Глава 7. Зима и санки

Зима в нашем городе заглядывала к нам на пару дней и будто заблудившаяся туристка, едва заглянув в чужие окна, тут же торопилась прочь, боясь нарушить привычный уклад.

Снег за сезон выпадал от силы раза три-четыре. Укрывал землю тонким покрывалом, а уже через день-два таял, оставляя после себя серый асфальт с похожими на заплатки замёрзшими проталинами. Мы с сестрой никогда не кидались  снежками, ни катались  на коньках. А лёдовый каток  казался нам вроде Золотой антилопы из мультфильма: мы о нём слышали, но не видели.

Папа вырос на Урале. В далёкие послевоенные годы, когда даже маленькая радость была на вес золота, а счастье умещалось в простых вещах. Но в его рассказах зима всегда жила особой, яркой жизнью: она пахла колючим морозным воздухом, скрипом снега под валенками и горячим чаем, который после долгой прогулки казался вкуснее любого лакомства.

Санки с визгом летели с горки, снежки лепились будто сами собой, а снеговики вырастали такие огромные, что, казалось, вот-вот моргнут и оживут. Мы слушали папины воспоминания, и в груди у нас всё сжималось от тихой зависти.

— Ну вот, а у нас ни снежинки, — вздыхала Эльза, глядя на унылый, бесснежный двор. — Даже снежка не слепить, не то что снеговика.

— И на санках не покатаешься, — тихо подхватила я, чувствуя, как внутри ворочается горькая обида — словно весь мир сговорился и решил, что настоящая зима — это не про нас.

А солнце по-прежнему равнодушно заливало город своим тёплым светом, будто и не подозревало, как нам отчаянно хочется хрустального морозца и пушистого снега.

Папа, услышав наши огорчённые вздохи, чуть хмыкнул, задумчиво потёр подбородок и прищурился — словно перед его внутренним взором уже разворачивался не унылый серый двор, а целый план спасения от бесснежья. План такой чёткий, будто начертанный на инженерном листе, и такой же надёжный.

— Значит, сделаем санки, — заявил он с видом изобретателя, который вот-вот раскроет секрет вечного двигателя. — А если снега нет — будем верить, что он есть. И точка.

Санки и правда появились, но не из магазина: в наших краях их и не продавали. Да и зачем, если зима тут вела себя до того застенчиво, что будто стеснялась даже намекнуть на снег? К тому же в те семидесятые годы не всё можно было просто купить: многое доставали по знакомству, а чаще всего обходились тем, что могли смастерить сами. Умение что-то сделать своими руками тогда ценилось на вес золота.

А папа к тому же был сварщиком — человеком, который умел укрощать металл. Для него обрезки труб и листы железа были не хламом, а обещанием чего-то нужного. Он подошёл к делу основательно: сам сварил санки из металлических труб, тщательно укрепил полозья, прикрутил верёвку так надёжно, что, казалось, её не порвать даже трактором.

Получились они тяжёлыми, монументальными — будто созданы не для весёлого катания, а для перевозки кирпичей или даже небольшого сарая. Папа отступил на шаг, окинул творение хозяйским взглядом и, гордо похлопав по холодному металлу, произнёс:

— На века! Эти санки переживут и зиму, и лето, и даже наше с вами взросление.

В те редкие дни, когда двор укутывался снежным покрывалом, папа выкатывал санки наружу — и тут же вспыхивала настоящая буря восторга. Мы с Эльзой, не сдерживая счастливых криков, вскакивали на жёсткое сиденье. Папа, подхватив верёвку, устремлялся вперёд, и сани, поскрипывая, начинали нарезать круги вокруг дома.

Полозья то и дело цеплялись за проступающий сквозь снег асфальт, но мы этого почти не замечали. Ветер свистел в ушах, мороз игриво щипал щёки, а нам казалось, что мы мчимся сквозь вихри снежинок, обгоняя даже самые стремительные метели и распугивая стайку воображаемых зайцев.

— Папа, беги! Ну пожалуйста, быстрее! У-у-ух! — кричала я, вцепившись в края санок так, будто от этого зависела сама скорость полёта. 
— Ещё быстрее, папа! Совсем маленькая скорость! Ну хоть чуточку! — подхватывала Эльза и, не в силах усидеть смирно, подпрыгивала на сиденье, хотя эти сани явно не предназначались для цирковых трюков. 

Наши голоса сливались в единый звонкий, нетерпеливый хор, и он разносился над двором, перекрывая скрип полозьев: 
— У-у-ух! Давай, папа, ещё быстрее!

Мы мчались вперёд, оставляя позади знакомые гаражи и пятый подъезд, над козырьком которого застыли длинные сосульки — словно ряды хрустальных мечей. Фонарь неподалёку уже начинал слабо мерцать, будто пробуждаясь к жизни в ранних сумерках. И в тот миг казалось, что зима наконец решила задержаться — не на считанные дни, а хотя бы до конца этого вечера, чтобы мы успели сполна насладиться мгновением: накататься до головокружения, накричаться от восторга и нарадоваться так, чтобы память об этом хранилась долго.

Папа, не пряча улыбки, чуть прибавлял ходу. Мы хохотали, и смех наш звучал так искренне, будто от этой скорости и вправду зависело что-то невероятно важное. Его ботинки порой скользили на подмёрзших пятнах асфальта, но он не сбавлял темпа — ради наших восторженных криков, ради счастливого визга, который звенел над двором, точно звонкий праздничный колокольчик.

— Мы летим! Мы летим! — заливалась смехом Эльза, размахивая руками так, словно пыталась поймать невидимые снежинки.
— Как на настоящей горке! — подхватывала я, зажмуриваясь от счастья и чувствуя, как морозный воздух щиплет щёки.

В воображении тут же расцветала настоящая зимняя сказка: деревья стояли в пышных снежных шапках, ветви склонялись под тяжестью инея, а воздух звенел от колючего мороза. Папа улыбался, вытирая со лба выступивший пот, и тихо, но твёрдо произносил:
— Вот видите? Главное — не снег, а ощущение. А ощущение у нас есть. И визг есть. А это уже почти зима.

И мы верили ему. Потому что рядом с папой даже тонкий, едва заметный слой снега, превращался в настоящую зимнюю историю.

Однажды в январе случилось очередное маленькое чудо. Снег выпал ранним утром — чуть присыпал землю, ровно настолько, чтобы стало ясно: зима о нас не забыла. Город замер в непривычной тишине; даже воробьи сидели на проводах молча, будто и правда боялись нарушить снежное волшебство.

— Ну вот, наконец-то! — воскликнула Эльза. — Можно кататься на санках!

Санки нашлись в кладовке сразу. Мы бросились во двор, не помня себя. На мне было коричневое пальто с меховым воротником — уже слегка маловатое — и шапка из искусственного меха. Мама стянула завязки под подбородком так туго, что лицо само собой собралось в важное выражение. Эльза надела синюю болоньевую куртку с молнией, которая вечно заедала, и варежки на резинке — такие точно не потеряешь. Холод щипал щёки, но мы его не замечали.

— Сейчас ты меня покатаешь, а потом я тебя! — затараторила я, устраиваясь на санках поудобнее и подтягивая варежки.

— Конечно, покатаю! — с энтузиазмом пообещала Эльза, хотя в голосе уже сквозило предвкушение собственной очереди.

Она решительно взяла верёвку — ту самую, из бельевого шнура, который мама берегла «на всякий случай». Санки дрогнули, скрипнули и наконец поехали: сначала медленно, будто нехотя, а потом всё быстрее, разгоняясь по накатанной дорожке.

— Ура! — закричала я, вцепляясь в борта и запрокидывая голову, чтобы снежинки падали прямо на лицо. — Поехали! Теперь я капитан, а ты мой мотор!

Я плотнее вжалась в сиденье. Полозья царапали асфальт и издавали тот самый особенный зимний звук — скрежет старого приёмника, когда крутишь ручку настройки меж волнами. Снег похрустывал под ними, точно раздавленный сахар. Редкие снежинки лениво кружились в воздухе, оседали на ресницах, цеплялись за края шапок. Над двором стояла та особая зимняя свежесть, от которой щипало в носу и звенело внутри от ожидания скорости.

— Ещё быстрее! Ну давай же, Эльза, жми!

Я подпрыгивала на сиденье так, что санки вздрагивали на каждой выбоине, будто вот-вот должны были взлететь.

— Быстрее, быстрее! — подгоняла я.

Эльза пыхтела и тащила тяжёлые санки, как упрямый паровоз. Шапка съехала у неё набок, открыв непослушный вихор. Время от времени она бросала через плечо, чуть задыхаясь:

— Ну куда ты торопишься? Я и так бегу… почти лечу!

— «Почти» не считается! — не сдавалась я, размахивая руками, будто этим можно было прибавить ей ходу. — Помнишь, как папа кричал: «Держись крепче, курс на пятый подъезд!» Это же настоящее путешествие!

— Ага. Думаешь, мне легко? — фыркнула Эльза, но тут же снова натянула верёвку и сделала пару широких шагов, старательно обходя замёрзшую лужицу — блестящую, как чёрное стекло. — У меня уже ноги гудят, будто в них гвозди забивают.

— Ничего, ты же сильная! Ты как та пионерка из фильма — помнишь, где ребята щенка спасали? Вот ты сейчас прямо как она!

Эльза на секунду сбавила шаг, покосилась на меня и вдруг хмыкнула:

— Ладно. Ради такого сравнения пробегу ещё круг. Но с условием.

— С каким ещё? — я подозрительно прищурилась, уже предчувствуя подвох.

— Если потом поделишься своей «Алёнкой», которую мама дала тебе «на праздник». Ну, хотя бы половиной. Или дашь откусить разок.

Я на мгновение замерла, мысленно взвешивая ещё один круг против целой шоколадки. Потом решительно тряхнула головой:

— Обещаю! Даже больше — дам самый хрустящий уголок, где фольга прилипла.

— Ну тогда держись! — крикнула Эльза и рванула вперёд, будто и правда поймала второе дыхание.

— Ещё чуточку быстрее! Ура, вперёд! Ты почти ракета! — хохотала я, чувствуя, как мороз кусает щёки.

Наконец, Эльза резко остановилась — красная от бега, с растрёпанными волосами, выбившимися из-под шапки. Она упёрла руки в бока и, тяжело дыша, провозгласила:
— Всё. Теперь моя очередь кататься. А то ещё чуть-чуть — и у меня ноги отвалятся. Честно. Я их вообще перестану чувствовать.

— Но ты же обещала ещё кружочек вокруг дома! — возмутилась я, вцепившись в края санок так, будто они могли улететь без меня. — Ну хоть полкружочка!

— Никаких полкружочков, — твёрдо сказала Эльза, уже снимая варежку, чтобы смахнуть со лба мокрую прядь. — Я своё отбегала. Теперь ты тяни. И вообще, ты накаталась, теперь моя очередь отдыхать!

— Ладно-ладно, — вздохнула я, хотя внутри всё ещё бурлило от желания мчаться дальше. — Твоя правда.

Я нехотя сползла с сиденья, уступая место. Эльза тут же, сияя от предвкушения, устроилась на санках — развалилась так вальяжно, будто под ней был не жёсткий деревянный настил, а уютный диван. Она поёрзала, устраиваясь поудобнее, и повелительно махнула рукой:

— Ну, давай, беги! Да побыстрее! Хочу почувствовать, каково это — когда тебя везут, а ты просто сидишь и смотришь, как мир проносится мимо.

Я вцепилась в верёвку обеими руками. Грубая пенька тут же дала о себе знать — шершавая, неподатливая, она впивалась в ладони. Я потянула изо всех сил, но сани даже не шелохнулись — словно приросли к земле.

— Ну чего ты там копаешься? — в голосе Эльзы звенело нетерпение, натянутое, как струна. — Давай уже тяни! Я тут скоро льдом покроюсь!

— Тяну-у-у! — прохрипела я. Верёвка врезалась в кожу, грозя оставить на ладонях памятный узор, а от напряжения на глаза навернулись слёзы. Собственный голос прозвучал до обидного тоненько, почти жалко. — Они… они не едут!

— Да не так! — Эльза приподнялась, высунув нос из-под воротника. — Ты не тянешь — ты дёргаешь. Надо плавно, но сильно. Ну-ка, ещё раз. На счёт три: раз… два… три!

— Я стараюсь! — возразила я, потирая покрасневшие ладони. От них уже веяло жаром — будто я только что держала руки над печкой. — Да эти санки, наверное, чугунные!

Я решила действовать хитрее: обернула верёвку вокруг пояса. Теперь можно было тянуть всем телом, вложить в усилие всю свою упрямую решимость. Ноги часто-часто перебирали по жёсткому, притоптанному снегу. Подошвы скрипели, проваливались в едва заметные ямки — а толку всё не было. Я лишь безрезультатно топталась на одном месте, пытаясь сдвинуть с места эту неподатливую глыбу.

Мороз тем временем набирал силу: щипал щёки, пробирался под шарф, заставлял дышать короткими, резкими вдохами, от которых в груди неприятно кололо. И вот силы кончились. Ноги вдруг подкосились, и я упала на колени. Холод мгновенно пробрался сквозь ткань штанов, но я почти не замечала этого. Лишь стряхнула налипшие снежинки и снова вцепилась в верёвку.

А сани по-прежнему стояли неподвижно, будто намертво приколочены к земле. Упрямые, неподатливые, они словно нарочно дразнили меня своим непокорством.

Я ведь и правда была худенькой, слабенькой — да ещё и ела плохо. Потому мама всякий раз и кормила меня с ложки, стоило мне оставить хоть кусочек на тарелке. Эльза, напротив, была упитанной, и мальчишки за это дразнили её  — «жиртрест» и «пончик». Но она не терпела насмешек и мутузила их в отместку, так что вскоре мало кто решался к ней приставать.

Я упиралась, тянула изо всех сил, старалась не подвести, но толку было мало. Эльза всё больше хмурилась: она-то рассчитывала прокатиться с ветерком, а теперь всё шло прахом. Видя, что мои старания ни к чему не приводят, она наконец поднялась с санок.

— Ладно, сама справлюсь! — пробормотала она с досадой, сверкнув глазами.

Она разбежалась, взметнув лёгкое облачко снежной пыли, и, уверенная в своей ловкости, прыгнула, животом приземлившись на сиденье санок. Только вот расчёт оказался неверным. В следующий миг её лоб с глухим стуком врезался в верхние полозья.

Я не смогла сдержать смех — он вырвался наружу нелепым и  неудержимым «ха-ха-ха!»

— Ты так здорово стукнулась! Прямо лбом о санки! Ха-ха-ха! — я согнулась пополам, едва удерживаясь на ногах. И радовалась не столько её неуклюжему падению, сколько тому, что наконец-то избавилась от утомительной обязанности её катать.

Эльза, поморщившись от боли, осторожно потрогала ушибленное место. Спустя мгновение она отняла ладони от лица — и тут я с изумлением заметила, как на её лбу прямо на глазах набухает внушительная шишка. Она росла, словно под кожей медленно надували маленький воздушный шарик, готовый вот-вот лопнуть.

Меня охватил жгучий стыд — вина за собственный нелепый смех будто сковала все движения. Я поспешно стёрла с лица беспечную улыбку и постаралась придать лицу выражение искреннего сочувствия. Заглянув Эльзе в глаза, я тихо спросила:

— Больно?

Она поморщилась — словно от новой вспышки боли — и бросила с горькой иронией:

— А ты как думаешь? Конечно, больно!

Я скорчила сочувственную гримасу, махнула рукой и, стараясь звучать как можно бодрее, поспешила её утешить:

— Ничего, до свадьбы заживёт!

Эльза встревоженно вскинула взгляд, будто надеялась разглядеть сквозь кожу ту самую злополучную шишку. Осторожно коснувшись ушиба, она подняла глаза, в которых смешались надежда и страх, и тихо спросила:

— А до лета? Ты думаешь, до лета заживёт?

— Конечно! — поспешно заверила я, отчаянно стараясь хоть немного сгладить свою вину. — Помнишь, у меня однажды шишка целых три дня держалась, а потом — раз! — и как рукой сняло!

Эльза шумно выдохнула, и в этом вздохе прозвучало явное облегчение, будто она сбросила с плеч тяжёлый груз.

— Слава богу… — прошептала она и чуть оживилась. — Может, у меня уже летом свадьба будет!