Попутчик

Карим проснулся посреди ночи. Стук колес поезда давно перестал быть будильником — скорее, стал колыбельной. Годы берут своё, поэтому ночное пробуждение вполне в порядке вещей. За окном не видно ни зги. Редкие фонари проплывали мимо, освещая купе и своим присутствием выдавая реальность.

Обшарпанный, поцарапанный, небрежно убранный, этот вагон напоминал больше музейный экспонат, нежели средство передвижения.

«Дряхлый поезд, дряхлый пассажир, всё на своих местах», — Не без тоски отметил Карим. Жизнь угасает быстро, не успеешь оглянуться — твоя остановка.

Пожилой человек откинулся на спинку полки, и посмотрел в окно. Отражение его лица могло бы нагнать ужас на случайно зашедшего человека.

Сухое, вытянутое лицо, впалые глаза и боль, застывшая в сотнях, а то и тысячах глубоких морщин. В зеркале он, пожалуй, уже не отличил бы смерть от себя.

Глухо откашлявшись, старик вытер мокроту о край белоснежной майки, будто осознавая, насколько она выбивается из общей картины. Ну уж нет, не должна быть одежда белее зубов, тем более, когда их можно пересчитать по пальцам или занести в красную книгу.

Старик погрузился в собственные мысли. Рефлексия была не самой вредной его привычкой. Но, бесспорно, самой гадкой.

Тоска по дому, порой доходила до безумных масштабов, хотя, по правде говоря, дома-то у него не было, да и родных тоже. Поезд — вот его дом, тут он и живет. От станции к станции, зная всех проводниц, что пускали его то ли из жалости, то ли по привычке. Иной раз он думал: а может, его вообще нет? Может, он призрак? Или это своеобразное чистилище, а поезд мчит из точки А в точку — Хрен пойми куда.

Безразличие, вот неизменный попутчик Карима. Безразличие спасало его всегда. Если ты не замечаешь проблем, значит их нет. Если ты безразличен ко всему, значит нет и тебя. Честная сделка.

Любой другой, будь он помоложе или потрезвее, на его месте сошёл бы с ума. Но старик был в меру пьян и в меру стар.

«Во всем надо знать меру!»

Эта фраза была неотъемлемой частью его бесед с попутчиками, она приходилась всегда кстати. Один мог охотно выпить, второй перестать жадно поедать запасы, не смешивая запах еды, с едким, но таким привычном запахом папирос.

Он фактически жил в поездах, покидая их лишь тогда, когда требовались деньги на билет или пополнение вредных привычек — тех, что медленно, зато надёжно разрушали его, избавляя от другой, куда более мерзкой привычки — думать о себе.

На жизнь он зарабатывал рисованием. Если остановка долгая — портрет, если быстрая — шарж. В арсенале Карима был лишь карандаш, а большего и не надо. Он не видел цвета. Болезнью этого он не считал — по крайней мере, о диагнозе бы помнил. Просто серого ему вполне хватало. Стало быть, зачем тратиться на краски?

Наяву ловить нечего, купе пустует, докурив папиросу, старик вновь погрузился в сон. Ему давно ничего не снилось. Сон — прерогатива тех, кто живет, кто видит, чувствует и осязает. Знатная роскошь.

Он был один, но так было не всегда. Когда-то у Карима было всё. Домик в небольшом, но уютном селе. К нему часто забегали местные дети с просьбами нарисовать пролетающие мимо поезда.

Каждый раз они уходили разочарованными — не потому, что Карим отказывал им. Просто рисовал он их не так. На его рисунках поезда всегда стояли. Не было скорости, не было жизни.

Он часто вспоминал, как жена ругалась, когда Карим курил в доме. Поэтому он выходил на крыльцо даже зимой. Тогда его это раздражало. А что теперь? Кури где хочешь — только хочется ли?

В молодости он подарил ей алое платье. С деньгами тогда было туго, но он был готов отдать всё до последней копейки, лишь бы увидеть, как она радуется.

Всё исчезло.

С каждым днём ему всё меньше хотелось возвращаться в дом, который когда-то казался раем на земле. Соседи лишь пожимали плечам, да и что они могли сделать? Ведь нет проблемы, если её не замечать?

Карим хотел одного: свой угол, близких людей рядом, всё на своих местах. Так он себе это объяснял: во всём должен быть баланс, даже в жизни.

Поезда ему нравились, в них жизнь будто бы замирала. За окном движение, а внутри — спокойствие.

Узкий тамбур, уставшие проводницы, и редкие попутчики, разговоры обо всем и ни о чем. Казалось, убери это всё и Карим исчезнет.

Остановка.

Посмотрев в окно, Карим заметил молодого парня, несущегося сломя голову к вагону.

«Вот дурак. Тут остановка, дай бог, минут пятнадцать ещё стоять будут. Несутся сломя голову — куда всё успеть пытаются? Чёрт их разберёт».

Молодой парень с белокурыми вьющимися волосами вошёл в купе. На нём была светлая куртка — слишком чистая для человека, который только что бежал за поездом. Он поздоровался, крепко пожал руку и принялся устраиваться.

— Гоша! «Для друзей Сизый», —небрежно произнес попутчик.

— Взаимно.

Карим не считал нужным называть своё имя, если его не спрашивали. Кому до этого вообще есть дело? А даже если и спросят, неужели запомнят?

— А почему сизый? — не без интереса спросил Карим, удивившись не столько кличке, сколько тому, что его вообще это озаботило.

— Да, не берите в голову. Друзья в шутку прозвали! — быстро протараторил юноша.

Повидав немало людей, Карим быстро определял, чего от человека ждать и стоит ли ему доверять. Правда, доверия не удостаивался никто.

Тем не менее, молодой человек показался старику интересным. Почему-то рядом с ним Кариму не хотелось молчать.

— Знаешь… Давай на ты? — предложил Сизый. — Я только сегодня прилетел, а теперь еду в поезде, а до этого бежал на вагон, забавно получается не находишь?

— Обхохочешься. — без доли эмоций ответил Карим.

— Вообще я, можно сказать, волонтер. Помогаю помаленьку, то тут, то там…

— Чем помогаешь-то?

— Да чем придется. Кто о чем просит, то и делаю.

— Мастер на все руки.

— Ну открой тогда, мастер. — Карим протянул ему туго закрытую бутылку с водой. Сизый машинально помог старику и продолжил.

— Вообще, жизнь она такая: делаешь добро — получаешь добро, делаешь зло… Ну, сам понимаешь.

— Корыстные у тебя интересы, выходит.

— Это почему?

— Ну как, хочешь получить себе добро, вот и носишься по миру, помогаешь всем подряд. А заслуживают ли они помощи?

— Иногда человеку всего-то и надо, чтобы кто-нибудь не прошёл мимо.

— А если человек об этом не просит?

— Зря ты так, Карим. Иногда у человека второго шанса не бывает.

— Не злись на старика. Я в тебе вижу наивность, только и всего. Да и вообще, душно тут с тобой стало, учишь уму разуму. Пожил бы с моё, так понял бы. — Карим потянулся к форточке, но не смог её открыть, слишком туго было закрыто. Сизый моментально подскочил помочь.

— Спасибо. — Буркнул Карим.

— Ну и ворчливый ты.

— Не работает твоё правило? Добро делаешь, а я вон как получается, не отвечаю тем же? Мда, ситуация.

— Бог тебе судья, Карим.

Насупившись, Сизый повернулся к окну. В тоннеле Карим на мгновение увидел на его месте чужое лицо. Моргнул — перед ним снова сидел Сизый.

Добро, зло, бред, да и только. Как вообще определить, кто чего заслуживает? А если всю жизнь делал добро и в итоге остался ни с чем? Получается, твоё добро кому-то было злом?

«Да к черту это всё», — подумал Карим и вышел в тамбур покурить. Надо было освежить разум, слишком много мыслей на один раз.

Через пару дней Сизый сошёл с поезда.

«И почему всё-таки сизый?», — не выходило из головы у Карима.

Он не отличался общительностью, но был идеальным попутчик для всех. Одним нужен слушатель, другим — тишина. У Карима и того, и того хватало с избытком.

Остановка.

Старик вышел на перрон, достал помятую, слегка влажную папиросу и чиркнул спичкой.

Хмуро.

То ли погода в это время года солнцем не баловала, то ли Карим так видел действительность. А может, просто не хотел вспоминать прошлое — те солнечные дни, когда у него было всё.

Зеленая лужайка, желтая скамейка, жена в алом платье… А было ли это вообще? Кто сейчас разберет.

Карим осмотрел перрон. У билетной кассы он заметил женщину, прижимавшую к себе ребенка. Она окликивала прохожих, просила на билет. Раньше старик не обратил бы на неё внимания. Но теперь его зацепила одежда. На женщине была алая слегка потрёпанная куртка, а на ребёнке — тускловато голубой костюмчик. Вроде ничего такого, но для Карима это было целое событие, поскольку обычно таких деталей он не подмечал. Всегда всё смешивалось в густую серую кашу. Всегда, но не сейчас.

На секунду Кариму показалось, будто мальчик смотрит прямо на него и слегка улыбается.

Помявшись на месте, старик нащупал в кармане брюк несколько купюр. Немного, но вполне могло хватить на билет.

«Делай добро — получишь добро!», — Голос Сизого вдруг послышался так ясно, будто тот сидел напротив и наговаривал их Кариму, с такой интонацией, которой бы позавидовали священники.

Старик отмахнулся.

А затем сделал шаг.

Женщина заметила его.

Карим уже достал деньги.

Можно было подойти. Просто подойти.

Гудок поезда заставил Карима обернуться.

Он посмотрел на вагон. Потом на женщину.

Убрал деньги в карман и рассеянно побрёл обратно. Женщина
с ребёнком вскоре остались где-то за горизонтом. Мысли Карима спутались.

«Да к черту всё! Сизый этот, самаритянин недоделанный… Эта тоже хороша, нагуляла где-то дитё, теперь не знает куда себя деть!»

Опустошив стакан, Карим погрузился в сон.

Ему снилось купе. Карим сел на жёлтую скамейку. Дверь отворила его жена.

— Смотри, какого попутчика тебе привела! С нами поедет.

Мальчик в тускловато-голубом костюмчике держался обеими руками за алое платье, пытаясь спрятаться за женщиной.

— Как тебя зовут? — улыбаясь, спросил Карим

— Ссс… Сссизый. — неуверено произнёс мальчик.

— А почему Сизый?

— Потому что…

Карим проснулся от шума в тамбуре.

Не скрывая раздражения, он вышел посмотреть, кто потревожил его сон.

Он услышал смех ещё до того, как увидел их.

Четверо. Черные кожаные куртки, мутные лица и ехидные улыбки. Они гоготали на весь вагон, рассказывая по кругу одни и те же анекдоты. Тамбур заполонила пелена густого дыма.

«Они чего, только мне мешают что ли?»

Будь он моложе или хотя бы не настолько безразличен к жизни, Карим бы вмешался в этот неуместный аншлаг. Но жизнь его обокрала во всём.

Старик всё же решил сообщить проводницам.

«А с чего меня вообще это волнует?»

Не скрывая удивления, Карим направился в сторону соседнего вагона.

По пути он задел плечом одного из этой неуёмной компании. Один из парней обернулся. Улыбка исчезла с его лица.

Всё случилось быстро.

Карим упал. Он не понимал, что вообще произошло, настолько быстро развернулись события.

Он не издал ни звука. То ли не хотел, то ли забыл, как это делается. А может, просто уже ничего не чувствовал.

Последний удар вернул его к жизни.

Карим обхватил руками живот и посмотрел вниз.

Алый… Алый!

Карим улыбнулся.

Глаза смыкались, мысли покидали разум.

Одно только не давало ему покоя:

«Почему всё-таки Сизый?»