2. Релокант Курбский

2. РЕЛОКАНТ КУРБСКИЙ. Весной 1563 года из далекого Крыма прибыли послы от Девлет-Гирея, который, будучи под впечатлением от падения Полоцка, поспешил утвердить с Иваном мирный договор. В том же году в ногайских степях отдал Богу душу верный союзник Москвы хан Исмаил. Его сын и приемник, Тин-Ахмат, возглавивший ногайскую орду, московский вектор отцовой политики менять не стал.

Приходили многообещающие вести с запада. Польша и Дания чего-то там не поделили с Швецией, что считала себя сильно обделенной при дележе шкуры убитого московитами ливонского медведя. На севере Европы запахло порохом, и в поисках возможных союзников в назревавшем противостоянии датский король слал в Москву гонцов с предложением мира и дружбы. Иван с послами разговаривал, как привык, заносчиво и довольно грубо, но на заключение мирного договора на 7 лет согласился и, даже, уступил датчанам два ливонских городка.

В апреле 1563 года на Москве было начато печатанье первой книги – «Апостола». Руководил работами дьякон Николо-Гостунского собора Иван Федоров, в совершенстве изучивший искусство книгопечатания где-то в Европе. Он был мастером своего дела: умел не только набирать текст, но и самолично очень искусно отливал литеры. В марте 1564 года «Апостол» был закончен и к печати был приготовлен «Часослов». На этом, как у нас на Руси часто случается,  дело застопорилось. Федорова обвинили в ереси, и ему пришлось бежать в Литву, а дорогостоящая типография на Никольской сгорела. Говорят, что то были происки книгописцев, лишившихся своего заработка. Впрочем, остановить прогресс таким вот дедовским способом им не удалось. Типография была отстроена заново, и книгопечатание возобновилось.

В том же 1564 году в Литву сбежал князь Андрей Михайлович Курбский.

Народная мудрость гласит: «Рожденный ползать летать не может, но пролезет везде». Курбский считал себя птицей высокого полета, и ползать на карачках перед каким-то там Ванькой, да к тому же еще незаконнорожденным, ему было зазорно. Поэтому, расправив крылья, он и уполз к Сигизмунду. И хоть, сия личность была не то, чтобы очень уж какая-то примечательная или заслуженная, тем не менее, бегство Курбского мы с Вами рассмотрим более подробно, дабы на его примере проследить мотивы и последующую участь большинства этих российских «релокантов» из 16 века. Тем более, что князюшка Андрей оказался большим любителем эпистолярного жанра и сумел-таки оставить свой след в истории в виде пространной переписки с Иваном Грозным, которая довольно ярко характеризует точку зрения на суть вещей, как самого Грозного, так и его бояр-крамольников.
 
Андрей Курбский происходил из ярославских князей, возводящих свое происхождение к Владимиру Мономаху. Свою фамилию Курбские получили от родовой вотчины Курба под Ярославлем. На московской службе Курбские всегда занимали видные места: начальствовали войсками или сидели воеводами в крупных городах. Андрей же, как говорят, выделялся среди своих современников образованностью, интересом к наукам и к западной культуре вообще. Ему в жизни очень повезло: он сошелся  с единственным подлинным представителем тогдашней образованности в Москве — Максимом Греком. Именно Максим Грек внушил ему мысль об исключительной важности переводов, и Курбский отдался переводческому делу всей душой. Остро чувствуя, что его современники «гладом духовным тают», не дотягивают до истинной образованности, он считал главной культурной задачей переводить на славянский язык тех «великих восточных учителей», которые еще не были известны русскому книжнику. К западной культуре Андрей относился без присущего всем русским недоверия, более того — с особым почтением. К царю Курбский никогда не был особенно близок и не удостаивался его личной дружбы. Царь для него был необходимым злом, с которым можно мириться, пока он говорит с голоса «избранной рады». И если участь безродного Адашева не вызвала у Андрея Курбского открытого протеста, то опалы своей братии бояр он встретил в штыки. Судя по всему, Курбский выступал против наказания бояр, пытавшихся убежать в Литву, ибо для него отъезд был законным правом независимого вотчинника, этаким боярским Юрьевым днем. И царь Иван очень скоро дал почувствовать ему свое неудовольствие.

В 1563 году Курбский вместе с другими воеводами возвратился из полоцкого похода. Но вместо отдыха и наград царь отправил его на воеводство в Юрьев-Дерпт, дав на сборы всего месяц. Фактически Андрея бросили из огня да в полымя. Возможно, именно усталость сыграла роль «последней капли». После нескольких успешных стычек с войсками Сигизмунда осенью 1564 года обычно удачливый Курбский потерпел серьезное поражение под Невелем, и это притом, что русские имели тогда подавляющее численное превосходство: 15 000 против 4000 человек.

Подробности того сражения известны лишь в изложении европейских историков. Узнав о силах неприятеля, литовцы и поляки ночью развели множество огней, чтобы скрыть свою малочисленность, а наутро построились, прикрыв фланги речушками и ручьями, после чего стали ждать нападения. Вскоре показались московиты — «их было так много, что наши не могли окинуть их взором». Курбский вроде бы подивился смелости литовцев, но пообещал одними нагайками загнать их в Москву, в плен. Сражение продолжалось до самого вечера. Литовцы устояли, при этом, по их словам, перебив 7000 русских. Курбский был ранен и поостерегся возобновлять бой; на следующий день он отступил. Это обидное поражение, разумеется, не могло добавить ему дополнительных очков в мнении царя о нём.

В апреле 1564 года истекал годовой срок службы Андрея Курбского в Ливонии. Но царь почему-то не спешил отозвать юрьевского воеводу в Москву, ну или, возможно, тот сам не торопился с отъездом. В одну из ночей Курбский вошел в покои жены и напрямую спросил, чего она желает: видеть его мертвого перед собой или расстаться с ним живым навеки? Застигнутая врасплох женщина, тем не менее, отвечала, что жизнь мужа для нее дороже личного счастья. Курбский простился с ней и с девятилетним сыном и вышел из дома. Верные слуги помогли ему «на своей вые» перебраться через городскую стену и достичь условленного места, где беглеца ожидали оседланные лошади. Уйдя от погони, Курбский благополучно пересек литовскую границу и остановился в городе Вольмаре.

Все мосты были сожжены. Обратная дорога была закрыта для Андрея навеки. Позднее князь писал, что спешка вынудила его бросить семью, оставить в Юрьеве все имущество, даже доспехи и книги, которыми он всегда очень дорожил. Но «гонимый страдалец», мягко говоря, лукавил. От него же самого известно, что в бегстве его сопровождали двенадцать всадников, и на три вьючные лошади была погружена дюжина сумок с добром, включая и увесистый мешок золота, в котором лежало 300 злотых, 30 дукатов, 500 немецких талеров и 44 московских рубля — огромная сумма по тем временам. Выходит, для слуг и злата лошади нашлись, а для жены и ребенка — нет. Курбский брал с собой только то, что могло ему понадобиться; семья для него была не более чем ненужной обузой.

Царь Иван оценил поступок князя по-своему, кратко и выразительно: «Собацким изменным обычаем преступил крестное целование и ко врагам христианства соединился еси».

Курбский, разумеется, категорически отрицал наличие в своих действиях измены: по его словам, он не бежал, а отъехал, то есть просто реализовал свое святое боярское право на выбор господина, при этом стараясь не вспоминать, что, будучи главным воеводой, он оставил действующую армию и перебрался на иностранную службу во время военных действий. Такое во всех землях у всех народов и во все времена считалось и считается изменой, предательством отечества. Впрочем, понятие отечества для него, как видно, было бессмысленно, коль скоро не включало в себя родовой земельки. В Литве Курбский именовал себя князем Ярославским, хотя в России он никогда официально не носил этого титула.

В Литве, где изменников тоже не особо чествовали,  Курбскому пришлось изображать из себя гонимого изгнанника, вынужденно спасающего за границей свою честь и саму жизнь от покушений тирана. Но и это звучит крайне не убедительно. Назначение главным воеводой — весьма странный вид гонения, особенно если учесть, что только благодаря этому назначению Курбский и смог оказаться в Литве.

Побег Курбского был глубоко обдуманным поступком. Собственно говоря, он ехал на воеводство в Юрьев, уже вовсю обдумывая планы бегства. Остановившись по пути в Псково-Печорском монастыре, он оставил братии обширное послание, в котором обвинял царя во всех бедствиях, постигших московскую державу. А позже из записок самого Курбского стало известно, что во время бегства у него было при себе два «закрытых листа» - секретные грамоты: один от литовского гетмана Радзивилла, другой от самого короля Сигизмунда. В этих письмах, или охранных грамотах, король и гетман приглашали Курбского оставить царскую службу и выехать в Литву. Ему были  обещаны приличное содержание и королевская милость. Такие неоднократные ссылки с королем и гетманом требовали немалого времени, так что можно с полным правом утверждать, что переговоры начались в первые же месяцы по приезде Курбского в Юрьев. И более того, инициатива в них принадлежала Курбскому. В письме Сигизмунда раде великого княжества Литовского от 13 января 1364 года король благодарит Радзивилла за его старание в том, что касается московского воеводы Курбского, и пишет: «Иное дело, что из всего этого еще выйдет, и дай Бог, чтобы из этого могло что-то доброе начаться, хотя ранее от украинных воевод подобные известия не доходили, в частности, о таком начинании Курбского». Позже Курбский сам напишет, что только «будучи обнадежен его королевской милостью, получив королевскую охранную грамоту и положившись на присягу их милостей, панов сенаторов», он осуществил свой давний замысел. Это же весьма недвусмысленно говорят и жалованные грамоты короля Сигизмунда, в которых сказано: «Князь Андрей Михайлович Курбский Ярославский, наслышавшись и достаточно осведомившись о милости нашей господарской, щедро оказываемой всем нашим подданным, приехал к нам на службу и в наше подданство, будучи вызван от нашего королевского имени».

Все выше сказанное заставляет подозревать, что поражение Курбского под Невелем не было простой случайностью, обычной переменой военного счастья. Курбский был не новичок в военном деле, и не раз умело громил войска ордена, в том числе и превосходившие его числом. Это позволяет смотреть на поражение под Невелем, как на сознательную измену, имевшую целью подтвердить лояльность Курбского по отношению к польскому королю.

Действиями Курбского руководила не мгновенная решимость человека, над которым занесен топор, а хорошо продуманный план. Если бы его жизни грозила действительная опасность, он согласился бы на первые предложения короля или скорее уехал бы без всяких приглашений; но по всему видно, что он обделал это дело не торопясь, даже слишком не торопясь. Курбский бежал не в неизвестность, а на твердо гарантированные ему королевские хлеба. Этот образованный человек, поклонник философии, так и не сумел уяснить для себя разницу между отечеством и вотчиной. Столько веков прошло с той поры до наших дней, а ведь почти ничего не изменилось.

Земля обетованная встретила Курбского неласково; он сразу же познакомился со знаменитым польским безнарядьем. Когда князь со своей свитой прибыл в пограничный замок Гельмет, чтобы взять проводников до Вольмара, тамошние «немцы» ограбили беглеца, отобрав у него заветный мешок с золотом, содрав с головы воеводы лисью шапку и уведя лошадей. На другой день после ограбления, находясь в самом мрачном расположении духа, Курбский сел за первое письмо царю.

Послание своего господина доставил царю верный слуга Курбского Василий Шибанов. Впрочем, сохранившиеся документы следствия описывают историю первого письма Курбского Ивану Грозному несколько иначе. Согласно им, Шибанов был арестован в Юрьеве сразу после бегства его господина и, возможно, он всего лишь указал тайник, где находилось послание князя, написанное заранее, ещё до бегства. Курбский, кажется, предпочитал именно такой способ передачи своих писем: послание к псково-печорским монахам, например, было положено им под печью, «страха ради смертного».

Легендарные послания Курбского Ивану Грозному и ответные письма Ивана представляют собой, по существу, не что иное, как пророческие укоры, плачи, исповеди во взаимных обидах и попытки друг перед другом оправдаться. И все это выдержано в апокалиптическом ключе, с щедрым употреблением библейских образов и символов. По мнению Ключевского - это пенистый поток текстов, размышлений, воспоминаний, лирических отступлений, ученая каша, сдобренная богословскими и политическими афоризмами, а порой и подсоленная тонкой иронией и жестким сарказмом. Два весьма начитанных господина не жалея ни времени, ни чернил, ни перьев, ни дефицитной импортной бумаги, старались, как можно больнее друг друга уязвить, поиграть на самолюбии, и раз переписка эта продолжалась годами, им обоим это удавалось. Впрочем, вчитываться в эти пространные послания мы с Вами не станем. Историки используют переписку Курбского с Грозным, лишь, как один из источников информации, да и то не самый достоверный. Приведем лишь одну цитату, которая весьма полно раскрывает мировоззрение Ивана Грозного - самодержавие и православие едины; кто нападает на первое, тот враг второго: «Письмо твое принято и прочитано внимательно. Яд аспида у тебя под языком, и письмо твое наполнено медом слов, но в нем горечь полыни. Так ли привык ты, христианин, служить христианскому государю? Ты пишешь вначале, чтобы разумевал тот, кто обретается противным православию и совесть прокаженную имеет. Подобно бесам, от юности моей вы поколебали благочестие и Богом данную мне державную власть себе похитили. Ведь ты, в своей бесосоставной грамоте твердишь все одно и то же, переворачивая разными словесы, и так, и этак, любезную тебе мысль, чтобы рабам помимо господ обладать властью… Это ли совесть прокаженная, чтобы царство свое в своей руке держать, а рабам своим не давать властвовать? Это ли противно разуму — не хотеть быть обладаему своими рабами? Это ли православие пресветлое — быть под властью рабов? Тщусь со усердием людей на истину и на свет направить, да познают единого истинного Бога,..а от междоусобных браней и строптивого жития да отстанут, коими царство разрушается; ибо если царю не повинуются подвластные, то никогда междоусобные брани не прекратятся…Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их вольны же».

Политическая и жизненная философия Грозного выражена почти с обезоруживающей прямотой и простотой. Вселенная Грозного знает одного владыку — его самого, все остальные — это рабы, и никто больше, кроме рабов. Рабы, как и положено, строптивы и лукавы, почему самодержавие и немыслимо без религиозно-нравственного содержания, только оно является подлинным и единственным столпом православия. В конце концов усилия царской власти направлены на спасение подвластных ей душ. Судить царя — значит осуждать жизнь, чьи законы и порядок предустановлены свыше. Упрек царю в пролитии крови равнозначен покушению на его обязанность хранить Божественный закон, высшую правду.

В заключение отметим, что желание Андрея Михайловича Курбского высказать Ивану Васильевичу Рюриковичу всё, что он о нём думает, стоило головы Василию Шибанову. Не имея возможности дотянуться до самого автора письма, Иван отыгрался на его верном слуге. При этом, Шибанов для Ивана был не меньшим изменником, чем его сбежавший к врагу хозяин, именно потому, что хранил верность своему господину, а не ему - господину Всея Руси.