– Но ты же знаешь, что мы – учёные, и ничего не должны принимать на веру. Такую мысль высказал один мой новый недавний знакомый, и она требует необходимой проверки. Вот что ты лучше мне скажи: сильно ли меня изменило время?
– Да Рыжик, как Рыжик. Только во фраке и с усами, которых у тебя раньше не было.
– А ты никого рядом со мной не наблюдаешь?
– Кого я, по-твоему, должен тут наблюдать. Нашего препода по квантовой механике Чобуа Надара Абдурахманыча что ли? Его предвзятость по отношению ко мне, я думаю, ни для кого не осталась незамеченной. Будь он ко мне чуть повнимательней, то, несомненно, получил бы только пользу от нашего с ним общения.
– Вот как? И в чём же могла заключаться эта несомненная польза?
– Исключительно в рамках предмета преподавания. Но сколько бы я ни объяснял ему парадокс в суперпозиции состояний, он так и не удосужился его понять.
– Что там не так с суперпозицией?
– А то, что упущено самое главное: где и когда следует производить измерения. Вот наш с тобой разговор разве мог бы проходить в подобном ключе на лавочке в институтском парке? Нет конечно. А здесь не только может, но и происходит.
– Слушай, а кто тебя сюда притащил? Подозреваю, что ты кого-то всуе недобро помянул к ночи. Неужель и тебя тоже озаботила проблема Идеала?
– Путь этот обязан хотя бы раз в жизни проделать всякая живая душа. «Сумрачный лес» предстаёт пред каждым, кто оказывается в середине жизни, и каждый ищет в нём свои особенные пути. Наши тропы с тобой совпали вовсе не от схожих побудительных мотивов. Я, может, прибыл сюда от разочарований, а ты, напротив, – от очарований несбывшимся. И без чисто научного интереса также не обошлось, ибо мне было интересно, что станется с законом суперпозиции состояний, когда будет необходимо измерить неизмеряемое. Вот мой провожатый и провёл меня сюда, а здесь, сам понимаешь, ничто не отмечено ни числом, ни временем.
– Для последнего, Сергунчик, вполне бы хватило мысленного эксперимента. А я по пути вот что заметил, и это имеет прямое отношение к твоему вопросу о красоте и других абстрактных категориях, которыми мы пользуемся, пытаясь во всём разобраться. Ты обратил внимание, что деревья в «сумрачном лесу» смыкаются кронами? Причём не только те, с изогнутыми во всех плоскостях стволами, в листьях которых заключены обитаемые миры, но и идеально правильные, равновесные, где нет и не может быть жизни, поскольку ещё Шрёдингер заметил, что «живая материя категорически избегает всяческого равновесия»?
– Да, это навело меня на мысль, что наше несовершенное бытие не столь безнадёжно, как может показаться. Наверное, наши материальные миры каким-либо образом соприкасаются с идеальными мирами, да и вообще – одно не может существовать без другого.
– А вот, что думаешь, как возник сам «сумрачный лес» и какова роль в его произрастании отведена нашим провожатым? Не будем притворяться, что за нами никого нет. Возможно, где-то была нарушена симметрия, возник топологический дефект, который и повлёк за собой появление всего уродливо-привлекательного, что теперь так мило нашему сердцу. Ну а душа по-прежнему взыскует созвучного и понятного ей идеального.
– По-видимому, в этом и состоит главное противоречие нашей природы. Давая предметам и явлениям имена, мы изначально приписываем им двойной смысл: один находится в поле привычного бытийного дискурса, другой лежит в области идеального воплощения, суть которого непознаваема и может угадываться лишь подсознательно, здесь же она представлена с исчерпывающей и даже пугающей полнотой.
– «Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Странно, что Иммануил Кант не упомянул и обо всём остальном. Ведь если задуматься, то всё на свете заслуживает точно такого же благоговения и удивления. В своей работе о красоте – «Критика способности суждения», он почему-то не нашёл места для понятия «вещи в себе». А ведь если обратиться к формальной логике, то просто вещь – это то, что мы воспринимаем сердцем, а «вещь в себе» – это её предельное воплощение. О нём может догадываться лишь наша душа, способная посещать равновесные идеальные миры, как этот.
– Интересно, а зачем их так много? Я уже здесь, в отличие от тебя, немного походил и присмотрелся что здесь и как. Отсюда, действительно, наблюдаемы «вещи в себе» и сам ты преображаешься, становясь причастным к вселенскому знанию. Но здесь не соблюдаются основные физические законы – информация исчезает бесследно, а каждый шаг высвечивает нечто непредсказуемо новое. Если ты сдвинешься в сторону, наша связь с тобой оборвётся, открыв тебе иную грань твоего воображения или того, к чему была обращена твоя память.
Привыкший ничего не принимать на слово, я инстинктивно подался вперёд, и Сергунчик бесследно исчез. Тотчас же я осудил себя за неверие и поспешность. Образ идеального Сергунчика произвёл на меня благоприятное впечатление, и я был бы не против и дальше продолжить с ним диалог.
И диалог был продолжен, правда, теперь не с Сергунчиком, а с другими моими знакомцами, которые, вероятно, уже давно толпились в здешней «гримёрке», нетерпеливо ожидая своего выхода на сцену светоносной ротонды. И друзья, и враги произносили приятные и интересные речи, отчего вся моя прежняя жизнь начинала казаться настоящим театром абсурда, в котором артисты напрочь забыли про предписанные им роли, кривлялись и нервничали, и ни разу не вспомнили о красоте и гармонии. Да и сам я, подчас, совершенно не имея намерений кого-то задеть или обидеть, затевал ненужные словесные дрязги в своём окружении, которым не было и не могло быть приемлемых объяснений. Мой разум отказывался понимать, почему всё складывалось именно так, а не иначе, ведь для согласного бесконфликтного бытия совершенно не требовалось никаких дополнительных условий, если, конечно, смотреть на дарованную нам жизнь отсюда, рассуждая трезво и беспристрастно.
– Просто ты перестал брать в расчёт, что на живой и неживой природе сказывается гнетущая тяжесть земли, и это один из признаков морфологического несовершенства материи, – кивнул мне сопровожатый, когда я немного отступил назад и очередной мой собеседник исчез. – Все твои сегодняшние гости и их приятные разговоры – это иллюзии, благодаря которым ты так привязан к жизни, большей своей частью состоящей совсем из противоположного.
– Опять виновата наша природа?
– Без этой природы не может быть и самой жизни.
– Я тебе, анчутка, не верю. Ты можешь быть доволен своим творением, но замечу тебе, что когда творец удовлетворён результатом своих стараний, он, тем самым, признаётся себе, что ничего более совершенного он создать уже не в состоянии.
– Вновь он о совершенстве! А ответить себе на вопрос: что есть красота – так и не сумел. А мог бы, озираясь вокруг, заметить, что совершенство – не помнит, красота – не знает. Слова: красота и совершенство – не из словаря жизни. Жизнь чувствует, понимает, любит. Надеется, в конце концов. Да, ей свойственны иллюзии, они – ответное эхо неукротимых эмоций, присущих жизни, следствие противоречий между душой и сердцем. Но они нереализуемы, в лучшем случае, это декор прочных и надёжных стен, который быстро ветшает, превращаясь в архаику.
– Интуиция подсказывает мне, что всё изменится непредсказуемым образом. Материя, говоришь, несовершенна. Но плазма и пепел – тоже материя, и понятно твоё желание затормозить процесс её эволюции. Иногда для описаний незнаемого приходится придумывать новые термины, так как ничего похожего прежде не замечалось. Изменятся формы – поменяются и присущие им смыслы.
– Твоя интуиция тебя не подводит, верно – всё меняется непредсказуемым образом, поскольку неизвестно, что тебе и таким как ты придёт в голову.
– Выходит, это я препятствую твоим усилиям? И какова же здесь моя роль?
– В качестве действенного созерцателя. Как подсказывает тебе интуиция «любой эксперимент не застрахован от эффекта наблюдателя». Ведь ты вечно лезешь куда тебя не просят и провоцируешь изменения своим пытливым сознанием. Не понимаю, что тебе мешает жить нормальной, незаметной жизнью и не мешаться в процессах Мироздания в качестве необязательного интересанта.
– Может быть ты хочешь, чтобы я ещё продал тебе душу?
– А что, неплохая мысль. Если душа в темнице у тела, то никакого смысла интересоваться таким товаром, у меня нет. А если она совершенно свободна и ведёт за собой, то следует всячески мешать ей в этом, и лучше договориться с её носителем о цене. Поскольку она знает пути к совершенству, невзирая на то, что это прямой путь в небытие. В мире гармонии и красоты, в безмятежной стране Аркадии, как ты видишь, нет и не может быть жизни. Разве желания сердца когда-нибудь были устремлены к истине? Сердцу много милее аркадская пастораль – вопреки исканиям неугомонной души.
После этих слов моего Вергилия безмятежная «Аркадия» полностью утратила свою прозрачность. Стены раздвинулись, дав простор лесистым горам и обласканным солнцем долинам. Передо мной открылись вековые леса с зарослями могучих деревьев, между которыми струились многочисленные серебристые ручейки. Правда, безлюдный пейзаж недолго радовал меня своим великолепием, вскоре то тут, то там я начал замечать беспечных пастушков и игривых нимф, и у всех из них были знакомые лица. Мои знакомцы, совсем недавно занимавшие меня интеллектуальными разговорами, теперь гармонично вписывались в раскованную пастораль, от которой их было невозможно отвлечь никаким парадоксом в «суперпозиции состояний».
– Оставим их порезвиться здесь, а нам пора. Взгляни лишний раз, чем занято их богатое воображение и в обратный путь.
– Это всего лишь иллюзии! А реалии – это неустанный труд и непрекращающийся научный поиск!
– Верно, но всё это лежит в области слабых взаимодействий, а в иллюзиях заключена сила гораздо мощнее той, которая удерживает в твоих адронах кварки.
Я хотел с негодованием возразить своему оппоненту, но обернувшись, вместо неказистого провожатого по Аркадии увидел своих коллег по лаборатории, плотно меня обступивших и внимательно всматривающихся в окно, словно за ним наблюдалось что-то исключительно интересное.
– Что ты там стараешься разглядеть, – вопросил меня один из сотрудников, пытливо изучавший утреннюю уличную суету через моё плечо.
– Что разглядеть? – не понял я существо вопроса.
– Мы вошли, а ты не отрываясь всё смотришь и смотришь в окно, даже на моё приветствие не обернулся.
– Устал, наверное, – отмахнулся я от неудобного вопроса.
Впрочем, меня совершенно не интересовало, что обо мне подумали коллеги, а интересовал только их внешний облик: отражались ли движения души в мимических сокращениях и соответствовали ли произносимым словам их лица.
Знакомые лица понимающе мне улыбались, отчего я заключил, что никто из них в Аркадии не задержался, а все благополучно вернулись в реальность вместе со звонком будильника.