Свет маяка

                СВЕТ МАЯКА

                Роман с продолжением
   Морозным январским днём в середине прошлого столетия от простой сельской больницы, что расположена на небольшой  железнодорожной станции Оричи в Кировской области, отъезжала повозка. Лошадка чинно шагала по наезженной дороге через переезд и далее через весь посёлок – в сторону большого села Коршик. В санях, укутанная в тёплый овчинный тулуп и пуховую шаль, сидела молодая женщина, крепко прижимая к себе драгоценный свёрток: у груди её теплилась жизнь новорождённой дочки. Моей маме было в ту пору всего двадцать два года.
   Выехав на прямую дорогу до родной деревеньки Сергеевы, возница негромко покрикивал фыркающей лошадке:
   – Н-но! Пошла!
   Та покорно шагала бойчее. И не прошло и часа, как она свернула с тракта к спрятавшейся в глубоких снегах деревне, через проулок и к дому, где у ворот уже стояла,  ожидая, в накинутой наспех шали, хозяйка дома – мама моей мамы, бабушка Вера Гурьяновна. Родительница приняла из рук роженицы завёрнутого в одеялко младенца и быстро пошла в избу, мама – следом.
   Так началась жизнь маленькой девочки, у которой появились сразу две мамы. Позднее, выбрав денёк потеплее, бабушка, снова в розвальнях, отвезёт свою внучку в Спасо-Талицкую церковь (ныне Храм Спаса Нерукотворного), чтобы окрестить – получить Божье благословение на её долгую счастливую жизнь. Имя ребёнку выберет  сама – назовёт Валентиной.  Младенцев нарекали в честь святой Валентины (великомученицы Валентины Кесарийской), желая ему крепкого здоровья и жизненной силы. Значение имени Валентина – сильная, мужественная, чего и потребует в дальнейшем моя жизнь.  В этом же храме мои предки крестили всех своих детей.
   История моего происхождения очень проста и похожа на другие такие же, как у большинства послевоенных детей. У молодых моих родителей случилась любовь, симпатия. Они были молоды, красивы, энергичны и находились в той поре, когда  чувства уже рвутся наружу. Он – жгучий смуглый брюнет, обольститель дамских сердец, она – стройная синеокая шатенка. А через несколько месяцев парень ушёл в армию. Их разлучило время, расстояние. Тоня осталась одна, о том, что беременна, узнала позднее. Скрывать не стала, написала другу о переменах в своей жизни. Но что мог сделать солдат? Тогда и служили-то по три года, ничего изменить он не мог. Так на белый свет появилась их дочка – продолжение этого романа.
    Отец, отслужив в армии, вернулся в свою родную деревню Помаскины, устроился на работу. Видимо, с родителями он вёл разговор о своих планах в личной жизни. Но его отец (стало быть, мой дед)  категорически запретил жениться на женщине с ребёнком: в те времена считалось позором родить вне брака. И мой отец никаким образом больше не проявил себя. Вот так раскидала моих родителей жизнь по разным сторонам, и получилось так, как получилось: у каждого – своя судьба. Жестокие нравы сломали не одну жизнь.
    Мама не осталась одна  со своей бедой. Бабушка взяла на себя много забот, помогала дочери растить внучку, как могла.
И вскоре после выписки из больницы Тоня вернулась в Оричевский узел связи, где работала телефонисткой и была на хорошем счету. Дочку полностью доверила своей маме. Сама с утра до вечера работала, а потом спешила, бежала, летела – преодолевала  почти трёхкилометровое расстояние от села до деревни, где ждала её малышка, и кормила соскучившегося ребёнка грудью. Материнского молока было много («Хоть залейся», – вспоминала она), и в течение рабочего дня необходимо было сцеживать его излишки, чтобы не заболела грудь. Заниматься этим было негде. Молодая мать уходила в холодный чулан и делала это там. Господь был милостив: не заболела, не простыла. Так прошла зима, холодная, вьюжная, с пронизывающими сильными ветрами, которые господствуют на вятской стороне.
   Через несколько месяцев молодой матери предоставили скромное жильё в Оричах, а ребёнка с четырёхмесячного возраста она устроила в ясельки. Детского белья, пелёнок у Тони не было в избытке,  и приходилось вечерами много стирать. Принеся девочку из яселек домой, она успевала за ночь перестирать, пересушить, перегладить всё белье, чтобы наутро чистую и опрятную малышку сдать в детское учреждение. Не представляю, как она справлялась. Но она всегда была трудолюбива и ответственна.
   Притом стирали раньше вручную, на ребристой стиральной доске. И воды на стирку и полоскание надо было наносить от уличной колонки. Понимаю, что трудно приходилось маме, но всё это сделать она успевала за счёт сна. А утром – дочку в ясли, сама – на работу. День за днем. Год за годом.
   Дочка подрастала, и вот уже невинное дитя незаконченного романа бегало со счастливым личиком по зелёной травке, щебетало, как птичка, и улыбалось навстречу солнцу, миру…

                Там сердце моё
   Всегда рядом была моя бабушка Вера, жившая в красивой деревеньке вместе со своими детьми. Их у неё было шестеро да пятеро сыновей и дочерей деда от первых двух браков. Всем бабушка заменила родную мать и подарила тепло своего доброго сердца. Наш дед Андрей Максимович ушёл из жизни в победном сорок пятом году, когда получил похоронку на сына Анатолия, погибшего на полях сражений. Юноше было двадцать два, он и жизни-то не видел. Дед затосковал, не смог перенести смерти сына, заболел и умер.
   С тех пор много воды утекло. Многие его отпрыски повзрослели, оперились, начали самостоятельную жизнь. А с бабушкой остались только младшие. Леонид с ранних лет работал в родном колхозе имени Кирова трактористом, а Алевтина училась в средней школе  в Оричах. Николай после окончания Чусовского ремесленного училища ушёл служить в армию. Александр получал профессию в Казанском индустриальном техникуме. Таисия училась на курсах радиотехников в Кирове. Лидия изучала бухгалтерское дело. Иван после службы в армии и участия в Финской войне работал проводником на железной дороге, да тоже рано умер от отравления. Елена жила рядом в родной деревне, была колхозницей. Нина вышла замуж и уехала с семьёй в Краснодарский край. Как видим, жизнь неплохо складывалась у потомков Андрея Максимовича.
   Я  была нередкой гостьей в деревне с самого раннего возраста. Всегда, когда нужна была поддержка, мама отправляла меня к бабушке. С радостью проводила я время в родовом гнёздышке Мамаевых. Кажется, что в детстве всегда было тепло. Как будто там, в родной вятской деревне, постоянно лето! Пока была мала, бабушка держала меня возле себя в деревенской избе, а то и вовсе подсаживала на русскую печь, где я в тепле, как цыплёнок в инкубаторе, играла и спала. Даже еду (сливочки, парное молочко, тёплые куриные яички, парёнку, горячие поджаристые шанежки)  подавала внучке через балясины  – своеобразные витые деревянные столбики с резьбой, ограждающие по периметру лежанку на печи. Бабушка называла их просто: пешки. Но на печке у меня была и другая подкормка – витаминная. Под рукой стояла кадушка с рощей, из которой я черпала ладошкой сладость – чёрную пропаренную рожь, похожую на тараканов смесь. Из рощи бабушка делала солод для домашнего кваса.
   Сколько себя помню, бабушка всегда трудилась. Шутка ли –  столько скота во дворе! Заботы и работы на весь день: всех животных напоить-накормить, корову дважды подоить, куриные яички собрать, почистить в хлеву. И на руках ещё малое дитя. Бывало, и дров наколоть, и принести беремя на истопле, и воды из колодца начерпать  – всё успевала. А  летом ухаживала за большим огородом.
   Утром я просыпалась и слышала, как она, тяжело дыша (сказывалась астма), ведро за ведром носила пойло для скота. Управившись в хлеву, начинала варить еду для семьи. Леонид женился, привёз на лошади невесту с приданым – полным сундуком одежды. Он тракторист, Валентина, жена его, агроном, –  оба работали в колхозе. И все домашние дела лежали на бабушке. Но к вечеру все они ею были переделаны.
   Поздно приходил с работы Леонид, так как дотемна пахал огромные колхозные поля. Уставал очень. По обыкновению  выпивал горшочек молока – и на бок, спать! Мой дядя был очень славным, приветливым. Любил свою мать и никогда не прекословил ей. Ровный в общении, он даже голос не повышал. Наверное, жалел и меня, сиротинку. А потом у них с молодой женой народились свои дети: дочка Людочка, за нею – Славик. К тому времени я уже много чего запомнила…

                Первые открытия
   Как-то бабушка спустилась в подполье за картошкой. Она набирала клубни в вёдра очень долго – для приготовления пищи и на корм скоту. Я подошла к люку и заглянула вниз, ступила на крышку – тяжёлую западню с металлическим колечком.
   – Смотри не брякнись! – предостерегла бабушка. – Держись, а то спикируешь вверх тормашками,  только батарашки звеют!
   Но мне хотелось посмотреть, что там, под полом, есть, и я потихоньку сползла по лестнице, ведущей вниз, в подполье. Первый раз я видела такую картину: на одной из стен было прорезано маленькое окошко-отдушина, в него падал луч солнца, пробивавшийся с улицы; и всё окружение там казалось загадочным от свисавших сверху тенёт и невесомых паутинок, искрящихся от солнечных брызг. Наивное детское воображение тут же подсказало, будто я нахожусь в каком-то дивном хрустальном замке. И мнилось мне, что я попала в сказочный мир.
   Около одного из столбиков, на песке, я нашла настоящий клад: груду вычурных флакончиков  из-под духов. Они были разноцветные, необыкновенных  конфигураций,  с манящими изящными крышечками, которые я принялась отвинчивать и нюхать. Наверное, закатывала глазки от умиления незнакомыми волнующими запахами и долго наслаждалась новыми ощущениями. Рассматривала стеклянные пузырьки, наводя их на солнечный свет. Радуга красок, как в калейдоскопе, рябила в глазах. Вволю удовлетворила своё детское любопытство! Осторожничая, чтобы не упасть, полезла по лесенке наверх, в избу.
   – Иди-ко сюды! Эко, тенёт-от эсколь, да ничё, всё обшоркала! – отряхивала потом единственное моё платье бабушка.
   Она гладила мою стриженую головку своей тёплой ладошкой. Да, в  детстве мне безжалостно стригли волосы, даже брили наголо, пользуясь моей возрастной глупостью. Причина банальна: мои белые волоски, которые при рождении подарила мама, со временем изменили свой цвет на вызывающе каштановый, с которым трудно было примириться. Если отличающегося чем-то от других человека называли белой вороной, то тут крошечное создание являло собой ворону рыжую. Окрас волос абсолютно не принимался окружающими. А я, будучи совсем маленькой, рассказывала мама, сначала хвалилась перед всеми:
   – У меня самые красивые волоски!
   Потом, получив какие-то первоначальные понятия, я негодовала по этому поводу и мечтала о другом цвете. И надо же было такому случиться, какой-то друг семьи подсказал нам нехитрое средство для достижения этой цели. Оказывается, надо было просто-напросто втирать в кожу бритой головы… обычный вазелин. И началось! Мама без конца покупала маленькие баночки с этой мазью, и мы усердно работали над изменением тона моих волос.  Втирали  средство и мама, и бабушка, я тоже старательно намазывала свою головёнку так, как умела. Результата ждать замучились. Ничего не помогло. Только кожа головы была жирной и блестела. Наверное, и корни волос укреплялись таким образом, потому что позднее выросла такая густая грива, что распущенные волосы носить было неприлично, потому что они, как большая копна соломы,  свешивались с головы, закрывая плечи. Это было даже страшно.
    Победил, в конце концов, естественный цвет – медно-рыжий, яркий! Рыжиком прозвали меня. Наверное, когда я гуляла на улке, среди роскошной сочной зелени трав, казалось, что по лужку  катится маленькое рыжее солнышко. Да ещё с множеством веснушек на лице – как цветов на поле! Простим природу?..

                «Кузнечные» страдания
   Бывало, дядя Лёня уходил на работу через осырок –  примыкавший к дому огород, на котором вольготно и пышно расселись овощи. Тропка проходила возле колодца под навесом и низенькой баньки. Сразу за тыном начиналось неоглядное колхозное поле пшеницы, которое весной пахал на тракторе опять же мой дядя, а летом на комбайне он убирал там урожай.  Юноша  заходил в маленькую колхозную кузню, куда приносил ремонтировать детали от своих машин. В прошлом в таких мастерских изготовляли орудия труда и разные принадлежности для крестьянского хозяйства, подковывали лошадей.
   Следом за дядюшкой увязывалась и я. Нет, я не постигала там кузнечное дело. Наблюдала, как работали кузнецы в длинных фартуках. Дядя сидел и курил свои самокрутки, ждал, когда они управятся с ковкой. А я замирала, глядя на пляшущий в печи огонь. Мастера кузнечных дел с силой ударяли молотом по наковальне, на которой они клещами удерживали кусок раскалённого металла. Зрелище завораживало! Мне нравилось смотреть на такую удивительную работу людей, спорящих с огнём и металлом. Поэтому, однажды проторив туда тропку, я частенько  проводила время в обществе знакомых кузнецов.
   Закончив дело, мастера, с папироской в зубах,  присаживались рядом и переговаривались. О чём говорили взрослые, я не понимала: мала была. Они только спрашивали меня:
   – Ну чё, нравится, как мы работаем?
   Да, мне нравилось, что меня не обходят вниманием. В своей семье  не получала мужского воспитания. Недостаток этот восполнялся и моим общением с ними. Мужики чему-то смеялись и говорили мне:
   – А мы частушку знаем! Хочешь, тебя научим?
   Петь я любила! Память у меня была хорошая, и я каждый раз заучивала новую припевку под одобрительные улыбки кузнецов. А  потом, радостная, неслась сломя голову домой и устраивала там  концерт. Стоя на табуретке, залихватски распевала эти частушки и ждала, что мне похлопают. Дядя Лёня улыбался уголками губ, а мама, стрельнув недовольным взглядом, загоняла меня на печку:
   – Уди-ко, уди, бестолковая!
   Думая, что частушка ей не понравилась, на следующий день я просила кузнецов научить меня новой. И они опять покатывались со смеху, и опять я возвращалась домой со словами:
   – Я другую выучила! Сейчас спою!
   Единственный мужчина в нашей семье заранее светлел лицом и молча прятал хитрую улыбку за сизыми колечками табачного дыма. Мама с бабушкой сидели в рядок в ожидании, но стоило актрисе погорелого театра исполнить очередное произведение, и вместо похвалы они опять указывали мне рукой на печку:
   – Убирясь-ко, убирясь и боле не пой…
   Я не понимала, отчего же они не радуются так, как я. А потом меня просто не стали отпускать в кузницу. Чтобы девчонка не училась там частушкам с «картинками»! Но я до сих пор помню их, хоть прошло десятков (!) много лет. Могу пропеть в узком кругу специалистов народного творчества. Приглашайте…

                Генная память
   Досада досадой, но скучать после  этого я не стала, а повадилась  на  конюшню. Она находилась чуть подальше кузницы. Когда-то работал на конюшне мой дед, которого я знала только по рассказам мамы. Он умер за четыре года до моего рождения. Андрей Максимович со времён коллективизации конюшил: управлялся с колхозными лошадьми, кормил, поил и чистил их. Середняк Андрей Максимович Мамаев в своё время (1924 год) одним из первых вступил в колхоз и отвёл туда весь свой скот. И потом ухаживал за лошадьми всю свою жизнь, научил этому и свою дочь Тоню – мою маму. После смерти деда его дело продолжила бабушка Вера.
    Конюшня представляла собой длинный крытый сарай с широкими закрывающимися дверями. В середине строения был проход, а по обе стороны находились стойла для лошадей. Приятно было там в прохладе не только в жаркий день. Пахло душистым сеном, цветами. Было тихо, чисто и покойно.
   Кони глядели на меня своими волоокими глазами, позволяли погладить себя, охотно принимали клочки сена и задумчиво их пережёвывали. Я здесь была своя, они не пугались меня. Бабушка приносила  полное ведро чистой колодезной водицы и ставила его перед животным. Конь опускал большую голову с буйной гривой, жадно пил из ведра, пропуская воду через большие зубы с хрустальным звуком, пофыркивал от удовольствия.
    А какие красивые были клички: Чайка, Воронок, Ласточка, Орлик!  Это из тех, которые я помню. Интересно, что все они образованы от названия птиц. Значит, кони были очень быстрыми, как птица в полёте. Использовались эти сильные и выносливые животные вместо машин. Будучи ещё маленькой девчонкой, я проникалась жалостью к ним, так нещадно эксплуатируемым человеком. Не могла спокойно смотреть, особенно на тяжеловозов, когда они тащили на себе непосильные грузы, понукаемые неугомонным возницей. Каждую лошадку ласково гладила, не испытывая никакого страха. Наверное, и они благодарили меня на своём языке. А ещё мама говорила, что это умные и самые чистые животные. Я запомнила.
   Пока бабушка управлялась на конюшне, я выходила на вольный воздух и усаживалась на сенокосилку, которая стояла тут же, в траве, и ждала своего рабочего часа. Забиралась на скрипучее металлическое сидение в дырочках; держась за железные рычаги, мягко раскачивалась в этом седле, как на качельке, словно скакала на коне. А взгляд между тем улетал далеко над бескрайним жёлтым полем пшеницы, туда, к самому горизонту, где под привольным синим небосводом замерла широкая полоска темнеющего леса.
   Интересно, о чём мечтал ребёнок в такие моменты? Ведь что-то возникало в детской головёнке, какие-то образы или мечты? Мир казался маленькой девочке удивительным, загадочным и бесконечным…

                В свободном полёте
   Неприкаянный ребёнок гулял по деревне сам по себе в поисках друзей. Каждый самостоятельный поход раскрывал  что-то новое и очень важное для меня. Обратный путь домой мог пролегать возле деревенской конторы,  находившейся вблизи конюшни. Только однажды изба эта не несла возложенной на неё роли, потому что в ней на определённое время расположился птичник. Здание было переполнено клетками с домашней птицей.
  Я подходила к окошку, вставала на перстики и через запылённые оконные стёкла пыталась разглядеть всю компанию говорящих беспокойных птенцов, которые теснились в клетках. Их было не счесть, они тревожно копошились, толкались. Бедные пушистые желторотики пищали, крылышки у многих были голенькими, ещё недавно из инкубатора! Мне было по-настоящему жаль их: им мало места, душно, то и дохнут. В ближнем лесочке целая свалка трупиков! И пока цыплят не разберут из птичника деревенские хозяйки, гора мёртвых телец будет увеличиваться. Скорей бы уж пришло их спасение…
    От конторы поворачиваю направо. На моём пути возникает дом Вали Полиной. Отца у нее не было, умер от военных ран, и жили они вдвоём с матерью Полиной. Жили бедно, в доме ничего лишнего, но всегда чисто. Эта девочка намного старше меня, и у неё всегда можно было научиться чему-нибудь хорошему. В этот раз большеглазая черноволосая девушка сидела за столом и, прикусив от усердия яркие полные губки, вырезала  ножницами кружева из плотной белой бумаги. Я принялась наблюдать за её руками и легко поняла, как надо выстригать, чтобы получился узор на бумаге. Закончив работу, моя тёзка стала застилать три угловые полочки на стене, спуская вниз родившееся бумажное кружево. Любуемся: чудесно получилось.
    Моя старшая немногословная подружка вечно что-то выдумывает для красоты. Недавно я видела, как она крючочком обвязывает цветными нитками беленький носовой  платочек. Нитки подобрала нежных оттенков: светлые нежно-зелёные – для вышивания листочков и алые – для цветочков. Этот платочек, призналась подружка, она отдаст одному деревенскому пареньку, когда он пойдёт служить в армию. Была в деревне такая традиция: девушки дарили юношам, которые им нравились, вышитые носовые платочки в знак того, что будут ждать их возвращения. Я догадалась, кому она готовит этот подарок.
   И ещё одна деревенская девушка Рая, подружка моей молоденькой  тётушки, намеревалась сделать то же самое. Рая как-то доверила свою сердечную тайну моей родственнице, а я слышала. И теперь недоумевала: а зачем одному парню два носовых платка? Но никому ничего не сказала, нельзя быть ябедой, предательницей. Надо молчать почаще, как учила мама. Она не одобряла людей, которые не думают, что говорят:
   – Мели, Емеля, твоя неделя!
   Да, с миром знакомила меня моя мама, учила уму-разуму, втолковывала истины, которые я не воспринимала иногда в силу желания что-то понять сама своим детским, а потом и юношеским умом. Но не всегда его хватало, ума-то. А опыт предков молодые часто игнорируют. И зря, как показывает жизнь!
   Засиделась я у Вали, пора домой. А то бабушка потеряла уже, наверное, меня. Хотя в деревне нашей трудно заблудиться: одна улица,  по сторонам её – жилые дома. Собак в деревне нет, пришлых людей – тоже. Родная деревня живёт своей простой мирной жизнью.
   Под здоровенным многолетним тополем стоит высокий двухэтажный дом. А живут в нем всего два человека: красивая розовощёкая женщина –  тётя Катя и её муж-инвалид Илья. Жену его прозвали Катя Илюшиха. Принято было называть женщин по мужу: Нина Петиха, Марья Колиха и так далее. А вот мою бабушку называли: Гурьяновна – по отчеству, не по мужу Андрею. Может, потому что его уже не было в живых. А может, из уважения.
   Спасаюсь от жары в тени высоченного тополя с необъятным стволом, прислонившись к шершавой его коре. Говорливая листва играет под самым небом потоками воздуха, шумливо приветствуя  нещадное светило; крона бросает прохладную тень крылом огромной птицы на раскалившуюся от летнего зноя улицу, по обе  стороны которой приветливо смотрят друг на друга маленькие окна  деревенских  домов. Заходи в любой, везде встретят с радостью. Вятичи – гостеприимный народ…

                Экскурсия во двор
    Два шажка – и я у своей избы, открываю ворота, захожу в тёмную ограду. Курицы-несушки с ворчаньем-квохтаньем бросаются врассыпную, перескакивая через мои потрёпанные сандальки, успевая царапнуть коготками мои ноги. Зато петушок, растопырив устрашающе крылья, важно наскакивает спереди, пытаясь защитить свою стаю. Пыжится как-то напугать меня, но я, прикрыв глаза ладошкой, чтоб не клюнул, делаю шаг к стоящему вблизи ведёрку, черпаю горсточку зёрен и кидаю оземь. Сразу красивые головки с красными гребешками начинают ритмично колотить по земле крепкими клювиками, собирая корм. Гордый предводитель куриной стаи тут же, командует парадом.
   В крытой деревенской ограде, примыкающей к дому, хорошо утоптанный земляной пол. И если идти от входа во двор, то по правую сторону будет амбар с прочными дверями, а в нём – несколько больших толстостенных ларей для хранения зерна и муки. Пристройка из рубленого леса, как и сама жилая изба. В амбаре всё сделано на совесть, так, чтобы не было ни одной дырочки, лазейки, куда могли проникнуть прожорливые грызуны.  Мучные лари дополнительно снабжены плотно закрывающимися крышками. Здесь настолько надежно хранить продукты, что домашний свежеиспечённый хлеб бабушка приносила завёрнутым в холщовые полотенца и клала сверху на сам ларь; там он мог лежать неделями никем не тронутым. Открывала тяжёлую амбарную дверь только тогда, когда шла за хлебом, вытаскивала из-под полотен каравай и несла на стол к обеду.
   Рядом  – другая дверь, поменьше, ведущая в ледник, в прошлом игравший роль естественного холодильника. Немного поодаль от входа в этом помещении выкапывали неглубокую яму, по зиме накидывали в неё снега, хорошо утаптывали его – трамбовали и заливали холодной водой. Снег замерзал. Сверху лёд прикрывали соломой, чтоб не допустить его таяния, и на неё  ставили миски, горшки, любую посуду со скоропортящимися продуктами  – молочными и мясными.
   Излишки коровьего молока там же замораживались в глубоких блюдах и мисках; эти ледяные молочные кружки хорошо сохранялись долгое время, их употребляли в пищу в период, когда бурёнка была в запуске и не доилась. Кружочки оттаивали и пили молоко, годилось оно и для варки каши. Наскыркают (наскребут) в блюдо мороженой молочной стружки и едят с блинами да нахваливают.
   На берегу ямы было определено место для кадушки с ядрёным деревенским квасом, в боку у которой была специальная дырочка, чтобы наливать квас. Её закрывала круглая деревянная палочка, выстроганная по нужному размеру, – затычка. Явственно чувствую и сейчас во рту вкус бабушкиного кваса, терпкого, выбивавшего иной раз слезу и перехватывавшего дыхание. Значит ли это, что хорошо описываю вкусовые ощущения от традиционного русского напитка? Скорей всего, это говорит о мастерстве бабушки, прошедшей с ранних лет большую школу кулинарных наук.
    Поскольку двор был подведён под общую крышу, в нём было достаточно прохладно. И ледник вполне оправдывал своё назначение, летом сохранял многие продукты. Долго находиться в нём было нельзя из-за холода. У всех хозяев были такие ледники. Вообще в крестьянском хозяйстве всё было устроено удобно и просто. И прогресс не нужен…
   А дальше пойдёт живая история – хлев со скотом. Без подсобного хозяйства семья никогда не жила. Обязательно держали в загоне корову с телёнком, свинью. Куры ютились на насесте. Когда меня и в помине не было, в загородке бегали ещё и козы, овцы. За поголовьем  всю жизнь ухаживала бабушка, беспокойная труженица. Без своих продуктов – мяса, молока, яиц, масла – было бы трудно прокормить большую семью.   
   Рядом с хлевом высилась лестница, ведущая на сеновал – просторное помещение под крышей, тянувшееся над скотным двором и амбаром. На усторонье там хранилось сено из скошенных летом трав и солома, которую использовали в качестве подстилки для домашних животных в хлеву. Корма для скота заготовляли достаточно, чтоб хватило до следующего лета. Веники для бани висели тут же. В тёплое время года поветь служила ещё и местом для приятного ночлега. Не было постельки мягче и воздушнее, чем сухое разнотравье, укрытое  холщовой положиной. Белокрылые «хозяюшки» двора – курочки – лихо взлетали на сеновал по лестнице и вили там себе гнёзда из соломы, в которых потом несли яички. Бабушка легко находила яички и ещё тепленькими угощала нас прямо на сеновале – так сказать, завтрак в постель…
   Двустворчатая дверь с  правой стороны вела на крыльцо – в сени. Справа от моста – небольшой  чуланчик, который летом использовался как спальня. На широкой кровати с тяжёлым прочным холщовым пологом, в прохладе и темноте, защищённому от мух и комаров, спалось прекрасно! Спасение находили там от летнего зноя. В дальнем углу громоздились обитые железом сундуки с особо ценными для семьи вещами: лопотью (одеждой), документами. В чуланчике уединялись посекретничать моя тётя Аля и её подружка Раиска, с которой  они потом бегали на деревенские вечёрки. Я любила с ними водиться, но слишком большая у нас была разница в возрасте и интересах…

                «Совещание»
   Бабушка и правда обыскалась меня, но она за меня не боялась, потому что знала, что я просто заигралась где-то. Спросила меня:
   – Промялась, ли чё ли? – в переводе с вятского наречия: проголодалась?
   Достала из печи чугунок с жирным мясным супом, горшок с гороховицей (гороховой кашей), принесла и ноздреватого крестьянского хлеба, отрезала свежий ломоть. Причём раньше хлеб резали не на столе – а упирали в грудь ребро каравая и  отрезали ломоть, направляя нож к себе. Так сложилось, наверное, издревле: когда человек не имел стола или поверхности, на которую можно положить что-то и отрезать, как сейчас делаем мы. Каждый раз такая еда восхищала меня, елось аппетитно под ласковым взглядом любимой бабушки. У неё были такие добрые глаза, которые никогда не забыть. Напившись-надулившись ещё и жирного коровьего молочка, я вытирала ладошкой вкусные белые «усики» над губами, отпыхивалась: наелась!
   – Насопелась,  ли чё ли? – участливо спрашивала родительница, что по-вятски значило: наелась? Гладила меня по головке: – Какая ты просужая! –  И это значило: послушная! –  Ну теперича иди, Валя, не мешайся под ногами, – она снова отпускала меня на волю – гулять.
  Получив разрешение, выхожу из дома. Устраиваюсь на лавочке  возле ворот. И вижу: дорогу от дома напротив переходит Матрёна, давняя подруга моей бабушки. Садится рядом и просит меня:
   – Поди-ко сгаркай Гурьяновну!
   Я быстро, как шиликун, сбегала и позвала бабушку, снова уселась тут же: любила послушать разговоры взрослых, хоть мало что в них  понимала. Но их компания меня всегда устраивала. Бабушка вышла в своём переднике. Наверное, корм скоту готовила.
   – Приседь-ко, приседь, побахорим! Отдохни, Гурьяновна. Неуж не набегалась за день-то? – зовёт её соседка. И заводит обычный разговор:
   –  Ой, гли-ко, погода-то маракается, ещё малёхочко, и задожжит.
   Помолчали. Бабушка спохватилась:
    –  Пойду-ко квасу принесу, ядрёной вышел.
   Вскоре она возвращается с большим ковшом янтарного напитка, угощаются, крякают от его крепости:
   – Эк какой порной, аж порезывает!
   Под их однозвучные голоса – у обеих приятный низкий тембр –  мне так хорошо, тепло от близости дорогих моему сердцу людей. Они часто летом чаёвничают в избе, управившись по хозяйству – это называется на их языке: устряпаться, то есть закончить все дела в хлеву, напоить и накормить домашний скот, подоить корову.
   Матрёна – высокая пышнотелая женщина, в цветастой юбке и такой же кофте, в беленьком, в крапинку, платочке. Бабушка одета так же, только расцветки её повседневных нарядов другие. Она сама шьёт себе платья и юбки. Сколько себя помнят, женщины живут рядом, на виду друг у друга, скрывать им нечего. За чаем они могли просто помолчать, находя в том отдых от беспрестанного крестьянского труда, который полностью  лежал на их надёжных женских плечах: обе безмужние. Летним вечером они обычно посиживали на лавочке у ворот, положив натруженные руки на колени, в ожидании с поскотины своих бурёнок.
    Таков удел деревенских женщин, такова картина их будничной жизни, простой и по-своему счастливой. Когда идёт день за днём чередой, один похожий на другой, и вроде бы всё однообразно – но так, как должно быть, как складывалось годами, десятилетиями.
    В каждом дне бабушки Веры находилась своя радость. Давече   письмо от Шурки пришло, учится в Казани на строителя. Аля получила аттестат о среднем образовании и поступила в Халтуринский сельскохозяйственный техникум. Николай скоро приедет на побывку из Германии, проходит там сверхсрочную службу в войсках связи. Лида выучилась в Кировском техникуме на бухгалтера и получила хорошую работу в райцентре. Весточка от Нины пришла с целины: хорошо с семьёй устроилась. Таисья родила первенца – дочку. Леонид подумывает  жениться, невесту приглядел. Тоню в Оричах приняли на работу в узел связи телефонисткой. Всё хорошо у многочисленных сыновей и дочерей, появляются семьи, рождаются внуки. Разговоры о детях – в первую очередь. Болит материнское сердце о каждом.
   И когда почтальонка Нинка Петиха приносит заветные конверты, на радостях мать большого семейства сразу же, отбросив дела, отправляется в гости к своей задушевной подруге. Матрёна умеет немного читать, а бабушка грамоте не обучалась, потому что в своей семье она должна была с детства трудиться. И Матрёна выручает свою товарку, с трудом, но разбирает буквы. Зная это, сыновья и дочки пишут весточки крупным почерком. Обе радуются хорошим новостям, обсуждают их. А потом кое-как образованная женщина с усердием царапает ответ под диктовку бабушки. Письма детей не остаются без материнского ответа.
   Обсудив важнейшие личные дела, собеседницы опять переходят к деревенским новостям.
   – Молодушку вашу на вечёрке высмотрела, – вступает в разговор Матрёна, – дак больно баская. Откулева её сосватали?
   – Дак от Крысовых, – подхватывает Гурьяновна, теребя узги   белого платочка, – имям уже неймётся…
   – Корову-ту подоила, – рассказывает дальше она подруге,  – да токо в сени-то захожу да слышу, робёнки-ти в избе курю курят (безобразят, – Авт.). Эко ведь чё наделали, все половики сбуровили, рукавицы и носки из печурок вытрясли. Как вичу-то схватила, хотела нахвостать по жопам-ту, а они ишшо пушше хохочут, –  бабушка и сама уже смеётся. – Ну вот чё ты с имям  будешь делать?
   – Хоть стювай, хоть не стювай, – согласно кивает ей Матрёна, – спасу нет. Им только ивкать.
   – Да, – признаётся собеседница, – мы в своё время тоже ивкали.
   Посидели молча. Разговор возобновился.
   – Мишиха-то, лешачиха, больно ядрёна!  Гли-ко, исчивилялася вся! – вспоминает к месту бабушка.
   – А у Ванихи девки эсколь баски! А мой-от некошной за имя туды жо! – Матрёна о своём сыне Викторе. – А парнечок-от у Шурки сколь басок народился, весь в неё! Глазастой, белобрысенькой. А горластой какой…
   – Да-а, – протягивает Гурьяновна, – как сбитень, толстомясенькой.
   – Плат-от мне на башке сменить надо, у меня уж узги грязнушши, рыло, ли чё ли, шоркала? Чучка! – переводит на другое разговор соседка, разглядывая свой головной платок.
   – Што-то меня мычет из стороны в сторону, немогутная сёдни, приболела. Вылёживаться неколды, – редкий раз жалуется на здоровье её подруга.
   Обо всём сёдни сказано, завтра будут другие новости. Посидев ещё  недолго,  женщины расходятся по домам. На сегодня «совещание»  окончено. Деревенские хозяйки живут в постоянном труде, ухаживают за скотом и огородом, кормят свои семьи, им часто не до отдыха. Но никогда я не слышала, чтоб они  в разговоре хоть раз произнесли слово «устала». Они не знали такого слова. Они беспрерывно терпеливо трудились для благополучия своих семей.
   Остаюсь на лавочке одна, под лёгким дуновением заботливого ветерка, и начинаю придумывать, чем же дальше заняться. В лес, конечно, одна не пойду, хотя он близок и манит ягодами и грибами. Вот ребятишки из Оричей приедут, будем с ними бегать по деревне. Да Люда со Славкой подрастут.
   Почему, собственно, я называю так: Славка, а не Слава? В вятских деревнях ранее было принято называть друг друга: мамка, папка, Танька, Валька… А в некоторых районах даже так: Валькя, Танькя, Лёнькя – с мягким окончанием «я». Покажется, что  грубовато. Да, без особой ласковости. Такое грубоватое, казалось бы, обращение было нормой на всей многонациональной вятской земле и никак не портило благожелательных отношений между людьми. Они в старину были дружнее, помогали друг другу всегда. И никогда в деревне не происходило ссор, а уж тем более драк…

                В «засаде»               
   Не нахожу ничего лучше, как крутиться возле дома. Цветёт сирень под окном, здесь хорошо прятаться в жару. Мощный  куст с крупными глянцевыми листьями украшен яркими кистями. Стойкий приятный  аромат сирени прельщает и распространяется далеко окрест. Всяк проходящий  голову  сворачивает, любуясь лиловой кипенью.
    Пожалуй, полезу лучше на черёмуху. Гибкое деревце усыпано блестящими чёрными ягодами. И конфет не надо! Забираюсь, как обезьянка, повыше, удобно устраиваюсь на ветках, чтобы и сидеть, и рукой доставать до манящих гроздьев. Срываю и отправляю ягодку за ягодкой в рот. Лихо сплёвываю косточки вниз, под черёмуху. Ем и поплёвываю, ем и поплёвываю. Не забываю при этом поглядывать вокруг, веду наблюдение. 
    Вон колхозная ветеринарша пришла домой,  живёт совсем рядышком. Донёсся по ветру острый медицинский запах. Всегда так пахнет от лекарихи и её  саквояжа, в котором я как-то разглядела много ампул и баночек с мазями (хорошо, что не увидела хирургических инструментов, а то бы напугалась!). Частенько в наш дом наведывалась эта женщина. Что они с бабушкой делали в хлеву, не знаю. Только помню, что бабушка была очень озабочена, когда корова заболела. Но говорила потом, что всё, слава Богу, обошлось. 
   Зорьку свою бабушка любила, как ежели бы она была её дочкой. Хозяйка поглаживала коровку по круглым бокам, ласково разговаривала с ней, а потом садилась на низенький табурет, чтобы подоить рогатую кормилицу, обмывала и вытирала нежно её набухшее вымя, смазывала вазелином соски. Потом начинала, собственно, дойку. Крепкими сильными пальцами обеих рук сжимала и поочерёдно выдаивала податливые коровьи соски; струи молока, пенясь, наполняли стоявшее под выменем чистое ведро. Зорька отдавала молочко всё без остатка, до последней капельки. Если мы оказывались где-то вблизи, бабушка угощала нас парным молоком. Но лишний раз никому не разрешала заходить в хлев, чтобы не беспокоили её подопечную.
   Летним вечером  пастухи пригоняли деревенское стадо с пастбища –  бабушка уже шла навстречу Зорьке с куском хлеба на ладони, зазывала свою любимицу в ограду, причмокивая губами:
  – Птру-ко! Птру-ко!
   Правда, похоже на приказ лошади остановиться: тпру? Наверное, это была команда: иди сюда, угощу.  Я этот зов хорошо запомнила. Сама помогала заманивать бурёнку домой. У каждой хозяйки были свои секретные словечки, с которыми они и обращались к своим телушкам…
   Пышет зноем полдень, но мне ничуть не жарко, так как над кудрявой черёмухой нависает тень от тополя, похожего на стражника, возле соседнего двухэтажного дома. Могучее дерево как будто достаёт ветвями до неба. Бабушка говорит, Катин тополь рядом с солнцем, близко к Богу.
   Съела ягод видимо-невидимо! Язык, обмётанный вязкой массой, еле шевелился во рту. Но то ли сладость брала верх, то ли приторно пахнущие веточки черёмухи крепко держали меня, но я продолжала вкусное занятие, не могла оторваться.  Дождалась: бабушка вышла из ворот, заметила меня, несмотря на то, что я вроде бы хорошо укрылась в спасительной листве.
   – Валя, айда-ко, айда! Объелась ужо. Живот-от заболит, чё делать-то будем? Не слышишь? Вот вичу-то возьму да отпаздеряю!
   Меня как ветром с дерева сдуло, вырвалась из объятий черёмухи.  Но показная строгость  бабушки не пугает, а призывает к послушанию, она всё равно для меня самая любимая, самая добрая, никогда не накажет. Стою перед нею в испачканном черёмухой платье, с чёрными пальцами и губами и довольными чёрными глазками. Идём в избу, мне надо помыться.
   – Больно вольна стала, сама себе хозяйка. Спрашиваться надо! – внушает бабушка. – Пакшонки-то мой чишше, – советует она, – а то опеть цыпки будут. И где ты эсколь грязишши-то находишь?
   – Полезай-ка теперича на печку, а мне надо управляться со скотиной, –  с этими словами бабушка открывает входную дверь и растворяется за нею…

                Родовое гнёздышко
   По приступке взбираюсь на печку и смиренно (по-вятски: смирёно) посиживаю на любимом месте  для сна и игры. На печи мягкое шерстяное одеяло, тёплая лежанка всегда готова принять в свои объятия. Ждёт меня  на небольшой подушке первая и единственная кукла. На день рождения мне подарили её, это был мальчик, я назвала его Серёжей. Он одет в костюмчик с сине-белым рисунком, напоминающим чехол матраса. С этим маленьким дружком я провожу время, разговариваю, показываю подаренные мне книжки, укладываю куклёнка спать.
   А летом, когда печь холодная, я сплю с бабушкой на её низенькой кровати за печью. Места немного, но всегда вмещаюсь у перегородки, а бабушка – на краю кровати. Она полная и занимает много места. Бабушка глубоко вздыхает, шумно шмыгает носом, обнимает меня и затихает. Засыпаю и я, уткнувшись лицом в её мягкую тёплую грудь. Мне спокойно. И пахнет всегда от бабушки молоком и добром.
   Вспоминаю один бабушкин рассказ на ночь о том, что в Духов день сходят с небес духи. Бабушка говорила, а я выглядывала из-за неё и, конечно, в темноте ничего не могла разглядеть. Но не испугалась, потому что меня почти не видно было из-за могучего тела родной моей старушки, рядом с нею я чувствовала себя защищённой.
   … Через пешки, с высоты печи, разглядываю большую комнату в избе. В красном углу главной комнаты высоко на стене божница, на которой стоят старинные иконы в благородном окладе. Под нею – длинный обеденный стол, по обе стороны которого  от угла до угла  протянулись долгие толстые лавки для сидения. За столом собиралась вся семья на обеды, праздничные застолья, традиционные чаепития вкруг большого медного самовара после мытья в баньке. Здесь проводили свой досуг дети и взрослые: читали книжки, играли в шашки, домино. По вечерам раскладывала свою «бухгалтерию» невестка Валентина и считала трудодни трактористам колхоза. Бывало, свет  маломощной электрической лампочки неожиданно угасал, в таком случае ставили на стол керосиновую лампу и при неярком её горении дружно коротали вечера. Даже уроки ребятишки при ней учили, писали хорошо и приносили хорошие оценки.
   Пол в избе был скроен из широких строганых досок. Периодически в доме производили уборку: намачивали  пол водой и большим косарём скребли половицы, отскабливая грязь. Потом голиком (веником из голых прутьев без листьев) собирали мусор и ополаскивали пол водой. Бабушка в это время говорила дочерям, которые с усилием тёрли доски:
   – На середе-то, девки, ополоснитё!
   – Больно пол-от грязён, – отвечали те. – Сапожищами-то затоптали, нисколь не мьётся.
   – Дозирать надо пол-от! – поучала бабушка.
   После тщательной уборки пол опять сверкал чистотой, отражался сжелта (как солнышко подкрасило), источал свежий древесный дух, по нему можно было ходить босичком. Хозяйка довольнёхонька:
   – Все углы к празднику вышоркали. На середе-то эсколь баско! Теперича и гостев не срамно звать.
    В самой большой комнате нет никакой мебели. На стенах простые обои,  на окнах беленькие шторки. В простенке висит большое зеркало, на котором стаи мух оставляют летом естественные следы своего пребывания. Прямо над входной дверью, под самым потолком, во всю ширину комнаты нависли полати с ситцевыми шторками – спальные места. Вот и вся нехитрая обстановка. Убогость её характерна для деревенской избы того времени. Люди пользовались малым, им достаточно было самого необходимого для жизни. Не сравнить с нынешним вещизмом.
   …Опять же, если выглянуть из-за пешек, как из клетки, по другую сторону печи можно увидеть бабушкин закуток, который соседствует с малюсенькой кухней. Через небольшое окошко комнатёнка заполняется светом. Внизу у заборки бабушкина кровать, у стены – ручная швейная машинка «Зингер» (бабушка выменяла её на продукты на Горьковском базаре, куда специально ездила).
   Высоко на полочке раскинуто вышитое полотенце, на котором стоят старинные иконы, маленькая лампадка, лежат крашеные яички. Перед образами бабушка молится, бабушка любит Бога. Как она говорит, Бог всегда всем помогает. И я с малых лет с благоговением смотрела на святые лики, как будто это родные люди моей бабушки, самой главной моей мамы.
   Кухоньку из-за кирпичной трубы не видно, но я знаю, что находится  там. Пузатый медный рукомойник висит над тазом, рядом – длинный самотканый рукотерник. А возле печки кухонная утварь: кочерга, печной совок;  садник (деревянная лопата для посадки хлебов в печь), ухваты (рогачи); помело, ометальник, куриные или гусиные крылья – для ухода за шестком и подом. Печные принадлежности после применения обычно хранились в подпечке – под шестком. Причём для чугунков и горшков  использовались ухваты разных размеров. Самый большой ухват брали, когда нужно было подвинуть в очаг очень большой чугунок, например ведёрный, для запаривания корма скоту. Чугунок подхватывали снизу рогачом, под длинную рукоять которого подкладывали каток (деревянный валик), и с его помощью вкатывали в печь посудину. Бабушка легко справлялась с этим.
   Маленький столик напротив шестка, через совсем узенький проход, заставлен чистыми горшками и чугунками;  тут же вымытые высокие стеклянные бутыли с длинным горлышком, трёх- и полуторалитровые – так называемые четверти и получетверти  – под молоко. На некоторых прозрачных ёмкостях ближе к дну просверлены специальные отверстия для сцеживания отстоявшегося молока. Дырки эти надёжно закрывались выстроганными из дерева затычками.
   Из крошечной кухни, на которой хозяйка готовила еду на огромную семью, вёл тесный коридорчик прямо к входной двери. В проходе и располагалась западня, закрывавшая лаз в подполье, где хранились овощи. В этом же коридорчике в стене на печке было  несколько печурок – специальных отверстий для сушки носков, рукавиц (поддёржек), портянок. Они никогда не пустовали.
   Печка русская глинобитная послужила не одному поколению. Крепкая, красивая, покрытая тёмно-коричневой краской,  она занимала в избе почётное место – стояла, несколько смещённая в сторону от  центра; она являлась, по сути, единственным украшением любой деревенской избы. Вокруг неё и крутилась вся жизнь хозяев дома: печка грела, спать укладывала, лечила, кормила. А ещё служила своеобразной банькой для мытья маленьких детей. Для ребятишек, забравшихся на неё, была наблюдательным пунктом за всем, что происходило внизу, в жизни взрослых. Особенно в праздники, когда собиралось много гостей и затевался пляс.
    Можно было за ночь прогреть здесь косточки и не заболеть от простуды. Когда наступали морозы, сиди на печи и ешь калачи, как любила повторять моя мама. Притом не спускаясь вниз, на студёный пол. Дом-то старый (сколько поколений в нём выросло!), и тепла от протопленной печки не всегда хватало. В особо холодные дни, когда и морозец глумился, и снежные вьюги-метели на улице выли-завывали с яростным ветром (а в Вятке он жестокий, пронизывающий насквозь, с большой силой и скоростью) – посередь комнаты ставили печку-буржуйку и каким-то образом нагоняли незначительное тепло.
   Главной функцией русской печи был обогрев жилища. Не менее важной – приготовление пищи. Места в печке было достаточно для того, чтоб на целую семью наготовить еды: наварить в чугунке супу (обязательно мясного, мясо-то своё), киселей (овсяных, гороховых, крахмальных или молочных), натомить горшок каши со своим же коровьим маслом, напечь перед огнём блинов, запечь парёнку из овощей…
   Блинные дни в Масленицу – это любимый праздник. Ты ещё спишь на печи, а бабушка уже ловко орудует у шестка, по дому плавает дразнящий запах. Наша кухарка печёт блины! Помню её угощение: длинные широкие овсяные блины, размером напоминающие большие стельки из обуви (или лапти). Два продолговатых блина наливала в большую сковородку, сноровисто отправляла их с помощью пекаря в печь и  так же быстро доставала, чтоб не подгорели.
   О, про бабушкины блины можно стихи писать! Ели их сгоряча. Прямо с пылу с жару, со сковородки, приносили на стол. Макали блинами в размягчённое  домашнее  коровье масло, в растопленное свиное сало со шкварками; в грибы со сметаной, в сметану с размятыми в ней лесными ягодами; в мороженую сметану с льдинками, взбитую мутовкой (палочкой с рожками на конце); в комок (очень густую и жирную сметану, густую, как камень, так что ложка стояла в ней прямо); в кислое молоко (подобие современной ряженки с большим количеством сметаны) – на любой вкус! Прочитаешь – и то сыт будешь. А уж наяву… Объеденье! Мама по этому случаю подшучивала:
   – Ешь, глаза в яме.
   После такого праздничного угощения можно было полдня кататься на высокой деревенской горке – катушке, куда тянулись все деревенские жители. «Летали» на самодельных лёгких санках «ледянках», выдолбленных из дерева.
   …Для хлебопечения выбиралось отдельное время. Русскую печь протапливали и при определённой температуре начисто выметали под (дно топки) и шесток помелом, смоченным чистой водой, угли сметали в кучку справа или слева от устья печи. Затем на деревянной лопате подавали подошедшие хлеба вглубь печи, предварительно  обсыпав их мукой. Вход в печь закрывали железной заслонкой. Пока выпекался хлеб, в доме плавал ни с чем не сравнимый, дразнящий вкусовые рецепторы запах свежего хлеба, ржаного или пшеничного – своего, домашнего! Испечённые караваи доставали той же лопатой, оставляли охлаждаться на столе под холщовым полотенцем. Главный съестной продукт запасали впрок,  на длительное время.
  На трудодни сыну Леониду выдавали в колхозе зерно, которое перемалывали на Мошкиной мельнице, а потом из своей муки и  выпекали в русской печи хлеб – большие серые караваи, ароматные, аппетитные. Бабушка была опытной стряпухой! Сызмала она работала в доме у богатых – сначала нянькой и  прислугой, а потом на кухне у тех же хозяев, где и научилась всем премудростям кулинарного дела.
   Кроме изумительного по вкусу хлеба, хранительница семейного очага пекла пироги, булочки, лепёшки, ватрушки, шаньги и пирожки с разными начинками. Торжество аппетита было обеспечено её мастерством. Это был важный труд, которым она занималась с раннего возраста, будучи в услужении. А потом кормила уже свою многодетную крестьянскую семью, заботилась, чтобы никто не остался голодным. Посчитаем: родители, дед Андрей и бабушка Вера – двое, пятеро детей дедушки от двух его первых браков, шестеро детей совместных – итого тринадцать человек! Да тут штат целой столовой нужен бы. А бабушка справлялась одна. Хвала рукам её…
   Исстари русская печь использовалась в холодное время года ещё и как баня. Её протапливали, удаляли угольки, выметали золу. На под стелили солому, чтоб не испачкаться в саже, ставили лохань с водой, садили в неё ребенка и мыли щёлоком (мягким настоем золы).
   Моя мама рассказывала необычную историю, связанную с печью. Когда она нянчилась со своими сёстрами и братьями, поскольку была самой старшей в семье и помогала своей матери, работавшей на колхозном поле, – так вот тогда не однажды происходило, что летом она пряталась с детьми в нутре русской печи. Мальцы боялись грозы.
    – Воссияет! – со страхом повторяли они, что значило: молния сверкает.
    Нянька тоже была робкого десятка. Закрывала заслонку на шестке, пересиживали непогоду в темноте. 
    Мне казалось это нереальной сказкой. Подросла – поверила. А зимой могли ещё и выстиранное бельё сушить в печи на ухвате. То есть богатая фантазия людей позволяла им использовать русскую печь по-разному, не только по прямому назначению…

                Приволье!               
   Веселей пошла жизнь, когда на свет появились и подросли мои двоюродные сестра Люда и братик Славка. Смутно помню времена их новорождённости. Их молодые родители тогда занимали  самую тёплую комнатку в закутке возле печи. На потолке у матицы крепилось большое железное кольцо,  в которое вставлялась гибкая длинная жердь (очеп). На неё потом  подвешивалась лёгкая зыбка из лыка, бересты или лозы (люлька).  К зыбке была привязана верёвка с петлёй на конце. Мать могла просунуть туда ногу и ночью, не вставая с постели, качать  младенца в люльке, если тот забеспокоится. Отсюда произошло слово «зыбать» – качать. В дневное время зыбку сверху накрывали пелёнкой, чтоб дитю лучше спалось в темноте. Говорили: «Очеп скрипучий – робёнок ревучий». В плавно качающейся зыбке, как в невесомости между небом и землёй, чаду было уютно почти так же, как в материнском животике.
   К этому же времени относится и появление у обеденного стола в главной комнате сидухи – подобия ступы. Выдолбленное в дереве тяжёлое дупло служило сидением полугодовалому малышу, из которого он никогда не выпадет и будет ограничен в пространстве, что помогало взрослым свободно заниматься другими делами. Ребёнок в сидухе в это время играл, резвился, шумел, стучал ложкой по столу или грыз горбушку хлеба. И кормили его тоже за общим столом, вместе со всеми членами семьи. Потом, когда ребятишки стали бегать по избе, их местом обитания стали полати, где тепло и уютно, можно спать и играть.
   На одном из концов деревни стоял такой же дом из рубленого кругляка, жили в нём бабушка Анисья Денисовна и дед Николай Егорович. Вскорости к ним приехала их дочь Надежда с мужем Николаем и двумя девочками – Лидой и Таней. Лида впоследствии станет моей самой лучшей подругой на всю жизнь! А ещё у них жила сестра Натаха. Вот сколько много детишек сразу стало в деревне: Мамаевых трое и Втюриных трое. Играй – не хочу! И разница в возрасте у нас была небольшая, нам интересно было проводить время в одной компании.
   С утра до вечера мы носились по деревне из конца в конец, только ветер свистел в ушах. Придумывали немыслимые занятия и игры. Нас никто не организовывал, мы сами занимали себя! Росли счастливыми в объятиях родной русской природы. Вспомните яркую лубочную картинку: солнечный день, синее небо, зелёная травка. Вот на таких лужках мы играли, хороводы кружили. Куда только не летали мы на крыльях беспечного детства! Нас грело солнышко, сбрызгивали ласковые дожди, гладил ветерок, обнимали шелковые травы. Родная вятская земля растила нас и пестовала. Всё, чем бы мы самостоятельно не увлеклись, было любопытным и познавательным!
   Как-то по весне собрались ватагой сходить в близлежащий лесок.  С кочки на кочку прыгали друг за другом в низине, залитой талой водой, держась за гибкие ивовые ветки. В этом месте обычно обитали лягушки; их кваканье, как громкое жульканье сапог в болоте, было слышно далеко окрест. Мы вставали на колени на выступающие из воды мокрые  кочки  и, склонившись, с любопытством всматривались в зеркальную гладь. Зрелище было необыкновенное: в мелких ямках-озёрках, как в крошечных аквариумах, проворно плавали крохотные чёрные юркие тельца с длинным хвостиком. Головастиков – гимзя гимзело! Ребятишки постарше говорили, что сначала из икринок появились  личинки, из которых через некоторое время вырастут взрослые лягушки. Нисколько не пугаясь, мы азартно ловили их ладошками. Потом наблюдали за ними, рассматривали, любовались и снова отпускали в воду скользкие блестящие зародыши. Удивлялись, столкнувшись с незнакомыми живыми существами: такие маленькие – и уже с головами! Впоследствии биологом, конечно, никто из нас не стал, но мы искренне любили и исследовали окружающий мир. Приходил следующий  день – приносил новые открытия.
   – Робёнки, ужо всю комуху выспали! Раскумаркивайтёся да по ягоды идитё, – будила летним утром бабушка, гремела на кухне посудой,  собирала на стол еду.
   Уговаривать не надо, мы быстро наедались и выскакивали на улицу, там нас уже ждали друзья. Посуду под ягоды брали разную: плетёные корзинки и туески, разные бидончики, банки. Без платков и шапочек, с непокрытыми головами, не боясь солнечного удара,  деревенская детвора энергично вышагивала с полкилометра до ближайшего леска. Заходили на солнечную полянку и рассыпались по ней. Страсть сколько манящей земляники! К сбору ягод приступали только после насыщения. Старались глубоко не удаляться, кружили по закрайкам, перемещаясь вдоль линии леса. Потом на верхосытку опять пробовали – теперь уже чернику.
   Но иногда нас так и влекло поглубже в лес, если мы находили большой куст лесной малины. Мы окружали крупный малинник со всех сторон, как муравьи муравейник, но справиться со всеми ягодами было трудно. Рассуждали, что ведь и медведь любит малину, но ничуть не пугались, считая, что хозяин леса живёт только в сказках. Ну ничего, если появится – подвинемся, смеялись мы, дурачьё. Так он и стал бы мирно соседствовать с теми, кто позарился на его владения! А мы беззаботно хохотали  и очень громко выкрикивали известную присказку про Мишку-медведя, думая, что он услышит голоса людей. Такого, на наше счастье, не случалось. В тени высоченных деревьев,  скрывшись от прямых солнечных лучей, с усилием уже вталкивали в рот сладкие с кислинкой сочные ягодки. Лесная малинка, она слаще садовой!
   А потом еле плелись домой с полной тарой. Гордо вручали бабушке результат своих трудов. Она не удивлялась, потому что урожай на ягоды был всегда, а мы были основными добытчиками. Деревенские хозяйки справлялись с домашними делами, в то время как ребятня занималась тоже полезным делом – заготовкой ягод. И удовольствие, и игра, и дело! За помощь бабушка угощала нас очень вкусным кушаньем – блинами с деревенской сметаной с растолчёнными в ней  ягодами земляники и черники.  Необыкновенный вкус детства!
   Но если уж говорим о той пользе, которую приносили дети своей семье, то надо рассказать и о том, с каким азартом мы ходили в лес за грибами! Помню, не раз бежали наперегонки, чтобы скорее набрать корзину грибов. В хвойно-лиственном лесу они росли под каждым деревцем. Там стояла чуткая  тишина, нарушаемая разве только щебетанием птиц,  топорной работой дятла, редкой песнью кукушки, стрекотанием насекомых, слабым шелестом листьев на ветру; все лесные шорохи и звуки сливались в чудесную симфонию прекрасного летнего дня. Нам улыбались простые скромные цветы: ромашки, колокольчики, васильки, часики-гвоздички. Но начиналась грибная охота – и эмоции в сторону! Овладевал прямо-таки спортивный азарт. Соревновались между собой: кто наберёт больше?
   Я знала секрет! Стоило только присесть в молодом ельничке, наклониться пониже и осмотреться – и в просвете густого тёмного мелколесья обязательно обнаружат себя рыжие головки обабков на толстых ножках. А юные ёлочки стоят, тесно обнявшись, невысокая их поросль пропускает неохотно. Ползу в самую гущу, утопая коленками в мягком податливом мхе и гнилой листве, набычившись, проторяя себе лбом дорогу к крепышам. Нежные зелёные лапки царапают иголками лицо – сопротивляются моему движению вперёд. Вспотев и потратив немалые силы на преодоление этого препятствия, прибываю-таки к месту назначения и аккуратно собираю грибы в подол платья (корзинка здесь не прошла бы). Тем же макаром – обратно. Так я и хитрила всегда. Меня любили красноголовики, может потому что цвет моих волос был похожим?..
   Богатые леса охотно делились с юными грибниками своими дарами. Бабушка радовалась: за лето внуки принесли столько  грибов, что она еле успевала их перерабатывать и сушить. Иногда, рассматривая нашу добычу, она удивлялась:
   – Ой, какие отопки!
   А мы только посмеивались, нам ничего не стоило набрать несколько корзин грибов за один раз. Похвала взрослых к тому подстёгивала.
   Рядом с соседней деревней Носковы протянулся лесной массив, названный Мещёрой, с протекающей речкой Дощёрой. Очень густой хвойный лес с высокими деревьями едва-едва пропускал солнечный свет. Говорили, что там водятся волки. Но азартных грибников это не останавливало. Вместе со взрослыми ходили мы  туда за белыми мясистыми груздями и хрупкими рыжиками. Собирали их на окраине леса, вблизи вспаханного поля. Если углубиться в лес, там ждали бы, наверное,  настоящие дебри. А может, даже стучали зубами волки. Но о таких случаях не было известно. Хотя страх присутствовал…

                Промысел
   Большое удовольствие получали деревенские непоседы от походов на колхозную пасеку. Мы являлись туда по первому зову, когда пасечники начинали качать мёд. Пасечное хозяйство находилось вблизи деревни, оно было обустроено рядом с  гречишным полем, где над нежными белыми цветочками витал райский аромат и кружились мохнатые сборщицы мёда. Не берусь вспомнить, сколько стояло ульев. Но мёда хватало всем. Для начала хозяин сладкого производства ставил прямо на лужок большое блюдо (едва ли не тазик!), наливал  в него тягучее янтарное лакомство и угощал им маленьких гостей. Усевшиеся вкруг ребятишки макали деревенский хлеб в мёд, а он всё никак не кончался. Мы так наедались, что потом долго на мёд не могли даже смотреть!
   – Не надо бы столько много им давать, объедятся, – предупреждали взрослые.
   Но хозяин пасеки Пётр Васильевич, близкий родственник нашей подружки Лиды,  считал по-своему: надо накормить ребятишек досыта один раз, чтоб потом не просили. Вот логика! Он наполнял стеклянные банки мёдом, полезное природное лекарство предназначалось для больных, стариков и детей. Потом мы разносили эти посылки по домам. Такая была забота о людях деревни.
   В другой раз мы проводили время на колхозном поле, засаженном разными овощами. Поражало, что никто не поливал посадки, кроме дождей, а всё росло и благоухало. Огурцы-толстячки, как поросята, лежали там и тут. Обтерев овощи ладошкой, мы с хрустом  хрумкали их. А ещё делали из них «стаканчики», из которых потом пили воду. Наткнувшись на морковные гряды, вытаскивали крепкие плоды из земли, вытирали их тёмной узорчатой ботвой, с аппетитом надкусывали твёрдую оранжевую мякоть, что сопровождалось скрипом песка на зубах. Это было здоровое питание на природе!
   Целые поля гороха подвергались нашим набегам постоянно, уследить за нами было просто невозможно. Кто ж откажется от зелёного гороха? Налетали на него как саранча. Считали, что недозревший, он ещё нежнее и вкуснее. И жевали целыми стручками, не заботясь о том, что внутри рядом с горошинами могут находиться маленькие  червячки. Если были червячки – значит, и человеку есть можно! На корм скоту колхозники выращивали брюкву, репу. Взрослые советовали нам больше есть сочной брюквы, особенно девочкам,  внушали несмышлёным, что это полезно для роста грудей. И смеялись над своей удачной шуткой.   
   В кукурузную «эру» мы уже преследовали "царицу" полей. Бродили между высокорослыми её стеблями и рвали початки, раскусывали  нежные желтые «зубки». Из оставшихся очень любили мастерить себе кукол, так как никакого умения тут не требовалось: початок с волосиками – он и есть куколка.
    И много чего ещё пробовали мы на вкус из зелени: щавель-кисленку прямо с лужка, розовые еловые шишечки, песты (побеги хвоща полевого), пятилепестковые цветки сирени (на счастье!), сосновые почки, цветки акации, ягоды можжевельника… Всё полезно, говорила моя мама, что в рот полезло! Но было одно ограничение – волчьи ягоды. Их мы обходили стороной.
   Вернувшись домой, выслушивали недовольное высказывание  бабушки после долгого нашего отсутствия:
   – Свишшетё незнамо где. Хоть сказывайтё, куды побёгли, где вас, лешачёнков, искать!
   Но это только слова резкие, казалось бы. На деле наша родимая старушка начинала нас кормить и считала это главной своей заботой – чтобы мы, её внуки, были всегда сыты.
   – Ешьте да попёрдывайтё! – угощала с улыбкой добродетельная мать нашего рода,  а мы в ответ дружно смеялись.
   –  Насопелись? Сбегайтё тогда в осырок, гряздок луку выдернитё да на волотьки разделитё, – давала нам задание.
   Бабушка никогда не загружала нас работой, жалела нас, оставляя нам время для детских забав. Это я сейчас понимаю. Могла попросить сделать что-нибудь незначительное: подмести пол, сносить посуду со стола на кухню, вытереть окольницы, вычерпать из порожков на оконных рамах воду, стаявшую со стёкол. Со всеми другими делами справлялась сама. И часто защищала нас от родителей, спозаранку будивших для работы на картофельном поле:
   – Не трогайте их, пусть поспят. Ещё наработаются в жизни!..

                Сказочные ливни
   Вечером мы долго галдим, вспоминая удачный поход на колхозные плантации. И ведь животы не разболелись! Где ж им болеть от обилия витаминов, которые мы получили. Я на печке с куклой, Людочка со Славиком рядом – на полатях. Хохотали-хохотали, Славка и просит меня:
   – А расскажи сказку!
   Любит он под наши разговоры засыпать. На правах старшей, почти что няньки, я соглашаюсь.
    – Слушайте! – Дальше мой голос звучит таинственно, постепенно принимая устрашающую окраску: – В одном чёрном-пречёрном замке жил чёрный-пречёрный принц. – Делаю большие глаза: – У этого чёрного-пречёрного принца была чёрная-пречёрная невеста, у неё было чёрное-пречёрное платье, – в этом месте малышок уже прячет свою светленькую головку. – У этого чёрного-пречёрного платья были чёрные-пречёрные пуговицы, – говорю я совсем низким голосом, только Славкины глаза блестят из-под одеяла испугом.– И всё, что окружало замок, – нагоняю я дальше страха, – было чёрным-пречёрным: деревья, река, дома и животные…
   – Хватит, я хочу спать, – чуть не хныкает Славка.
   Мы с Людой (она постарше его на два года) принимаемся смеяться. Родители спят, бабушка в своём закутке. Мы вольны делать что придумаем. Но неожиданно в комнате возникает фигура бабушки, она недовольно произносит:
   – Ну-ко! Чё ивкаетё? Скоро ли околеетё? Будёт вам на головах-то ходить! Завтра с петухами вставать, ранёхочко… (Что означало: «Чего хихикаете? Скоро ли уснёте?» Смешной же наш  вятский язык!).
    Мы сразу присмирели. И я спустилась по приступке с полатей и послушно пошла в бабушкину комнату, влезла на бабушкину постельку. Прижалась к её большому телу. Бабушка ещё ворочалась, вздыхала, хватала с характерным звуком воздух, как будто ей тяжело  дышать. Она положила на меня свою ласковую руку, и я беззаботно заснула до утра, убаюканная теплом родного человека. Когда проснулась, бабушка уже опять была на ногах, в бесконечных своих заботах.
   Днём случился настоящий ливень! Хорошо, что мы никуда не убежали, а хороводились с набежавшими подружками возле дома. Было пасмурно, небо измаракалось (как говорят вятичи), хмурые тучки хаотично закрывали малейшие просветы на небосводе. Всё вокруг вдруг враз потемнело – и начался долгожданный дождь! Мы поскидали сандали и туфли и выскочили на дорогу. Белобрысый наш Славка, розовощёкий, голопопый бутуз, в одной короткой рубашке, без штанишек, поддался настроению и тоже засеменил розовыми пяточками под сильными струями небесной водицы. Промокнув насквозь, мы с подружками всё же продолжали неистовые пляски под шквалом тёплого летнего ливня, светившегося всеми цветами радуги. Со стороны это выглядело, как если бы  мы весело месили ногами глину.
   Воздух был напоён озоном. Тёплая, как парное молоко, земля  скользила под босыми ногами, которые разъезжались в разные стороны, как коровьи копыта на льду. Пузырились грязные лужи. Но не оставляло чувство необычайной чистоты.  После такого природного омовения ребятишки светились, как промытые стёклышки, искрящиеся под солнцем. Мы никогда не упускали эту возможность – радоваться жизни под благодатным дождём.
   Услышав радостные возгласы ребятни, из избы вышла бабушка и наблюдала. Она не останавливала нас, хотя мы порядком измазались в глине. Разве можно отнять рвавшуюся из груди радость? Бабушка только позвала самого младшего – Славика. Он смешно затопал ножонками, поднимая выше головы фонтаны грязных брызг. Выбираясь из лужи, парнечок неловко упал, сел румяной попкой… в заботливо «испечённую» коровой лепёшку.
   – Вострый-от наскочит! – засмеялась бабушка.
   Событие сие прибавило веселья. К любимчику бросились на помощь. Личико Славки блаженно сияло, как медный гривенник. Таким и остался, улыбчивым. Сколько их было, плясок под дождём детства?!
   Потом сидели дома и терпеливо ждали, когда умытая, посвежевшая деревенская улица подсохнет. Чтобы совершать новые похождения. А очередным приключением могло стать купание в реке. Недалеко от нашей деревни Сергеевы ( в ней почти все жители были с фамилией Сергеевы) в соседней деревне с говорящим названием Надсадины (надсадились от работы, что ли?) проистекала маленькая речушка Дощёра, куда мы бегали жарким днём купаться. Там у нас было своё насиженное место.
    Горбушку хлеба с  солью в руки  – и бегом на речку на целый день! Хорошо, если попутно попадётся повозка и конюх посадит нас в телегу, дребезжащую на ухабах. Тогда мы быстро домчимся до речки и займём своё место. День промчится незаметно, мы проведём его, практически не выходя из водоёма; украсим  пейзаж купальниками, плавая в реке вверх попой, в то время как глаза пытаются что-то рассмотреть в мутной, взбаламученной воде. Да и так легче спрятаться от зноя.
   Обратный путь домой – это целое испытание: вприпрыжку, отскакивая, как горох, от горячей дороги,  чтобы не обжечь ноги…
 
                Хорошая порода
   – Ну-ко, гляньте-ко, кто идёт? Ворота схропали, – прислушалась бабушка к шуму во дворе. – Могёт, суседка? Ишь, никого, –  удивилась она, – знать, покарзилось.
   Дня не проходило, чтоб не побывала закадычная её подруга  Матрёна, навещали и другие соседи – кваску попить, посидеть, поговорить с мудрой Гурьяновной.
   На самом краю деревни, в ветхом домике, жила Елена (коротко её называли: Еня), старшая дочь нашего дедушки, маленькая хрупкая женщина. Её муж Семён не вернулся с войны, героически погиб. Осталась она одна с двумя детьми – сыном и дочерью. Нина потом вышла замуж, сын Шурка вырос деловым и хозяйственным.
   Долговязый Шурка, пригибая светловолосую голову, чтоб не удариться под дверной притолокой, часто перешагивал порог нашего дома. Раньше специально строили низкую притолоку и высокий порог, для  того чтобы тепло из избы не выходило на улицу. Парень здоровался улыбчиво, как принято у вятичей:
   – Здрастуёшь, мати! (Вятское приветствие – именно без букв «в»).
   Братан мой Шурка Енин подолгу беседовал с хозяйкой дома о том, что всегда волновало сельских жителей: о погоде, урожае, надоях, повседневных заботах. Обращался молодой родственник к бабушке очень уважительно, называл её: «Мати!» Не «мать», а именно –  «мати», что означало для нас: главная в семье мать. Так называли бабушку многие мужчины – зятья, соседи.
   А однажды в избу несмело протиснулась через тяжёлую дверь  странно одетая женщина, возраст которой было трудно угадать. Голову покрывал грязный рваный платок, из-под которого торчали космы немытых волос. На ногах – лапти не лапти, туфли не туфли, подвязанные гасниками. За плечами висела  пустая котомка. Бабушка радушно пригласила гостью:
   – Давай разболокайся!
   И, по сложившейся у неё традиции кормить путников, стала носить с кухни на обеденный стол тарелки, налила горячего супу, выложила кусок сала, срезки хлеба, поставила горшок с молоком. Позвала гостью к столу. Та не отказалась.
   Путница оказалась довольно молодой женщиной. Она сняла с себя две нелепые кофты, которые моя мама описала по пословице, как всегда:
   – Летом от жару, зимой – от угару.
   И когда потом пришелица освободила голову от платка, мы увидели, что это Катя, которую все хорошо знали. Катя-нищенка, которая собирала милостыню по деревням. С нею иногда ходили двое маленьких грязных оборвышей: девочка и мальчик – её дети. Женщина была недалёкая (Божий человек, жалела её мама), с очевидной задержкой психического развития, отчего было трудно её понимать. Крепкая в теле, мордастенькая, даже кровь с молоком – не смотри, что голь перекатная! И вечно грязная, неумытая, нечёсаная, неряшливо одетая – во что попало, но жизнерадостная!
   Когда она раздевалась, бабушка не то укорила, не то похвалила её:
  – Гли-ко, как набохталась, одне глаза видать, студёно, ли чё ли, сёдни?
   Ответ был невнятен. Речь вятича требует внимания и понимания, а здесь наяву ещё и речевые нарушения. Но диалог после еды всё-таки состоялся и был похож на анекдот.
   – Катя, – спросила её кормилица, – тебе и так тяжело жить, ты зачем робёнка-то родила?
   Ответ ошарашил:
   – Дак мужик-от за мной бежа-ал, – улыбалась воспоминанию Катя, – и догнал. Не могла отказать.
   – Ой, Катя, Катя, – сокрушённо качала головой бабушка. –  А второго-то робёнка зачем родила? Двоих-то прокормить труднее.
   – Хо-о-ша по-о-да! Хо-о-ша по-о-да! – дважды похвалила свою породу Катерина, проглатывая букву «р». Радость материнства ещё никто не отменял!
   Бабушка наложила  путешественнице целую котомку провианта (известная щедрость вятичей). Мы проводили её за околицу, вывели на дорогу прямиком до районного центра. Путь ей предстоял неблизкий. Ходить Кате не привыкать: вся её жизнь – дорога к людям. Ноги кормят. И добрые люди…

                Рядом с солнцем
  Какие ещё сохранились детские воспоминания о деревне той поры? Это была деревня-труженица. С утра до вечера колхозники были заняты на полях и фермах, вместе встречали праздники, искренне радовались друг за друга. А вот об этом празднике – отдельный разговор.
   Великий религиозный праздник – Пасха Христова – отмечался широко. Готовились к нему загодя. Топились печи, обволакивая окрестность ароматным дымком. Деревенские мастерицы во всех семьях пекли куличи, пироги, красили куриные яйца, готовили много вкусных кушаний, которые источали потом аппетитный запах по всей округе. С утра жители деревни начинали столоваться, бились яйцами, христосовались. Насытившись за богато накрытым столом у себя дома,  шли к соседям с подношениями, угощали их самым вкусным, что только у самих было.
   – Христос воскресе! – слышалось тут и там праздничным румяным днём.
   – Воистину воскресе! –  с готовностью звучал радостный ответ.
   Деревня ликовала, как небеса под ярким солнцем в этот святой день! Взрослые закрепляли торжество возлияниями, звучали песни, частушки, как непременный атрибут сельских посиделок. И гармошке было отведено почётное место. Смех и радость лились рекой. Казалось, что в жизнь приходит новое счастье.
   Пасху было принято называть по-своему просто: паска! «Паска пришла – вкусноту припасла!» – так думали мы, детишки, ног под собой не чуя от навалившейся радости. А нам было уготовано  замечательное развлечение! В каждом деревенском доме, где были детишки, обязательно подвешивали качели. Но грех было не пойти ещё и на игрища, на которых во время гуляния веселилась вся деревня. Навылюдье старались в этот день принарядиться покрасивее, женщины и девушки надевали на головы ятистые платки и шали. Я тоже приоделась-приобулась – в новое весеннее пальтишко, блестящие  резиновые сапожки. И помчалась с подружками к праздничному общественному сооружению.
   На зелёном лужке за околицей возвышались огромные качели – на высоких столбах, с длинной доской, подвешенной на верёвках,  на которую нас подсело так много, словно мух на липкую ленту. Ребятишки сидели, тесно прижавшись, крепко держась друг за друга руками. А те, которые стояли на концах доски, держались за верёвку и раскачивали её – туда-сюда, туда-сюда, – постепенно увеличивая амплитуду колебания. Высокие парни с земли помогали нам взлететь к небу.
   Эта скамейка с радостно визжащей детворой, орущей от удовольствия, взмывала под самые облака. Она, раскачиваясь взад-вперёд, уплывала в синеву безоблачного неба. Дыхание перехватывало от потока свежего весеннего воздуха. В глазах – искорки  солнца, в сердце – восторг!
   Морозным был весенний денёк; несмотря на то, что солнышко ласкало и дразнило теплом, колкий ветерок пощипывал румяные щёки. Вот так порхали мы, порхали в невесомости  высоко-высоко… Не удержалась я и по инерции улетела в студёную лужицу на полянке. Вынужденная «посадка» стала завершением полёта. Да бегом в домашнюю лечебницу – на печку свою любимую: отогревать соплишки и растирать промокшие ноги, в сапожки-то зачерпнула холодной водицы из лывины (большой лужи), которая звенела и сияла на солнце нерастаявшими льдинками…

                Русская душа
   Вечёрки, праздники местного значения, являлись немаловажным событием в культурной жизни деревни. Пляс под гармошку, частушки и песни – прекрасный отдых, завершающий аккорд трудовой недели! Зимой вечёрки  проводились в избах, а в тёплое время года – прямо во дворах. Собирались парни и девчата у кого-нибудь в доме. А в следующий раз, чтоб сильно не беспокоить одних и тех же хозяев, меняли место их проведения.
   – Аля, ты пошто долго оболокаешься? – приходила к нам вечером соседская девчонка Райка и торопила мою юную тётушку. – Ужо, поди, все на вечёрке собрались. Чё ты тамока вошкаешься? Пойдём, буди, скорей!
   – Дак я долго куфту (причёску) делала, – отвечала та своей  подруге. – А сама-то, гли-ко, не переобулась, в старых обутках идёшь? – указывала ей Алевтина.
   – Ой, и правда, как я так излажалась? Толам-то не смотрела нисколь, – и Райка убегала домой, чтобы переобуться.
   Потом быстро возвращалась. Девушки оглядывали друг дружку с головы до ног и, довольные осмотром, взяв белые носовые платочки, под ручку отправлялись на вечёрку. На обеих ладно сидели красивые крепдешиновые платья. Девушки были рослые, статные – любо посмотреть! Но я всегда восторженно смотрела только на свою тётю Алю – мою крёсну, считая её самой красивой на свете. И когда говорила ей об этом, она довольно и снисходительно смеялась.
   Поскольку часто вечёрки игрались в соседнем доме, мы с подружками толклись там иногда (пока нас не прогоняли «на наседалы», как курёнков). Приходил гармонист, разводил меха гармошки, она взрывалась мощными ритмичными звуками – и начинался пляс. Девчата во внутреннем кругу плавно и жеманно, стараясь держать гордую осанку, двигались под музыку, притопывая толстыми каблучками, взмахивая вышитыми платочками. Они  незаметно постреливали глазками по сторонам, где стояли деревенские парни в широких брюках, белых рубашках и фуражках.
   Спектакль этот был похож на смотрины деревенских невест. Право выбирать себе зазнобу принадлежало представителям сильного пола. В продолжение всего вечера ухажёры любовались на своих подружек, приметных естественной природной красотой, без вмешательства косметики.
   Заливалась на все лады гармошка – русская душа! Мелодия топотухи всегда придумана гармонистом, она как будто показывает широту его души. Летят вверх частушки, веселят честной народ:

   Я из Кирова домой
   На подножке ехала.
   Береги, подруга, дролю,
   Отбивать приехала!

   Не дроби, моя подруга,
   В сердце боль закралася,
   Дроля в армию пошёл,
   А я здесь осталася.

   У кого какой милёнок,
   У меня ремесляной.
   Попросила сшить ботинок –
   Сшил бурак берестяной.

   Весь вечер летний, душный, томный звучат перепевки и дробят без устали пляску девчата. Парни курят в сторонке. Вкруг площадки сидят глядельщики – те, кто пришёл посмотреть, как выкаблучивается молодёжь, послушать, пристойны ли их частушки, а кого-то и обсудить. Не дай Бог, если что углядят, разговоров тогда не обобраться… А кашкалда – это мы, малолетки, – под ногами вечно путались, прислушивались к оценочным разговорам взрослых (может, на ус мотали с детства?).
   – Девка-матушка, погли-ко, эсколь небаско-то. Кофту не знатко, грязнушша, юбку-ту надела – посикальник  (короткую), – обсуждали смотрельщицы юную плясунью.
   – Ой, дев, – подхватывала другая, – и чё это он ей больно поглянулся-то, губишши-то у него как ведь отопки…
   Строгие зрительницы!
   Девушки, в большинстве своём с венком кос на голове, отбивали дробь каблучками. Одни топали громко, отчаянно, другие  – аккуратно, нежно даже, едва касаясь туфельками утрамбованного земляного пола.

   Задушевная подруга,
   Где плясать училася?
   У нас козлуха помирала,
   Точно так же билася!
   
   Дроби бей, дроби бей,
   Дроби выколачивай,
   На чужого милого
   Толы не выворачивай!

   Гармонист знай наяривает. На каждую припевку звенит вслед шутливая отпевка, веселье  разгорается всё сильнее. Сами того не подозревая, девушки выбирают частушки, которые отражают их настроение, характер даже. Вот, например, скромная исполнительница:

   Я по берегу иду,
   Скрипят мои ботиночки.
   Ни с которой стороны
   Не вижу ягодиночки.

   Вступает в песенный разговор озорная её подруга:

   Меня милый не целует.
   Ах, какой он молодец!
   Свои толстые губишши
   Бережёт на холодец!

   Никогда никому не уступает в споре задавака:

   Ой, топни, нога,
   Топни, правенькая!
   Всё равно ребята любят,
   Хоть и маленькая!

   Дерзкая отвечает на все людские суды-пересуды:

   Не ругайте меня,
   Ругайте мою мамку,
   Зачем родила
   Такую атаманку?

   В это время в хлеву у хозяев корова не мычала, замолкала вся живность. Деревня чутко прислушивалась в ночи к звукам праздника молодых.
   Рассказывают, что когда устраивали проводины парней в армию, то будущие воины и сами пели частушки, которые сочинялись в комической манере. Таков коренной вятич: и трудолюбив, и честен, и умён, и с редким чувством юмора, которое понять не каждому суждено. Можно принимать его за чудачество, странность, если вообще не понимать истинного народного юмора.
   Так что же распевали парни на прощанье?
 
   Наше поле рядом с вашим,
   Наше колосистое.
   Наши девки лучше ваших,
   Наши голосистее!   

   Ко деревнюшке подходим,
   Телеграмму подаём:
   Запирайте, бабы, девок,
   Не то всех переберём!

   Рассказывали юноши в частушках и о личном, серьёзном и не очень:

   У-ха! У-ха!
   Ты моя Маруха!
   Не гуляла бы со мной,
   Не было бы брюха!

   Моя милка, как кобылка.
   Я жеребчик молодой!
   Я заржу, она заивкаёт,
   Затопаёт ногой.

   С первыми петухами веселые пляски утихомиривались, и девушки и юноши расходились по домам, чтобы наутро с молодой  энергией браться за привычные дела…

                Камешницкие россыпи
   В родной деревне мне было хорошо, провела там много счастливых незабываемых дней! Настало время идти учиться. Мама повела меня в первый класс Оричевской средней школы. Справила мне школьную форму, обувь, купила портфель и книжки. И в школу я пошла в полном обмундировании. Но не умела ни читать, ни писать. Всему этому научила меня моя родная школа. Полюбила читать и поэтому не испытывала трудностей  в учении. Хорошо писала и считала. По итогам учёбы в первом классе стала отличницей, так и училась потом в начальной школе.
   Моей маме, как одинокой матери, в качестве помощи  профсоюзная организация узла связи выделила для меня бесплатную путёвку в пионерский лагерь, развёрнутый в деревне Камешнице. Это небольшое селение находилось недалеко от райцентра и напоминало мне бабушкину деревню. Лагерь был разбит на базе местной школы. А посреди деревни на месте бывшей церкви мы обнаружили жалкие развалины, над которыми кружили ветры. Удручающее это было зрелище.
   Звонкое лето в лагере было расписано по часам. Отдых был заполнен интересными занятиями. Мы часто купались в протекающей там Дощёре. Только я плавать не умела и боялась заходить в воду выше пояса. Тому была причина. Однажды моя подружка Нина  подшутила надо мной, когда мы купались в Братухинском пруду, – толкнула на глубину, думая, что научит меня таким образом плавать. Тёмная вода стремительно тянула за собой, дно уплывало из-под ног. Находясь по кончик носа в воде, я каким-то чудом  развернулась, не теряя самообладания, и очень медленно, преодолевая сопротивление воды, вышла на мель. Только когда оказалась на берегу пруда, почувствовала дрожь во всём теле от страха, что могла утонуть. Поэтому я больше никогда не училась плавать и избегала глубины. С ребятишками помладше мы брались за руки и прыгали на мели, приговаривая:

      Баба сеяла горох-рох-рох,
      Обвалился потолок-лок-лок…

   С этими словами потом с головой окунались в реку. Вот и всё купание. Но я, конечно, и здесь отличилась. Очень долго плескалась в воде и простыла. И была наказана за это великолепным фурункулом. Меня положили в лагерный изолятор, где я несколько дней принимала лечение, мечтая о свободе. Это были мучительно скучные дни. Но только я поправилась – и сразу же с друзьями отправилась покорять полюбившийся аттракцион.
   Между собой мы называли его «Шагающий столб». На круглой площадке был вкопан высокий столб, на самом верху которого было прикреплено металлическое приспособление (что-то наподобие шарикоподшипника),  для того чтобы оно могло крутиться вокруг опоры. От этого механизма свисал вниз всего один прочный канат, который у самой земли образовывал петлю –своеобразное сидение. Находясь в нём,  человек обеими руками держался за канат, начинал перебирать ногами по земле, кружиться вокруг столба и набирать скорость. После этого подгибал ноги в коленях и по инерции свободно взлетал. Чем больше он разгонялся,  тем выше был полёт. Полный восторг! Душа парила высоко. И не было сил расстаться с этой каруселью.
   Вожатой нашего отряда назначили молодую учительницу  Алевтину Петровну, очень добрую девушку, которая сразу нашла с нами общий язык. Мы её любили и беспрекословно слушались. Вот, например, когда был банный день, она приводила нас в общественную баню (бетонный пол, много скамеек и тазиков – и всего два крана, что очень мало для большой оравы несамостоятельных детей) и вскоре объявляла: «Заканчиваем мыться!» Не домывшись, окатившись мыльной водой из тазиков, девочки послушно выскакивали в предбанник и быстро обтирались маленькими полотенцами. Тела воду видели… И хватит.
   Однажды Алевтина Петровна повела нас в поход и пообещала, что сводит к своей маме. Девочки в пёстрых платьицах, с обязательными панамками на голове, шагали по чуть заметной тропинке по направлению к сельскому кладбищу. Вожатая остановилась у еле заметного, заросшего травой холмика с покосившимся деревянным крестом. Из глаз её проворно побежали слёзы:
   – Здесь похоронена моя мама.
   Мы с девчонками тоже сморщились и чуть не заревели в голос, стали грустно гладить ладошками эту могилку. Но воспитательница вытерла глаза и стала убирать с неё сухую траву. Кладбище мы покидали, ухватив свою старшую подругу за руки и облепив её со всех сторон. Это было первое моё знакомство с таким печальным явлением, как утрата близкого человека.
   Не раз ещё потом я отдыхала в разных пионерских лагерях, а остатки лета проводила в своей милой деревеньке, где жили моя бабушка, мои сестричка и братик. Куда меня манило бесконечно…

                Введение в профессию
   Утро в деревне, как известно, начинается с надрывного петушиного крика: «Не спать! Вставать!» На едва просветлевшей улице творят свои песни пернатые. Солнце ещё не взошло, но уже скоро подкрасит горизонт алой утренней краской. Легко подпархивают курочки на сеновале, где мы с сестрёнками спим вповалку в мягком духмяном сене, куда завалились вечером после купания в деревенской речке. «Му-у», – зычно мычит внизу, в хлеву под нами, кормилица наша Зорька. Она услышала свою хозяйку во дворе. А бабушка уже забирается на поветь и, не сходя с лестницы, протягивает руку к моим ногам и тормошит:
   – Валя, вставай! Пора!
   Пробуждаюсь, не доспав на вольном воздухе, вспоминаю о вчерашнем разговоре. За ужином говорили, что пасти коров некому, и решили послать на помощь пастуху меня, девчонку. Плохо раскрыв глаза ото сна, зевая, я спускаюсь вниз. Бабушка подаёт  мне пиджак с чужого плеча, высокие резиновые сапоги. В руках держит котомку с провизией.
   – На-кося, на день тебе еды сгоношила, – заботливо говорит она.
   Потом она отворяет ворота и тоже насильно выгоняет через них на улицу корову. В рассветной просини  раздаётся звон колокольчиков – это с конца деревни, лениво перебирая копытами, уже идёт-бредёт скот. В каждом хозяйстве есть корова, а то и тёлка с телятами, их пасут сами колхозники. Ноне наша очередь караулить коров. А дяде Лёне и тёте Вале надо ещё и в колхозе работать, чтобы получать трудодни. Моя помощь как раз важна. Правда, я ещё не представляю, что это такое – стеречь большое стадо.
   Пастух, взрослый мужик, одетый в длинный плотный плащ с капюшоном, ступает по земле большими сапогами. В руках он держит длинный кнут, которым направляет движение животных. Присоединяюсь к процессии, но мне самой надо указывать путь теперь, пока голова моя в тумане.
   Идёт в сизой утренней дымке по широкой деревенской дороге стадо. Коровы по привычке лениво жуют, обмахиваются хвостами, трясут боталом (колокольчиком), шагают ровно, спокойно, не доставляя пастуху лишних хлопот. Не проснулись ещё. Священные животные всегда такие флегматичные. 
   Во многих домах нет огоньков, но хозяйки уже на ходу,  управляются по хозяйству. Свет не включают: электричество берегут. Спят взрослые перед рабочим днём, смотрят сны набегавшиеся накануне ребятишки. Покой их зорко берегут добродетельные бабушки, хранительницы домашнего очага. Они уже готовят вкусный завтрак.
   Я замыкаю шествие коровьего стада, ничем ещё не проявляю себя как пастушка. Поворачиваем на большую дорогу  и проходим ещё немалое расстояние, прежде чем останавливаемся у кромки леса, где густая сочная трава, пригодная на корм скоту. Полянка в пёстрой расцветке лета, большая, ровная, на ней хорошо видно всех бурёнок. Мы с пастухом расходимся по разные её стороны, чтобы не терять никого из виду. На влажной от росы траве приятно сидеть, а тем более лежать, сон так и клонит голову. Всё чётче проступают очертания деревьев, трав, цветов.
   Смотри-ка, даже земляничка тут растёт, робко выглядывает из-под скромных листочков. Съем-ка! А запить можно прозрачной, как кристалл, маленькой слезинкой ромашки – росинкой. Но  раздаётся сигнал к действию – звучит колокольчик, и одна беглянка устремляется в лес, за нею тянутся остальные. Мы с напарником, не сговариваясь, вскакиваем и заворачиваем блудниц обратно на лужок. Тут ещё много травы, не всю пощипали, пусть не своевольничают. А потерять корову в лесу, в самой чаще – нельзя, потом искать сложно. Да и не всегда находятся.
   Улыбается день, улыбается: солнце золотит горизонт и верхушки деревьев, оживает лесное царство, наполняясь самыми невообразимыми звуками. Послушные коровки забирают чуткими  бархатными губами нежную поросль из-под ног, медленно кружась в естественном ритуальном танце насыщения. Что это я? Уже сказка привиделась сквозь дремоту. И правда, поведение бурёнок рождает именно такие мысли. Какие же они прожорливые, сколько ещё предстоит провести здесь пастушьему дозору? А время тянется томительно долго. Вкусный завтрак на лоне природы оправдывает ожидания: яйца вкрутую, огурчики-пупырчики, бабушкин вкусный хлеб, мясце, молочко –  торжествуй, сытый желудок!
   Радуется глаз безыскусной красоте лесной полянки с рассыпанными на ней цветами. Стадо – в центре внимания: все на месте, даже пеструшки с боталом разумно ведут себя. Вот ещё немного, и мы поведём их на новое, более сытное место, где ждёт подросшая травка. Размышления усыпляет  убаюкивающий стрёкот кузнечиков, божьи коровки ласково щекочут лицо и руки, глаза смыкаются в послеобеденной дрёме…
   Прихожу в себя после того, как одна из пёстрых бурёнок, мирно пахнув воздухом из раздутых ноздрей, начинает смачно хрумкать траву над моим ухом, гудит утробное: «Му-у!» Становится очень тепло, скидываю платок с головы, освежаюсь под едва заметным ветерком и продолжаю наблюдение. Над рогатыми летают пауты и сильно жалят их, даже маневренные хвосты-плётки не могут отпугнуть назойливых летучих кровососов. И потому коровы-беглянки стремятся укрыться в кустах. Тут уж не дремли, беги и выручай! Да сам обороняйся от ядовитого овода.
   Митрич сбрасывает плащ и время от времени попивает воду, стараясь спастись от жары. Но обычно  пастухи берут с собой только немного еды, чтобы ноша была не так тяжела. Потому как предстоит весь световой день вести стадо, бегать за ним, искать хорошие выпасы. Путь бывает неблизкий:  несколько километров туда и столько же – обратно. И к вечеру ноги «горят».
   Возвращаемся в мареве угасающего дня по дороге, пышущей накопленным за день теплом. В деревеньке ничего не изменилось, женщины радушно зазывают своих пеструшек. А те, с налившимся молоком выменем, не переставая перебирать мощными челюстями, еле проходят через ворота из-за раздувшегося от обильного корма живота: набили травой утробу! Хозяйки их примут, бока обгладят, приласкают, подоят и оставят отдыхать до утра, которое совсем близко.
   Бабушка встречала Зорьку и меня. Она завела корову в хлев, а меня посадила в избе за стол. Рада угостить послаще, понимая, что я ещё ребёнок и устала, но выполнила ответственное поручение семьи. Ребятишки – мелочь пузатая! – ждали свою сестренницу, чтобы вместе залезть на сеновал и утонуть в пухлой травяной постели. В этот раз они не услышали мою волшебную сказку. Засыпая сном уставшего рабочего человека, я чувствовала, как внизу, прямо под нами, бабушка разговаривала с Зорькой в хлеву, доила её. Мощные молочные струи со звоном падали в подойник…

                Дорога в  детство
   Дорога в мою родную деревню ведёт из посёлка Оричи. Глазами можно бы достать до неё, если бы не межник, разграничивающий две деревни – Носковы, что по правую сторону от райцентра, и Сергеевы, конечный пункт моих частых путешествий. Путь ровный, прямой, без извилин и ответвлений в сторону. Сколько же тут пройдено моими родственниками за всю жизнь! В село, в школу, на работу и обратно.
   Почти три километра под луной и солнцем, в разное время года я  преодолевала с детства. Сначала с мамой, как подросла  – одна. Летней порой по обе стороны широкого тракта тянулись колхозные поля с рожью и пшеницей. Налитые колосья гладил тихий ветерок. Выйду, бывало, из села, немного поодаль оглянусь: никто не слышит? И затягиваю свои любимые песни, что по радио выучила. Да громко так, с чувством, голос развиваю. Думаю, что и природе нравится моё настроение. С песней и дорожка бежит под ноги проворнее, быстрёхонько дохожу до межника. Как радуется юное тело движению, скорости!
   Межник – маленький взгорок, после него дорога убегает вниз, а уже совсем рядом деревня. На нём осталась невспаханной полоска земли, на которой растут мелкие хвойные кустарники. Сюда заходим нарвать ягод можжевельника, поискать бусинки земляники. Больше взять там нечего. Спускаюсь под горку – и я в деревне!
   Когда я училась в школе во вторую смену, мама часто уходила к  родственникам днём, а я прибывала туда уже вечером. Если это была хмурая ненастная осень, по дороге я, наблюдая природу, обращая взгляд к небу, читала с сердцем стихи, заданные на уроках литературы. И всегда удивлялась, насколько же точно Лермонтов описывал природу:

   Тучки небесные, вечные странники!
   Степью лазурною, цепью жемчужною
   Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
   С милого севера в сторону южную…

   Разговор с природой вела и в зимнюю стужу, шагая по снежному  «коридору», проложенному трактором. Снега сильно переметали дорогу, и без помощи машин было не пробиться. Техника раздвигала наносные сугробы по сторонам, причём высота стен этого «коридора» иногда была выше человеческого роста. И в результате путник видел только дорогу. Да вверху полоску неба над головой. Я не помню, чтобы боялась под звёздами ходить по такой дороге – раздвиге, как её называли.
   Погода бесновалась. Средством от страха выступали стихи Пушкина,  которые я читала отчаянно громко, да ещё и выразительно, торопя шаг по безлюдной тёмной тропе:

   Буря мглою небо кроет,
   Вихри снежные крутя,
   То, как зверь, она завоет,
   То заплачет, как дитя…

   И я, правда, в этот момент проникалась сочувствием… к буре. Завывал ветер в проводах, в лицо хлестали хлопья снега.  Вслед мне смеялась бледноликая луна. А впереди млилось чёрное пятно, но что это, понять было невозможно, пока не подойдёшь: снежные надолбы? человек?  волк?
   Однажды мы возвращались в деревню вдвоём с бабушкой. Она приехала на поезде от сына, живущего в Нововятске. Погостила у Александра совсем немного, посмотрела, как живут молодые в новой квартире да и собралась обратно. Как же дома без неё сын с невесткой управятся с хозяйством? На наше предложение  пожить ещё и у нас в Оричах бабушка ответила решительным отказом: домой надо, домой!
   Помню тёплый зимний вечер. Накануне подтаяло, и проезжую  дорогу целиком устлал ледяной ковёр. Идти было трудно. Ноги скользили, падать совсем не хотелось. Большую часть пути – до межника – проковыляли без происшествий. Холодный свет равнодушной луны хорошо освещал ледяной панцирь горки. Первой на опасную тропу ступила я, протянула руку бабушке. Она опёрлась на неё и с осторожностью пошла по лунной дорожке. Но подвели калоши на валенках: стали скользить – и вот уже два человека, как круглые бочонки, закрутились в инерции падения. Глупая, я от неожиданности(!) расхохоталась над свободным катанием, первой пришла к финишу. Бабушка кувыркалась вслед за мной. У подножия пригорка я помогла ей подняться, для неё такой полёт мог быть опасным. Тем более что у бабушки уже была травмирована нога, когда-то она едва не попала под колёса машины. Долго поправлялась. Но, слава Богу, в этот раз всё обошлось. Поднявшись, поддерживая друг друга, мы переводили дыхание. Близость к родному дому быстро успокоила её, и мы продолжили путь.
   Следующее развесёлое приключение произошло тоже на дороге. Я уже была постарше. В стране в то время проводились выборы, и у людей было праздничное настроение, играла гармошка, везде слышались песни, смех. Мы с мамой ехали в розвальнях по стылым весенним лужам домой, в свои Оричи. В санях сидели ещё несколько человек – полная повозка. Возница понужал лошадь, чтобы быстрее бежала. Взрослые после праздничного застолья пели песни, одну за другой. А я снова жалела лошадку, которая нас везла, которую человек опять обратил в рабство. После потайки колеи у дороги были неровными: где поуже, где пошире. И полозья не очень хорошо вписывались в них. В какой-то миг розвальни резко накренились набок – и ликующая компания ухнула  в звенящую льдинками огромную лужу. Но задорную песню о целине допела:

   Где встретимся мы снова,
   Ещё не знаю сам.
   Пишите нам, подружки,
   По новым адресам…

      Яркое и это воспоминание. Вместо традиционного гуляния после выборов мы с мамой сидели дома у печки и сушили одежду и обувь. Это были годы освоения целинных и залежных земель в нашей стране. Тогда поднимать целину уехала с семьёй одна из дочерей дедушки – Нина…

                Свой устав
   В родовом гнёздышке Мамаевых хранилась энергия наших предков. Здесь прошла жизнь поколений моего рода – Мамаевых. Много событий видела деревенская изба на своём долгом веку. И самые заметные из них – традиционные семейные праздники.
   Обеды за большим крестьянским столом хоть и считались делом обычным, но, по мне, это самое прекрасное время, когда вся семья собиралась вместе. Приоритет, как и всегда, отдавался хозяину дома, мужчине – дяде Лёне. Ему определялось почётное место за столом, он первым брал ложку и пробовал кушанье. Это служило разрешением к трапезе остальным. В этой традиции видно уважение к главе семейства, послушание. За крестьянским столом баловаться некогда: успевай работать ложкой, чтобы не прозевать. Кичливых и капризных здесь не наблюдалось. Несмотря на вроде бы излишнюю простоту жизненного уклада, семья никогда не бедствовала. Даже в непростые годы – а когда они были лёгкими для крестьян? – закрома хозяйства были полны, стол не пустовал. Жили сытно! Это обеспечивалось добросовестным трудом всех членов семьи.
   По традиции в выходной от работы день деревенька погружалась в сказочную банную феерию. Особенно красиво это выглядело осенью: когда убран урожай, заполнены закрома, перепаханы поля и огороды и молчат трактора; когда в утренней осенней стыни воздух становится прозрачнее и земля-труженица утопает в золоте слетевшей с деревьев листвы; когда над домами плывёт дымок из топящихся бань с непередаваемым запахом и по-командирски горланят петухи. Хозяйки в такое время моют полы в избах, а мужики снуют от  дома до баньки, подбрасывают в каменку дровец, готовят банное удовольствие для своей семьи.
   Рядом с приземистой банькой присел под навесом низенький сруб колодца. Моя мама стоит и с усилием крутит железную ручку ворота, на котором раскручивается цепь, и ведро с грузом опускается в глубину, зачерпывает воды и затем плавно поднимается  наверх. Здесь родительница переливает воду в другую посуду, не упуская искушения испить студёной колодезной водицы. Видно, что у неё стынут губы и зубы. Но наслаждение велико, она крякает от удовольствия! Вода из колодца, действительно, очень вкусна. Потом мама носит воду в баньку.
   Бревенчатая избушка невысока, помещение внутри освещается через подслеповатое оконце. Банька называется – по-чёрному. У неё нет трубы, дым выпускают через небольшое отверстие в потолке и входную дверь. Справа у стены два длинных полка:  пониже (у пола) и повыше (под потолком). Напротив печь-каменка из камней-валунов, над ней возвышается огромный чугунный котёл, в котором и нагревается вода. В углу на полу стоят кадки для холодной воды. В отдельной небольшой кадке разводят щёлок, для освобождения воды от золы служит специальная тряпка –  пепелуха.
   Когда банька прогрета и готова,  на первый жар всегда идёт с веником хозяин дома.
   – Лёнь, вон рубахи-то мытыё я те собрала, бежи-ко давай-ко в баню-то! Да на каменку-то там  кипятком бздани-ко хорошенько, лучше прогреется! – говорит мужу тётя Валя.
   Помывшись, дядюшка возвращается в избу распаренный, раскрасневшийся, приносит с собой неповторимый банный запах – угольков и берёзовых веников. Очередь за женщинами и детьми.
   Мама рассказывала мне, что когда она была маленькая, то всех  детишек вымывала бабушка. Она садилась на нижний полок, а старшие дети только подносили в баню ребёнка (одного за другим)  и клали матери семейства на колени, где она и наводила чистоту своему чаду.
   Я тоже, бывало, мылась в бане рядом с бабушкой, она учила меня этому и помогала. Несмотря на то, что мы ходили в баню в последнюю очередь, там ещё было достаточно жара, мы не раз проветривали её. После мытья я с радостью, хватая ртом свежий воздух, неслась босичком домой, даже не чувствуя прохлады разгорячённым телом.
   Праздник чистого тела продолжался. Наступало время для традиционного семейного чаепития. В этот день собирались поесть за столом только в завтрак и обед. После обеда и до самого вечера семья занималась банными делами. И целый уповод – с вечера и до сна –  длилась чайная церемония, причём на столе нельзя было найти какой-то еды. Только чай и  сахар большими кусками!
    Загодя готовили «именинника»: в топку пузатого самовара клали лучинку, поджигали её,  потом загружали туда еловые шишки и раздували огонь с помощью сапога. Самовар ставили на шесток печи, подсоединяли к конфорке трубу со специальным отверстием в передней стенке печи – душником, куда и выходил дым. Забурлила вода – значит, вскипела. За ручки благодетеля – и на большой семейный стол!
   Сияет боками медный самовар, радуя едоков. За столом собирается вся семья и гости. Родственников много, внуков тоже, жизнь в одиночестве не проходит. Стаканы наготове, заваривается чай на конфорке. Сахар кусковой (он самый вкусный!) колют маленькими щипчиками. Чтобы снизить градус напитка, взрослые разливают его по блюдечкам. И начинается дружное пошвыркивание, да с удовольствием!
   Первыми стол покидают ребятишки. Дяди и тёти сегодня никуда не торопятся. Дом помыт, прибран. Чистота! Сами помылись, порадовали тело. А сейчас, за чаем, идёт внутреннее очищение: стакан за стаканом, блюдце за блюдцем – эх, хорошо! И самовар довольно улыбается и светится пуще солнышка. На столе – ни еды, ни спиртного. Только чай, чай с сахаром, чай с молоком… Пей, душа, и не скучай! Идёт долгое душевное общение родных людей. Вот это отрада!
   Спиртное же попадало на стол только во время праздников. Были ли это встречи гостей, или сын приезжал на побывку домой из армии, а другой приводил на смотрины свою невесту,  или отмечался день рождения матери семейства, других членов семьи – всем за крестьянским столом, щедрым на угощение, хватало  места.
   Милая наша бабушка, драгоценная мать большой фамилии, забыв о возрасте, не зная усталости, ответственно хлопотала у печи, заполняла стол блюдами с вкусной едой и стряпнёй, готовилась к праздничному застолью. Она знала, что в этот день её дети будут рядом. А они, как бабочки на огонь, слетались на свет родного дома, дарили седой своей маме подарки и внимание, рассказывали о своих успехах. Все они были очень любимы матерью, на всех хватало её большого любящего сердца.
   Младшая дочь её Алевтина приезжала из Качканара с любимым зятем бабушки Павлом и двумя дочками – Эммой и Светой. Сын её Николай с Урала  привозил жену Фаину и дочку Ирину. Другой сын – Александр прибывал из Ново-Вятска с женой Ритой и дочкой Мариной. Больше всех было из Свердловской области Саутиных: дочь её Таисия с мужем Геннадием и четырьмя детьми –  Людой,  Вовой, Сашей, Толиком. Из Оричей на семейное торжество спешили средняя дочь Лидия с мужем Александром и детьми Светой и Вовой и старшая дочь Антонина с внучкой Валей. Сын  Леонид с женой Валентиной и детьми Людой и Славой жили здесь же, вместе с матерью. Дочь дедушки Андрея Максимовича – Елена, жительница этой же деревни, – могла прийти  с тремя детьми.
   Видеть снова за столом всех своих детей, ставших на ноги, было пределом материнского счастья. Уютно и тепло матери рядом с ними. И вкусно, и радостно, и спиртное не возбранялось. После застолья освобождалась  середина избы, беспардонно взвизгивала гармошка, и женщины выходили плясать. Мужчины вели переговоры в своём кругу, нащупав общую тему, не забывая периодически выскакивать на улицу – покурить. Ребятишки не мешали взрослым, наблюдали за весельем с печки и полатей. Надо сказать, что топотуха была любима не только молодёжью. Но взрослые  исполняли частушки уже несколько иного содержания. Раскрывалась в пляске широкая русская душа.

   А мы не спать пришли,
   Не дремать пришли.
   Пришли пробовать вино.
   Не прокисло ли оно?
   
   Пить будем
   И гулять будем,
   А смерть придёт,
   Помирать будем!
   
   А смерть пришла,
   Меня дома не нашла –
   Нашла в сундуке
   С поллитровочкой в руке!

   Женщины величаво и энергично вели перепляс, как всегда по кругу, подбирали шутливые частушки, переглядываясь с мужьями. И получали их молчаливое одобрение. Долго «говорила» гармошка в руках Александра, зятя Гурьяновны, до самой ночи. Нашлись и для доморощенного музыканта приятные слова:

   Гармонист такой хороший,
   Сердце беспокоится.
   Разрешите, гармонист,
   С вами познакомиться!
   
   Гармониста любить –
   Надо чисто ходить.
   Надо пудриться, румяниться
   И брови подводить!

   В тесном семейном кругу могли прозвучать и более откровенные перепевки. Но ни в обыденной жизни, ни тем более в праздник от вятичей нельзя было услышать крепких ругательств. Всем известные выражения: «Японский городовой», «Ёк-макарёк», «Ёшкин кот», «Лешак возьми», «Чирей те на язык», «Мать те за ногу», «Злочесь экая» –  не являлись таковыми, а произносились с досады, на смех. Может быть, в нетрезвой мужской компании и сквернословили, но ни женщины, ни дети этого не слышали и не знали. Существовала культура языка вятичей.
   Вообще это очень красивый и живой, своеобразный язык с характерным «оканьем», мягким «токаньем» (я-то, ты-то, мы-то). Колоритное наречие звучит то плавно, протяжно, то резко и с перескоками, как журчащий по камушкам ручей. Земляка услышишь везде, так как говор неповторимый. И сердце ёкнет от радости, сочтёшь за счастье пообщаться! Тоскуя по своей милой стороне, мы тоскуем и по родному языку тоже и гордимся им.

                Не погаснет вдали пусть маяк...
   Деревенское босоногое детство… В нём всегда солнечно и ярко. В каждой избе вкусно пахнет свежим хлебом и парным молоком. В сказочных лесах там ягодные полянки и грибные места. Широко раскинулись плодородные поля, сочные луга с раздольными выпасами для скота. И всё это – моя милая малая родина!
   Музыка детства звучит во мне нотками радости. Если бы я была композитором, то сочинила бы самое лучшее музыкальное произведение крупной формы (кантату или ораторию) во славу моей любимой деревеньки.
   Бесконечна дорога  в прошлое. Не хочется сворачивать и с тропы жизни, которой идём, набираясь мудрости и опыта. Прошлое никогда не исчезает бесследно. Оно хранится в глубинах сердца. Память человеческая всё-таки совершенна: стоит серьёзно призадуматься – и становятся реальными, осязаемыми события далёких лет. И вновь чувствуешь себя ребёнком, понимаешь естественную красоту и прелесть простой деревенской жизни, среди матери-природы, бок о бок с дорогими сердцу людьми – честными, трудолюбивыми, сильными.  Хочется припомнить каждый миг и рассказать об этом детям и внукам.
   Пусть же дольше не гаснет заветный маяк – свет родной  вятской деревеньки, в которой бродит дух славных моих предков…
 
                Валентина МАМЧЕНКО.
                2020 г.