Путь Маши. Глава 2. Разборы

Маша зачастила в редакцию. У родителей в кладовке много лет стояла без дела печатная машинка. Со скрипом и ворчанием всё-таки отдали. Пришлось долго её чистить от пыли и мышиного помёта, смазывать, покупать чернильные ленты.

Теперь Маша уносила стихотворения на желтоватой бумаге, пачку которой вручил Константин Петрович, аккуратно напечатанные столбиком. Возвращалась домой с этими же стихами, вдоль и поперёк испещрёнными красными чернилами ответственного секретаря. Ладно бы он просто подчёркивал слабые рифмы, указывал на сбой ритма, на смысловые ошибки и неточности.  Стихи он разбирал «под лупой», не построчно, а пословно. И театрально издевался, озвучивая строки с неподражаемым ехидством.
— Маша впервые увидела поезд, и стояла, открыв рот! Вы пишете так, как будто до Вас не было литературы, делаете банальные открытия!

Тем не менее, увидев что-то небанальное, набрасывался коршуном. Выбросил в корзину стихотворение «Звероферма», которое дорого было Маше. В другом стихотворении зацепился за строчку «облака — что шахматные кони». Облака, действительно, плыли по небу с плоскими подошвами, с изогнутыми шеями, гривами. Зачеркал. Черкал он много и густо, и Маша приходила домой с этими исполосованными листочками без сил.

Дома муж не раз ей говорил, если возвращалась расстроенная:
— Бросала бы ты эти походы в редакцию, одно баловство и трата времени и нервов. Детьми лучше занимайся, хозяйством.

Маша и так с детьми занималась, готовила еду, прибиралась, стирала, мыла, и хозяйство с коровой, курами, собакой и кошкой вела. У неё было высшее педагогическое образование, раньше работала в школе, потом в районном управлении народного образования, а сейчас сидела с двухлетней дочкой в декрете, и пятилетние сыновья тоже обитали дома, потому что в садике был очередной карантин.

Стихотворения она начала писать ещё в классе седьмом. В школе многие пишут стихи, а потом бросают. Маша не бросила. Но понимала, что нужна крепкая поэтическая школа.

После разборов, отдышавшись, Маша внимательно всматривалась в подчёркивания и перечёркивания. Если это были, действительно, серьёзные ошибки: неточная рифма, неправильное ударение, сбой ритма, то она пыталась исправить, не убивая накал стихотворения. Если были просто придирки, по смыслу, то не обращала внимания. «Я постараюсь выдержать, — думала Маша, — ругай, бей, издевайся, только научи!»

Она переписывала, переделывала исчёрканные строки. Мозги дымились от напряжения. Муж этого не понимал и не хотел понимать. Хотя до свадьбы любил, когда она читала ему стихи разных поэтов. Особенно нравилось ему симоновское «Жди меня...». То есть поэзию он признавал, но жену в качестве поэтессы не видел.

Постепенно она подружилась и с добродушной Любовью Ивановой, корректором, и с женщинами из бухгалтерии, и с молодыми кадрами, корреспондентами Лёшей и Юрой. С ними она иногда пила чай, и специально, отправляясь на очередную экзекуцию к ответсекретарю, покупала пачку печенья или сдобу в ближайшем магазинчике.

Любовь Ивановна поведала ей, что Константин Петрович сам пишет прозу и стихи, в библиотеке должна быть его книжка, в литературный институт поступать не решился, и что к нему на разборы приходило  много начинающих авторов, но никто не смог выдержать, всех он «съел».

Маша побывала в районной библиотеке, набрала книг по поэтике, и книжку Константина Петровича обнаружила на полке.

Сказать честно, стихи его ну совершенно не впечатлили. Писал о природе, красиво, но общими словами. О сельской жизни, о послевоенном детстве. О матери более-менее трогательно. Что-то было в них такое, что скулы сводило. Маша долго подбирала определение. Нашла потом: морализаторство.

Шли недели, месяцы. Маша быстро поняла, что лучше не трогать давние полудетские стихотворения. Они хрупкие, написаны на одном дыхании, править их — всё равно что расправлять крылышки сухой бабочке. Всё рассыпается. Лучше писать новые стихи.

У неё всё лучше и лучше стало получаться. Хотя недавно Константин Петрович поисчеркал её зимнюю подборку, Маша дома всё исправила, и, сердитая из-за его ехидства и ёрничания, не понесла в редакцию, а отправила письмом. Подборка появилась в газете. Когда Маша возникла в его кабинете, он встретил её буквально с распростёртыми объятиями.

Да, она быстро училась. Настолько быстро, что он перестал узнавать её стихотворения. Жаловался журналистке Марине, из областного радио:
— Кузнецова писала серые бездарные стихи, и вдруг стала писать хорошо и ярко. Не наворовала ли где-нибудь?

Марина, с которой у Маши после первого же знакомства установились тёплые, дружеские отношения,  немедленно  передала ей слова Карпова. Машу они, конечно, ранили. Но как доказать, что ты не вор? Продолжать писать дальше. И она, проглотив обиду, продолжала. Шла хорошо.

Константин Петрович включился в этот поток, понемногу смягчился, включил Машу в свой круг, начал доверять и рассказывать ей обо всех литературных новостях и сплетнях. Более всего он поражался тому, что ей были неизвестны местные писатели и совершенно было ей неинтересно, что они публикуют. Она, выписывая много газет и журналов, читала творения российских и зарубежных писателей, а в здешней иерархии не разбиралась и не собиралась отвоёвывать себе место под солнцем. И тогда Карпов сам взял её под крыло. Помог Марии Кузнецовой издать первую книжку «Струны души». На издание книжки этой Маша потратила деньги, которые копила на новое пальто. Обложка была неброской, но всё равно Маша была очень довольна.

Константин Петрович был редактором, написал предисловие, а потом разослал рецензии по всем областным и районным газетам. Маше неловко было от такой заботы и опёки.  Но она и это постаралась перенести благодушно. Он знал писательскую среду, заранее оградил её от камней и стрел. Его уважали, побаивались, и не тронули.

Самое интересное, что потихоньку Константин Петрович и сам ожил. Пошли его новые стихотворения, повести, рассказы, очерки, которые потом вылились в книги. В нём словно открылось второе дыхание, он распрямился, и будто стал выше ростом. Не сказать, что Маша его оживила, но не без её участия ожил полузасыпанный камнями исток. Они много разговаривали, вернее более вещал и выступал он, а Мария слушала, изредка вставляя реплики.

Более того, его и в сторону влюблённости понесло, и это неизбежно, когда пожилого мужчину внимательно слушает молодая привлекательная женщина. Он, конечно, держал себя в руках, хотя порою выдавал такое, что только ахнешь.