Моне

Мне снилось, что нам снова по двадцать. Никаких тревог, никаких сожжённых мостов и «скомканных чемоданов» — только южная июльская ночь, наложенная на холст сочными мазками ультрамарина, и воздух, который дышал прямо в лицо густым, сбивающим с ног ароматом свежевыжатого манго.
Откуда на нашем побережье манго? Да какая разница! Вселенная просто налила его прямо в морской бриз из чистой щедрости.
Блики звёзд дробились в прибое на тысячи мелких цитринов — бесстыдно купались, слепили и фыркали фосфорным огнём, а плотный лунный мост с шелестом уткнулся ровнёхонько в песок у наших ног. Мерцающий, ослепительный настил — проходи, не стесняйся, иди хоть до самого Южного Креста!
Елена — тонкая, дикая, с волосами, разбитыми ветром на сотни золотых нитей, — хохотала и бежала по этому лунному настилу босиком, едва касаясь воды.
— Поймай меня! — кричала она, расплёскивая вокруг себя серебряный салют брызг. — Поймай, а то уйду в море и устроюсь русалкой на полставки!
— У тебя же прописка сухопутная! — орал я вдогонку, задыхаясь от счастья, мокрого песка и лёгкого морского абсурда. — Какая из тебя русалка?!
Тут я резко застыл, схватил Елену за руку и, заворожённый, указал в шипящую пену:
— Посмотри, Лена! Посмотри!
— Куда? — щурилась она, вытирая лицо мокрой ладонью. — Там же только гребень набегающей волны!
— Да посмотри же! Это он!
— Кто «он»?
— Ну как же? Это же Клод Моне!
И действительно — прямо из вспененного морского прибоя, шлёпая босыми ногами по влажному песку, вышагивал сам старикан Моне. По колено в воде, в закатанных парусиновых штанах и съехавшей на затылок соломенной шляпе. Под мышкой он тащил тяжёлый, облупившийся от солёного ветра и солнца мольберт, а из его пышной седой бороды капали прямо в волны не брызги, а густой кадмий, ультрамарин и лимонная охра. Он поравнялся с нами, застывшими, и, даже не взглянув, отстранённо махнул рукой. Органично вписавшись в наш контур, он двинулся с нами в одной шеренге, щуря левый глаз на просыпающийся горизонт, на ходу смешивая пальцами краски прямо в воздухе, бубня по-французски:
— Trop de bleu...
— Вы так считаете, дедушка Моне? — осмелилась спросить Лена.
Старик вздохнул, уставившись в её распахнутые синющие глаза.
— Куда столько синего? — Он перевёл взгляд на светлеющий горизонт. — Сплошные белила и цинк, где, чёрт возьми, глубина? Свет плоский, как камбала! — ворчал он, отчаянно жестикулируя. Затем сердито ткнул толстым, измазанным пальцем прямо в пустоту над морем, и в воздухе, словно на невидимом стекле, тут же густо повисла сизая с багровым клякса. Старик нервно вытер руки о свои многострадальные штаны, на которых и так не было живого места от многослойной палитры, и яростно засопел, отгоняя набегающую волну черенком широкой кисти.
— Мосье Клод, у вас же шляпа намокла! — задорно крикнула ему Елена.
Художник только отмахнулся, швырнув в туман пригоршню перламутра:
— Не мешайте, деточка! Свет уходит!
А я понимал, что этой сказки нам было мало. Ночи категорически не хватило! За горизонтом уже взрывался рассвет. Первое же утреннее солнце — в разливах горячего кадмия и лимонной охры — одним своим золотисто-розовым взглядом скомкало в солнечных лучах все наши лунные поцелуи. И в этом золотом взрыве старик Моне осыпался в прибой сочным мазком небесной лазури и растворился, будто его и не было.
Мы стояли вдвоём на самом урезе просыпающегося, вспыхивающего моря — мокрые, запыхавшиеся, глядя в ослепительно голубеющие дали.
— Ну и что нам несёт этот день грядущий в своих солнечных лучах? — спросила Елена, выжимая край промокшего платья.
— Да всё, что захочет, то и несёт! — закричал я во весь голос, подхватив её на руки и закружившись над песком. — Главное, что мы умеем летать!