Дар бесценный

  Светлой памяти
  хирурга С. М. Селина
  посвящается

                ДАР БЕСЦЕННЫЙ

     Утренняя свежесть окончательно сбросила назойливую дремоту. Голова «гудела»  после долгой утомительной дороги. Автобус остановился, пассажиры потягивались и разминали  затёкшие ноги, ставшие деревянными после продолжительного сидения в одной позе. Конечная остановка – город Красноярск. Наконец-то я увижу своего любимого внука! Он должен вот-вот подъехать. Не спеша выхожу на улицу. Город, несмотря на ранний час, уже функционирует: дымит заводскими трубами, шумит, двигается, дышит! Всё просто и обыденно – как всегда. Вот только причина, по которой я приехала сюда, не совсем обычна: меня срочно вызвали на операцию в краевой онкологический диспансер. Но это ещё ни о чём не говорит мне, оптимистке до мозга костей. Разберутся. Ведь опухоли бывают и доброкачественные – нимало не сомневаюсь я. Начиталась в Интернете, хоть самой начинать врачевание…

                Самоотречение
    А моя медицинская практика уже довольно богатая. Всю жизнь занималась лечением больных родственников. Сначала это был очень больной муж. Врачи назначали ему лечение гастрита, язвенной болезни желудка, печени, радикулита, межпозвонковой грыжи и пр. А я проводила их рекомендации в жизнь. Научилась ставить внутримышечные уколы, что было очень важно. Приобрела шприцы и иголки многократного пользования, кипятила их перед применением, обрабатывала инструменты. Следила за своевременным приёмом препаратов. В общем, была домашней медсестрой. Муж неоднократно лежал в стационаре, ему дважды делали серьёзные операции на желудке и позвоночнике. Значит, надо было поддерживать его здоровье, соблюдать строгую диету, за этим я неукоснительно следила. Разболевшись, он отправлялся на приём к врачу. Я предсказывала, какие препараты ему выпишут. Вернувшись из больницы, он всегда говорил:
    – Тебе бы врачом быть! Назначили именно твоё лечение. Вот только у тебя диплома врача нет.
    Потом подрастали мои дочки, и они в суровых условиях севера, как и все другие малыши, часто болели простудными заболеваниями, бронхитом, пневмонией. Иногда их вместе со мной клали в больницу, там, случалось, использовались для облегчения состояния ребёнка кислородные подушки. Девочки тяжело болели – и я, мать, возле них умирала тоже. Но спасибо людям в белых халатах, которые стеной стояли на страже здоровья наших детей. В других случаях лечила их дома, с точностью выполняя все назначения педиатра, даже ставила им уколы. Но как у меня рука поднималась делать укол родному ребёнку, сама до сих пор не пойму. Стиснув зубы, проводила эту болезненную процедуру, справедливо считая, что во благо. Чувствовала, как дочки боялись такого варварского вмешательства мамы. А когда болезни отступали, мы забывали о боли и снова были счастливы.
     Около десяти лет ухаживала за больной мамой Антониной Андреевной. Вообще-то,  она была очень крепким и здоровым человеком. Страдала только от артрита, но ноги в старости подводят многих пожилых людей. В 2006-ом году у неё немилосердно заболела рука, потом появился тремор, далее боль распространилась на всю руку. Дрожание конечности усилилось, стали проявляться все симптомы болезни Паркинсона, которая не излечивается, а только сдерживается, но с возрастом и вовсе усугубляется. К этому прибавился перелом плеча при падении от головокружения, а с ним и долговременное лежание на одной стороне тела, пролежни, неоднократные падения с кровати при переворачивании с боку на бок. Всё это значительно отнимало у неё физические силы и ослабляло пошатнувшееся и без того здоровье.
    Кто с этим сталкивался, тот хорошо понимает, сколько требуется времени и усилий для обслуживания беспомощного человека. Я уже вышла на пенсию и посвятила всю дальнейшую жизнь своей матери-инвалиду. Жила её жизнью. Обихаживала и лечила её. Я была её руками и ногами. Не всегда, может быть, могла оказать достаточное внимание ещё и внукам; но ходила-то я, если говорить точно, за смертельно больной матерью, что требовало, по сути, самоотречения. Не в моих правилах относиться иначе к той, которая подарила жизнь.
    Мама прожила восемьдесят девять с половиной лет! Врачи говорили, что хороший уход значительно продлил её век. Старалась, видит Бог. Прикованная к постели мама жаловалась мне, что ей надоело болеть и уже невыносимо жить. А я делала вид, что не придаю серьёзного значения её словам, и умело сводила разговор к тому, что мы не вольны распоряжаться собой.
    – Человек не вправе решать сам, когда уходить из жизни, – не однажды звучала эта фраза из моих уст. – Мама, ты не проси у Бога смерти,  а проси, чтоб была она у тебя, когда придёт, лёгкой: или упала, или уснула, – советовала я ей, и она внимательно слушала. – Да и рано тебе на небеса. Ты ещё не всему научила меня.
    А и вправду, как и все консервативные родители (сейчас и я замечаю за собой эту особенность!), мама любила поучения, нравоучения, которые, наверное, в любом возрасте детьми отвергаются. Сейчас бы я и рада послушать их – да мамы нет. Пусть бы она ворчала, ругала, отчитывала, но – жила!.. Ей нравилось наставлять меня на путь истинный. Поэтому я всегда находила причину спрашивать у неё о заведомо известных мне вещах, с тем чтобы вызывать  интерес к жизни. Я задавала простые вопросы – она,  не подозревая подвоха, охотно делилась своим опытом. Таким образом, я отвлекала её от ненужных мыслей, а она чувствовала свою значимость.
    Когда проходили Олимпийские игры, мы вместе смотрели по телевизору все трансляции, азартно «болели» за наших спортсменов. Особое предпочтение моя дорогая Андреевна отдавала фигурному катанию. Она просто оживала перед экраном, радовалась победам фигуристов, хлопала в ладоши. Мы обсуждали с нею все оценки судей, сами судили-рядили. После Олимпийских начинались Паралимпийские игры. Для мамы они явились хорошим стимулом для дальнейшей борьбы за жизнь.
      Вначале я взяла на себя исключительно все заботы, ничего не позволяла маме делать, предупреждала каждое её желание. Она лежала в кровати, как кукла, я суетилась возле неё день и ночь. Это было после перелома ею левой плечевой кости со смещением. Гипс наложить не было возможности, говорили врачи, и оставалось только в условиях строгой неподвижности ждать, когда же срастутся слабые кости у восьмидесятилетнего человека,  да принимать прописанные препараты. Добрые советы и  помощь, ценные рекомендации по уходу я постоянно получала от участкового терапевта Богучанской районной больницы Нины Николаевны Алексеенко и медсестры Ирины Ивановны Коваль. Безмерно благодарна им за это! Но также я понимала, что для того, чтобы встать и пойти, маме предстоит самой немало потрудиться.
    И мы достигали в этой борьбе хороших успехов. Если мама не ходила – она начинала двигаться, пытаться ступать за инвалидной коляской. Сегодня – один шаг, завтра – два шага и так далее. Она была очень слаба, но я упрямо требовала от неё сначала самостоятельно вставать с кровати, постепенно увеличивать количество пройденных шагов. Ежедневно, превозмогая боль и слабость, но идти вперёд. Не скрою, в начале тренировок её возмущало, что я такая жёсткая, как она говорила.
    – Ты безжалостная, – обижалась на меня. – Я не могу. У меня нет совсем никаких сил, –  чуть не плакала она. И я знала, что это так. Но нельзя было расслабляться, и я упорно давала ей новые задания.
     – Мама, – говорила я ей, – посмотри, каких замечательных успехов в спорте достигли паралимпийцы! Кто-то без рук, кто-то без ног – но они чемпионы! А у тебя всё на месте. Подумаешь, болезнь Паркинсона – это не смертельно! Ты же лечишься, и тебе тоже надо преодолевать себя.
     Однажды утром прихожу я к маме. По моим предположениям, она, как всегда, должна лежать в постели. Слышу: телевизор уже работает, значит, проснулась и смотрит свой любимый канал. Телевизор для неё был окном в мир. Раздеваюсь в прихожей и иду в зал…  А маменька, цветочек мой старенький, сидит не на кровати, а на диване, до которого три, от силы четыре шага! И насмелилась же она пройти эти шаги одна, самостоятельно, без посторонней помощи, без спасительных ходунков! Сидит в своём красивом халатике, похожая на нахохлившегося маленького воробышка, и довольно улыбается. Хоть плачь от счастья. Порадовались вместе этой первой её победе. И продолжили занятия дальше.
    – Вот видишь, мама, а ты ругала меня, думала, что я не жалею тебя. Благодаря занятиям ты встала на ноги и уже сама пошла!
    Потом она «раскатывала» уже без труда с ходунками до кухни, туалета, приобретая утерянную самостоятельность. Она и сама была очень сильной женщиной, не привыкла сдаваться никогда. Просто в определённое время пала духом. Временно. И такие ситуации с потерей ею подвижности из-за болезни случались часто, но как преодолеть, мы уже знали. Главное – мама сама старалась выходить из них победительницей.
    Перед каждым Новым годом, как водится, я помещала на видное место большой красочный календарь на следующий год – как задание обязательно прожить его полностью! – и  объявляла об этом маме. Она грустно улыбалась, качала головой, но я лелеяла надежду: сигнал в мозг ей поступил и, значит, будет принят к исполнению. Правнуки же приносили огромный яркий плакат с нарисованной лесной красавицей и прикалывали его на стену. На мохнатых ветвях елочки они распределяли купленные в магазине елочные игрушки, дождик, шоколадные конфеты на ниточках – их было много! Маме этот аттракцион чрезвычайно нравился и доставлял потом удовольствие чуть ли не месяц. Сладкого она не любила, но по привычке уже снимала конфетки с ёлочки (гимнастика для пальцев рук!),  когда с ходунками «ездила» мимо. Поневоле, но с удовольствием – внуки позаботились! – лакомилась сладким подарком, а фантики бережно разглаживала ноготками и хранила их для самой младшей своей правнучки Юли в красивой соломенной шкатулочке. Старый что малый…
    В общем, мы делали всё, чтобы скрасить старость родного человека – мамы и бабушки. Я выписывала газеты и журналы, без чтения она не могла и следила за событиями в мире, обладала политическим чутьём. Всегда участвовала во всех выборах, члены избирательной комиссии приходили к ней на дом.
     На день рождения мамы мы всегда ждали дочерей с зятьями и внуками. Стол был полон угощений. Обходились без спиртного: кому пить? Зятья за рулём, у всех дети. Семеро маминых деток  – дочь,  две внучки, четверо правнуков – чествовали свою бабушку Тоню, дарили от души милые подарки. Зятья, как водится, фотографировали семейный праздник. Недолго мы шумели: правнуки развлекались возле бабушки, что-то ей нашёптывали, дочки увлечённо беседовали. Мама быстро уставала, мы укладывали её в кровать, оттуда она наблюдала за всем происходящим счастливыми глазами цвета весеннего неба. Потом долго была полна благостных воспоминаний.   
     Мамино счастье, что от родителей ей досталось крепкое здоровье. Она никогда не болела гриппом, ангиной. Все мелочи, как она считала, в виде насморка и головной боли,  переносила на ногах. И гордилась:
    – Я никогда ни от кого не заражусь. Если заболею – то только сама!
    И она заболела. В восемьдесят лет! Первый раз я наблюдала у неё ангину. От таблеток решительно отказалась. Два-три дня покхекала – и всё! В этом же возрасте мама как-то таинственно сказала то ли в шутку, то ли всерьёз:
    – У меня сегодня беда случилась! – А сама смеётся хитро: – Зубы стали почему-то крошиться!
    Вот это да! После восьмидесяти у неё стали крошиться зубы! Причём, во рту у неё не хватало только одного, вырванного давным-давно зуба. Мама употребляла в пищу много овощей, зелёного лука, и не удивительно, что у неё был полный порядок в ротовой полости.
    – Дорогая моя, ты – редкий человек! Дай Бог бы и нам иметь здоровые зубы в таком возрасте.
    Но чаще, особенно к концу жизни, мама жаловалась на самочувствие, определяя его обычно одной фразой:
   – Старой кобыле всё не так…
    Какими бы ни были обстоятельства, юмор никогда не покидал её. Она хорошо владела им. Как-то я пришла из парикмахерской. Не мой был день, это явно: красивую короткую стрижку специалист женских причёсок испортила неудачной покраской – то ли в цвет детского поноса, то ли яркого цыплёнка, кому как показалось.
   – Ой-й-й, – заразительно засмеялась моя мама, несмотря на неважное здоровье, – курица схохочет!
   Самобытный вятский юмор не каждому дано понять. Но земляки при каждом удобном случае пользуются им. Он раскрепощает, отвлекает от сложностей жизни. Происходит отдохновение души. Вятского человека без юморинки представить невозможно. Такова была и моя мама – человек из прошлого века, серьёзная женщина с железным характером, который скрывал от постороннего глаза нежную ранимую душу.
    Каждый месяц я выписывала в больнице рецепты на льготные лекарства. Мама была признана инвалидом первой группы, и ей часто назначались анализы. Попутно я сдавала и свои анализы. А потом сравнивала. Результаты медицинских исследований старшей Мамаевой часто были лучше. Информация к размышлению. Но под конец жизни у моей мамы, конечно, уже был целый букет болезней…

                Снег на голову
   Итак, я приехала на автовокзал Красноярска. Довольно прохладное апрельское утро 29 числа. Стою на улице, мёрзну. Думаю, пока рано, не буду звонить внуку-студенту, пусть поспит подольше. Смотрю на пробуждающийся город, но появившиеся тревожные мысли отвлекают от картины серой (в тон моему настроению), как мне тогда показалось, городской жизни. Мой сотовый телефон начинает исполнять бодрую мелодию входящего звонка.
    – Да, Антон! Доброе утро! Я приехала. А ты где? – оглядываю длинный ряд припарковавшихся машин, но знакомую синюю «Мазду» вижу не сразу.
    Она, оказывается, приткнулась совсем близко. Антон вышел из машины, мой красивый первый внук. Машет приветственно рукой. Буквально через минутку подхожу к нему. Тёплые объятия. Радость от встречи. Тревожно заглядываю ему в лицо:
    ¬– Вот я и приехала на операцию!..
    – Ну и хорошо, что на операцию. Значит, так  надо! А будет всё хорошо! – уверенно, сразу отсекая иное мнение, отвечает мой молодец. – Если думать о хорошем исходе, то так оно и будет! Не может быть, чтобы всё всегда было плохо. Это как себя внутри настроишь  – так и будешь чувствовать. Всё у нас в голове!
    С Антоном по-иному нельзя. Нельзя жаловаться, скулить, бояться. Он с детства нацелен на оптимизм и всегда передаёт эту уверенность мне. Когда бы и в чём бы я ни сомневалась, мой мальчик, бывший кадет, спортсмен, вольный борец, воспитывает и у меня бойцовский характер. Хоть я и сама твёрдый орешек, но поддержка внука вызывает глубокое уважение и словно цементирует мою волю. Волю к здоровью.
    Несколькими месяцами ранее я обследовалась в  районной поликлинике по программам диспансеризации, а потом и онкоскрининга – для выявления заболеваний и  определения состояния здоровья. Сдала анализы и прошла необходимые исследования. Оказалось, всё в норме.  Как же могло быть иначе, ведь для ухода за мамой я должна быть здорова (как корова – добавила бы пословица). Единственное, что обращало на себя внимание, – немного повышенный показатель СОЭ. Участковый терапевт Т. Ю. Козлова без внимания этот факт не оставила и отправила меня в лабораторию на повторный анализ. С каждым последующим анализом крови скорость оседания эритроцитов неуклонно повышалась. Тревоги сей факт не вызывал, причин могло быть несколько. Врач начала доскональное обследование моих внутренних органов, но нигде не находила зацепку. Я же чувствовала себя нормально.
    – Не знаю, что с вами делать, – озабоченно говорила Татьяна Юрьевна, но не сдавалась:  – Давайте-ка проведём магнитно-резонансную томографию!
    Я тут же рванула в Красноярск и сделала это обследование. Обернулась за два дня, мама за это время не почувствовала одиночества. Уезжая, я наготовила ей еды, разложила в таблетнице лекарства на целую неделю на всякий случай. Всё остальное она была в состоянии сделать для себя сама.
    Магнитно-резонансная томография – современный метод диагностики, который даёт полную картину состояния организма. Его результат  вызвал у меня некое замешательство. Я прочитала в документе: обнаружено объёмное образование. Это мне снова ни о чём не говорило, не настораживало.
     Когда в очередной раз сдала анализ крови и с результатом пришла в поликлинику, мой терапевт сочла необходимым провести дополнительное ультразвуковое исследование.
    – Как же хорошо вы умеете, Татьяна Юрьевна, находить неполадки в организме, знаете, где искать, – сказала я доктору, подавая ей протокол исследования.
    В нём значилось то же самое, что и в МРТ: объёмное образование. Врач решила отправить меня в город для проведения ещё и МСКТ – более точного обследования с применением красящего вещества. На досуге я «перевернула» весь Интернет. Почитала о подобных случаях и уяснила одно: объёмное образование – это опухоль. И когда идёт о ней речь, надо, не суетясь и не впадая в панику, достаточно быстро уточнять диагноз. Опухоль – значит, товарищ, шевелись, надейся на доброкачественное её течение, борись за жизнь. Что я и делала. Без минуты сомнений! Деньги в руки – и в город. Счёт шёл не на деньги, счёт шёл на жизнь. Я это прекрасно понимала. Не волновалась, была уверена, что – только не я! 
    В Красноярском медицинском центре  опять тщательно заполнила необходимые документы на проведение обследования и терпеливо ожидала своей очереди. Пациенты подходили и подходили, их тепло встречали: объясняли правила  проведения компьютерной томографии, помогали раздеться, кому это было нужно, подносили водичку попить. Было тихо, уютно в фойе, чувствовалась забота о посетителях. У меня не возникало никакого беспокойства – наоборот, я радовалась, что вот сейчас всё откроется и я буду знать, что у меня происходит в организме. Расчёт на доброкачественную опухоль должен оправдаться, и я смогу продолжать уход  за своей больной мамой.
     Я вошла в просторный, сверкающий чистотой зал для исследований. Посредине стоял большой аппарат – компьютерный томограф. Мне сделали внутривенный укол, ввели красящее вещество, которое должно, как лакмусовая бумажка, выявить заболевание. Раздевшись, я легла на чистую простынку в выдвижном столе. Потом его вкатили в тоннель томографа, врачи вышли в аппаратную комнату, плотно прикрыв за собой дверь. По микрофону мне поступали указания, как и что делать. В любой момент по моей просьбе обследование могло быть прекращено, если вдруг станет плохо. За короткое время (минут тридцать) были проведены необходимые манипуляции. Надо мной как будто ритмично и громко гудела и жужжала огромная пчела, судя по звуку. Я ничего не почувствовала, всё прошло хорошо. Меня опять прокатили, на этот раз из аппарата. Только, вставая  с лежанки, я почувствовала сильное головокружение.
    – Много я получила радиации? – обратилась я к медсестре. Сейчас меня больше всего заботило именно это.
    – Да, много, – ответила она и посоветовала пить молоко.
    Выйдя в фойе, с чувством облегчения уселась на диванчик и стала попивать водичку из бутылочки. В ожидании результата строила планы, чем дальше займусь. Было утро, ждать поезда  нужно до вечера. В городе  заняться всегда есть чем, лишь бы в кармане шуршало. Ну вот, радовалась я, скоро буду дома, сразу побегу к маменьке.
    Наконец молодой врач жестом пригласил меня в кабинет. Предложил присесть возле компьютера. Он сказал, что сейчас покажет, что происходит в моём организме. Светловолосый человек, чуть волнуясь и заикаясь, сказал, грустно глядя на меня:
    – Похоже, что у вас опухоль…
    Судя по тому, как он это сказал – приглушённым и почти трагическим голосом, а ещё по тому, что мне показалось, что он даже побледнел при этом и с осторожностью ждал ответной реакции пациентки, которая была неуместно улыбчива, ¬– я сделала вывод, что дело нешуточное. Но тут же отбросила эту нелепую мысль. А доктор, очень сильно заикаясь, так что мне приходилось долго ждать окончания фраз, с большим трудом рассказал, как обстоит дело. Показал на мониторе эту опухоль – тоненькую ленточку.  Он  был красив, в  нём чувствовались и ум, и сила. Наверняка получил хорошее медицинское образование. И это был настоящий врач: он показал своё неравнодушие и искреннее сочувствие.
     – Спасибо вам, доктор, за то, что всё детально объяснили. Да не переживайте вы так! Это, я думаю, доброкачественная опухоль. Всё будет хорошо. До свидания! – попрощалась я. Он удивлённо смотрел мне вслед.
    Вышла на улицу и выдохнула: уф-ф. До поезда ещё далеко, пройдусь-ка  по магазинам. Апрель властно хозяйничал в городе. Прогулочным шагом (торопиться некуда), с большой сумкой-пакетом в руках пошагала в сторону краевой больницы, через ряды киосков и ларьков. Замедлила  шаг возле церкви. Я вспомнила о Боге. Или он напомнил о себе? Но церковь закрыта. Смешавшись, продолжила путь. Почувствовала неожиданную тяжесть за грудиной. Какие-то думки появились в воспалённом сознании. Не зря мне говорила как-то моя коллега о том, что наш мозг – это компьютер. Заложенное в него будет «вариться» без нашего участия, самостоятельно, до логического завершения. Она была права! На поверхность всплыла мысль о серьёзности момента. Закружилась голова.
    Присела на подвернувшуюся как раз  кстати лавочку. Из пакета достала компьютерный снимок, аккуратно свернула и закрепила его, чтоб не разворачивался и занимал как можно меньше места. Попила водички, успокоилась. Стряхнула пелену наплывшего тумана, встала и решительно направилась в ближайший магазин. Что-то купила. Решила пообедать в столовой. Но на полпути вернулась за оставленным по рассеянности пакетом со снимком. Его никто не взял. Никто не забрал приключившуюся со мной болезнь. Она никому не нужна. Дальнейшее происходило как будто не со мной.
      Побродив по погрустневшему вмиг городу, я дождалась троллейбуса и поехала в сторону железнодорожного вокзала. Задумалась, а после всё-таки решила, что унывать не стоит, ничего ещё не ясно, а дома ждёт меня старенькая больная мама и нуждается в моей помощи. Купила в ларёчке скромненькие подарки, мама всегда вниманию радуется, как ребёнок, не забыла упаковку любимой её карамели «Снежок». В наших магазинах тоже продают эти конфеты, но, привезённые из города, они для мамы дороже и слаще. Вот ими-то она и будет наслаждаться! Пачку журнальчиков со сплетнями про артистов  выбрала в киоске «Союзпечати»; мама их читает от корки до корки, потом со смехом рассказывает мне о всяких чудесах шоу-бизнеса, не забывая комментировать.
   День постепенно «сгорел» в мелкой, ни к чему не обязывающей вокзальной суете, и вскоре  пассажирский поезд «Красноярск-Карабула» увёз меня с милого севера в сторону Крайнего Севера, к коему и приравнены Богучаны. Каждый раз, возвращаясь, я отмечаю, насколько приятна атмосфера тишины и покоя в сельской местности, нежели в шумном городе, живущем в бешеном ритме. Сразу отдыхаю душою, слушая пение птиц и наблюдая танец зеленеющих деревьев под дуновением весеннего ветерка. Иду по знакомым улицам к маме своей, как будто никуда и не уезжала. Мы обнимаемся, я выкладываю подарочки, торжество встречи подкрепляю сладостями. Обложившись подарками, полизывая местное мороженое, мама – мой маленький ребёнок – спрашивает меня о результатах; я отвечаю обыденным тоном, что всё нормально, обследование прошла, а завтра пойду к врачу. Больше к этой теме мы не возвращаемся.
    Готовлю ей обед, кормлю. Когда она чувствует себя плохо, то и еда не радует. Но болезни болезнями, а обед – по расписанию. Приём лекарств, послеобеденный сон. Моя мамуля, успокоившись, что дочь уже дома, рядом с нею, спокойно посапывает. Возле подушки возлежит мягкая игрушка – коровка в яркой вязаной одежде. Мама не расстаётся с нею: правнучка подарила, чтоб прабабушке не скучно было одной. И она ценит заботу ребёнка. Нет, мама не выжила из ума, не играет в игрушки, а коровку везде с собой таскает в качестве маленькой подушечки, ведь Юле будет приятно видеть это. Проснувшись, старушка моя всегда спрашивает одно и то же:
    – Я спала, ли чё ли? Вот лешак возьми!
    Я смеюсь родным вятским словечкам и хвалю её за соблюдение режима. А потом она проводит…  политинформацию. Пока я готовлю ужин, мой постоянный политический обозреватель успевает ввести меня в курс дел в стране. Интересно, что она закончила только восемь классов средней школы, а хорошо разбирается в международной обстановке. Да и юридические вопросы ей хорошо понятны, голыми руками пенсионерку не возьмёшь! Всё знает и понимает. Ещё и дельный совет дать может.
    После полдника уютная квартирка на втором этаже жилого дома по улице Автодорожной наполняется песнями. Это великовозрастный диджей Антонина Андреевна включает песенный телеканал. Такие концерты – в программе ежедневных развлечений. Она хорошо чувствует музыку, проникается песнями. Даже иногда может похлопать в ладошки, потопать в такт, сидя на кровати – своём постоянном месте обитания. Самая любимая её песня «Ветер с моря дул», которую исполняет певица Натали. Мама любуется девушкой, просит меня записать песню на телефон. И в следующий мой приход, чтобы поднять настроение, я включаю эту запись, а мама готова слушать её без конца:

         Ветер с моря дул, нагонял беду.
         И сказал ты мне: больше не приду.
         Видно, не судьба, видно, нет любви,
         Видно, надо мной посмеялся ты…

    Лишь после смерти мамы я всё поняла, когда наткнулась на единственную песню на своём телефоне и прослушала её много раз. Мама никогда не откровенничала со мной, была замкнутым человеком. Скорей всего, содержание этой песни отражало историю моего появления на свет.
    А я всегда была рада, что живу. Вот сейчас мы трещим с мамой  без умолку, что-то обсуждаем. И у нас есть свои тайны. Больше такого собеседника, такой близкой подруги у меня не будет. Продлить бы это счастье, но будущее предугадать сложно и кто-то всё уже решил за нас.
    Следующий день приносит мне встречу с онкологом Е.В. Самойленко. Когда мы общались, на лице доктора не было написано тревоги, я следила. Елена Владимировна  направила меня в онкодиспансер. И уже через короткое время мой путь вновь лежал в столицу края. Я спешила, чтобы скорей расставить все точки над «и» и разобраться со здоровьем. Чтобы не заставлять маму лишний раз беспокоиться из-за моего отсутствия…

                Турбулентность               
   И вот я сижу в машине моего внука, и навигатор указывает ему курс на Красноярский краевой онкологический диспансер имени Крыжановского – ККОД. Меня, как переходящий красный вымпел, дочки передали в руки взрослого внука. Проводили в Богучанах и сразу позвонили нашему студенту, сообщили о времени моего приезда в город. На прощание девочки, как заклинание, твердили мне:
    – Мама, всё будет хорошо! Не волнуйся и ни о чём не переживай.
    И мне было легко рядом с ними, а теперь с внуком. Я чувствовала такую надёжную стену, что необходимость в волнении отпадала сама собой.  Меня беспокоила только дорога. А она свободно вилась сейчас под колёсами, все пути для нас были открыты.  Машина встала в ряд бегущей цепочки разноцветного конвейера и быстро, вольно побежала в заданном направлении. И пробки не грозили в этот ранний час. Ничто не препятствовало моему движению в сторону здоровья.
    Подъезжая к онкогородку, я решила, что могу тут в первый раз, пожалуй, и заблудиться. Но молодой ум крепче старого – Антон привёз прямо к поликлинике. Взяв с меня слово держать его в курсе всех моих передвижений, прилежный наш студентик отправился на лекции в институт. Рано и очень удачно я попала на приём к хирургу-онкологу, сдала некоторые анализы и стала ждать приёма на врачебную комиссию, которая должна была решить вопрос о дальнейшем лечении.
    Билет на обратный путь был уже в кармане, задерживаться в Красноярске я, как всегда, не хотела: к маме надо, быстрей к маме! Предварительно пообедала и дремала у дверей кабинета в полном одиночестве, первая в очереди. Сейчас главной задачей было – как можно скорей пройти комиссию и успеть к поезду.  Постепенно коридор вокруг заполнился больными. Все тревожно ожидали своей участи.
    Мой приём длился буквально минут десять. В кабинете, с одной стороны длинного стола, сидели врачи, напротив, с другой стороны, – пациенты. Мою карточку просматривали два хирурга, они внимательно читали её и вполголоса обсуждали. Ко мне обратил свой взор худощавый пожилой врач. Мы молча смотрели глаза в глаза. И его взгляд, как рентген, прожигал меня насквозь. Разговор он начал не сразу,  некоторое время изучал меня. Помню до сих пор этот короткий категоричный диалог – врача и пациентки, сведённых волею судьбы.
    – У вас опухоль. Требуется оперативное вмешательство, – бесстрастно отчеканил он и задал судьбоносный вопрос: – Вы согласны?
    Я попыталась возразить:
    – Может, сначала сделать пункцию?
    – Позвольте это решать специалистам. У вас стоит вопрос о жизни и смерти! Так вы согласны на операцию?
    Доктор пристально смотрел на меня и ждал. Я понимала, что ответ нужен незамедлительно, нельзя задерживать других людей. Теперь уже и я внимательно и решительно вновь взглянула ему прямо в лицо. Оно было строгим. Сомнений в опасности положения не осталось. Под гипнозом этих беспощадных глаз я решилась и сказала именно то, что почувствовала:
    – Доктор, я вам верю! Я согласна.
    Для него это был обычный рабочий момент, он тут же взялся за изучение очередного медицинского дела. Выходя из кабинета, я кинула взгляд на бейджик на груди моего собеседника, надпись гласила: «Сергей Михайлович Селин». Мне выдали выписку из протокола заседания врачебной комиссии, и я вернулась в Богучаны.
    О времени операции не было сообщено, поэтому нужно было поторопиться и завершить все начатые домашние дела. В частности, успеть уложить привезённые на зиму дрова  –  сырые, огромные, в полтора обхвата женских рук, сосновые чурки. Поднять не могла, так я их скатала по земле в рядок, нимало не переживая за здоровье (вылечат!). Ну и, конечно, позаботилась о маме. Написала подробную шпаргалку для дочек, как ухаживать за нею в моё отсутствие, что ей готовить, когда мыть, как давать лекарства и так далее. По моим расчётам, я должна была за недельку обернуться. И очень хотела, чтоб распорядок ухода за мамой не нарушался, чтоб ничто не повлияло на её самочувствие, пока оно было терпимым.
    Оставила эти записки у себя на столе, выложила все ключи от дома и маминой квартиры, сберкнижку и карту Сбербанка тоже – вдруг задержусь? Всё может понадобиться девочкам. И как только получила вызов на операцию, отправилась в путь-дорожку. На прощание поцеловала маму, она оставалась в растерянности. Я попросила её не подводить меня и держаться молодцом, регулярно измерять давление и правильно принимать лекарства. Старшая дочь Вера в это время проводила уроки в школе и  никак не могла оторваться от работы. А провожали меня младшая дочь Наташа и внучка-невеличка Юлечка. Вновь я чувствовала крепкие семейные узы.
    Автобус оставил далеко позади село наше старинное, предстояло ночное путешествие до краевого центра по избитым, плохим дорогам. Повторить такую поездку я себе больше никогда бы не пожелала. Без сна, без отдыха, на колёсах, в течение длительного времени (часов десять, а то и больше), находясь в наземном транспорте, чувствуешь себя, как в самолёте, в зоне турбулентности, а бренное твоё тело сотрясают-содрогают неровности дороги, колдобины, ухабы. И только одна мысль, как шилом, точит утомлённый мозг: скорей бы приехать…
   И эта неожиданная ситуация со здоровьем, и все последние дни, наполненные томительным ожиданием неминуемой развязки, – тоже были похожи на турбулентность…

                Свято место
    Вновь встреча с внуком и дорога в онкодиспансер. Теперь уже за окончательным решением проблем со здоровьем. Антон раскрывает предо мной дверь в приёмное отделение, заносит вещи, усаживает меня. На этом расстаёмся, договорившись о постоянной телефонной связи. Пожелав удачи, внук уезжает в институт. Зал в приёмной похож на любой зал ожидания – просторный, светлый, обставленный необходимой мебелью. На скамейках сидят пациенты, приехавшие на лечение от онкологических заболеваний. Впереди неизвестность. Стоит гнетущая тишина, лица у всех печальные, озабоченные, обречённые. Настроение это передаётся и мне, начинаю молиться про себя. Желаю только одного – чтоб скорей приняли в стационар. Опять мне надо скорей: мама ждёт!
      Меня определяют в абдоминальное отделение, и энергичная санитарка провожает в палату. Поражаюсь чистоте коридоров, необычайному режиму тишины и спокойствия. Здание современное, построенное по последнему слову, оборудованное множеством лифтов. Поначалу было трудно сориентироваться, но после тщательного изучения чертежа отделения я поняла, по какому принципу располагались палаты и кабинеты.
    Палата, в которой мне надлежало устроиться, просто блистала! Большая светлая комната с огромными пластиковыми окнами предназначалась для четырёх больных. Мягкое освещение, кондиционеры, вокруг каждой кровати с потолка свисали лёгкие полупрозрачные, нежного  цвета, шторы, которые могли превратить этот участок палаты в отдельный автономный уголок. Больному человеку было очень удобно уединиться, чтобы не показывать свои послеоперационные страдания. Рядом отдельная гигиеническая комната с туалетом и раковиной для умывания,  душевая. Сразу за дверями палаты –  медицинский пост, сестра всегда рядом, а значит, и помощь будет своевременной.
    Войдя в палату, негромко поздоровалась. Послышался  шёпот. Оказалось, что две женщины после операции ещё не набрали достаточно сил для того, чтобы разговаривать в полный голос. Другие дружелюбно приветствовали меня. Познакомилась с ними. Все кровати были заняты. И мне пришлось в первую ночь спать на каталке, которую завезли проворные санитарки, дали простыни, подушку. Спала очень крепко, как будто знала, что потом уже будет не до сна. 
    Утро следующего дня началось рано, часов в шесть. Анализы, туалет, гигиенические процедуры, приём лекарств. До завтрака я решила прилечь. Очнулась, услышав громкий голос:
    – Доброе утро! Как спалось?
   Это в палату в белом халате с развевающимися полами, как на раздутых парусах, стремительно вошёл доктор. Оглянувшись, он увидел меня. Реакция его была неожиданной:
    – Что это такое?! – Вероятно, он принял меня за ухаживающую родственницу. – Если ещё раз я увижу вас лежащей в постели – выгоню из отделения! Вы приехали помогать, а не спать.
    Едва проснувшись, я стояла перед ним в своём халатике навытяжку и молча улыбалась.  Признаться, мне понравилось, какая строгая дисциплина в этой больнице. Значит, всё будет в порядке, ещё раз для себя решила я. Тут же дверь раскрылась, и вошёл другой –  молодой врач, тот, который принимал вчера документы и беседовал со мной. Он подошёл к коллеге и остудил его пыл:
    – Сергей Михайлович, не ругайте её, это моя больная!
    Названный Сергеем Михайловичем обернулся ко мне, приложил руку к груди и растроганно сказал:
    – Простите меня ради Бога! – И ещё раз повторил прочувствованно: – Простите!
    Я кивнула ему и продолжала тупо улыбаться. Странно, я сразу и не узнала в этом принципиальном поборнике порядка члена врачебной комиссии – Сергея Михайловича Селина. В его присутствии больные молчали (соблюдали требуемую дисциплину), но после девчата сказали мне, что это главный хирург онкодиспансера. И посмеялись:
    – Вот теперь он хорошо запомнит тебя и операцию сделать постарается!
    Мою предшественницу утром забрали родные, и я заняла её место – медицинскую функциональную кровать (со специальной конструкцией для лежачих больных в послеоперационный период), которая имела три секции, меняющие угол наклона. Сразу к спинке койки прицепили белый лист бумаги с надписью: мои фамилия, имя, отчество. Таков порядок, так удобнее общаться с пациентом.
    Имя одной больной – семидесятилетней красивой Малвины – я всё время путала и называла её, как персонаж из сказки: Мальвина. Она каждый день выказывала своё неудовольствие, что её так назвали родители, но, наверное, в свидетельство о рождении закралась ошибка. Так и живёт под этим именем.
    –  Какая я Мальвина? – сетует она. – Я уже старушка!
    В больнице, как и в поезде, едва знакомые люди раскрывают свою душу собеседнику, доверяя  ему самое сокровенное. Тем более что в одной палате нам предстояло прожить вместе какое-то количество времени. И болезни наши  – не обычные, а похожие. Проверяющие  человека на стойкость.
Малвина восстанавливалась, уже тихохонько ходила, чувствовала себя сносно, но её не в ыписывали. Операция была тяжелая, и возраст уже значительный, поэтому врачи всё ещё тщательно наблюдали больную. Соседка моя была смирная, спокойная, старалась никому не мешать. А когда не спалось от боли, она тихо  садилась на кровати и безмолвствовала до утра. Даже по надобности не отлучалась, боясь кого-то разбудить. Утром, проснувшись, мы удивлялись, что она  бодрствовала всю ночь, а мы ничего не слышали. Предлагали ей свою помощь, советовали не обращать на нас внимания и делать то, что ей нужно. Мы жалели друг друга и принимали чужую боль как свою.   
    А вот Наташа, соседка моя справа, только вторые сутки возвращалась к нормальной жизни после операции на поджелудочной железе. Я видела перед собой молодую женщину, в прошлом энергичную, следившую за своей внешностью, намеренную как можно быстрее встать в строй. Её ждали интересные дела. И профессия у неё была торжественная – тамада! Об этом с гордостью сообщили её родственники, приходившие поухаживать за больной.
    Но сейчас, после медицинского вмешательства, это был далеко не праздничный человек. Она чувствовала большую слабость и нуждалась в посторонней помощи.  Я включилась в уход за нею самым естественным образом, потому что уже привыкла постоянно заботиться о ком-то. Ухаживая за Наташей, представляла, что помогаю своей маме: поила её водичкой, помогала кушать, чистить зубы,  протирала влажными салфетками. Она была тяжёлая. Сначала стеснялась о чём-нибудь попросить, но я её убедила, что мне это не в тягость. И ночью, когда она еле слышно шептала что-то, я быстренько вскакивала с кровати и была тут как тут.
    После операции, когда не было сил, она очень переживала, что не может разговаривать по телефону со своей мамой. А та плакала в трубку, жалея свою дочку: чувствовала материнским сердцем неладное. Как-то Наташа дала  номер телефона своей мамы и попросила меня успокоить старушку. Ровным голосом я попросту объяснила ситуацию.
    – Я говорю от имени вашей дочки. Ей уже сделали операцию, всё хорошо, но вот та трубочка, которая вставлена в нос, не позволяет ей говорить. Вот только трубочка и виновата, а так всё хорошо, ваша дочка идёт на поправку. Подождите немного, её снимут, и Наташа сама будет разговаривать с вами, – будничным голосом сообщила я старой женщине. Пошутила немного с ней. Наташа была довольна: мама успокоилась.
     День за днём я наблюдала, что хоть на йоту, но ей становилось  лучше. Наташа сейчас  походила на срубленное дерево, которое вновь даёт ростки для новой жизни, была полна надежд, новых планов и идей.  И это вселяло уверенность, что и у меня будет всё хорошо. Может быть, не сразу, может быть, со временем, но обязательно так произойдёт. Потому настраивала себя на терпение. Делают же небольшие женские операции, всё проходит быстро. Иначе быть просто не может. Другого не дано.
    О моей операции речи ещё не шло, я послушно ждала своего часа. Хирурги  познакомились со мной, узнали всю подноготную предыдущих болезней, справились о здоровье моих предков. Я была в курсе этих дел и отвечала им, как добросовестный ученик на экзамене: чётко, подробно. Наследственные заболевания в моём случае сыграли решающую роль. Меня прокрутили-провертели, как говорится, взяли необходимые анализы. И потом я ещё в течение нескольких дней продолжала старательно ухаживать за больными в моей палате. Видимо, так делалось намеренно, чтобы обеспечить прооперированным надлежащий уход: в палате всегда должен быть хоть один  человек, способный приходить на помощь. Когда наступил мой черёд, соседки мои уже были на ногах и сами обслуживали себя.
    Наташу навещала супружеская пара. Они помогали ей, потом уже начинали водить её под ручки по палате, и вскоре она сама помаленьку пошла. Недалеко от палаты располагалась столовая, куда Наташа под нашим контролем добиралась, опираясь на специальные перильца на стенах. Она  самостоятельно брала тарелки с едой, носила их на стол, садилась и обедала. Человек возвращался к прежнему  состоянию. Но из разговоров с её родственниками мы узнали, что ей была прооперирована не только поджелудочная железа. Диагноз был неутешительным. Наташа ничего этого не знала и продолжала расцветать.
    – Если меня выпишут, а тебе сделают операцию,  я не смогу поухаживать за тобой, – с искренним сожалением говорила мне Наташа.
    Когда её выписывали, она выглядела хорошо, шутила, благодарила за поддержку и подарила мне новый поильник: может пригодиться после операции. Эта кружечка нежного жёлтого цвета и сейчас напоминает мне о ней. Ещё несколько раз приходила моя новая подруга по несчастью в отделение на перевязки. А потом муж и сын увезли её на дачу, на свежий воздух, на цветочки.  Мы тепло расстались, обменявшись телефонами. Наташа ещё не знала, что её ждёт…
     Третьей больной была Мария Ивановна – простая сельская женщина. Она претерпела операцию по удалению желудка. Прямо перед этим она бросила вредную свою привычку – курить, решив начать здоровый образ жизни, и нисколько не переживала о том, что ей предстоит. Никто не навещал её. Жила она вдвоём с внуком, которого оставила на попечение своей соседки, часто созванивалась с ними. Доктора возмущались, почему никто из родных не ухаживает за нею.
    – Некому за мной ходить. Дочь – в тюрьме, внуку – всего восемь лет, – отвечала женщина.
    Вот как бывает, живут же люди. А Мария Ивановна быстро поправлялась. Стала вставать, ходила в столовую, даже топать начала при ходьбе. Её выписали, и она, особо не осторожничая, без всякого бандажа (денег на покупку нет), решительно отправилась домой. Позвонила своей соседке, готовь, мол, встречу, еду. Почему-то я не сомневаюсь, что с её здоровьем будет всё в порядке. Программа её жизни большая и ответственная –  растить и учить внука.
    Место Наташи не пустовало. В палате поселилась новая обитательница – Галина Ивановна, приятная, ухоженная, спортивная горожанка. Год назад она похоронила мужа, «сгоревшего»  от онкологии. И у неё было опасное заболевание. Дети и внуки сконцентрировали вокруг неё все свои душевные силы и любовь, поддержка была огромная. Все умные, образованные, творческие личности. Утро начиналось с того, что новая соседка молилась, делала зарядку, призывая и нас к ней. Много ходила по коридорам (движение!), читала книги. И, как и все попавшие в очередь за здоровьем, мужественно готовилась к важнейшему событию в своей жизни.
    Особая атмосфера – настоящей любви к жизни, доверия и всеобщего уважения – витала в отделении. Малознакомые люди общались между собой, как старые добрые друзья, справлялись о самочувствии, обнадёживали друг друга. Утром неизменно желали доброго утра, вечером – доброй ночи. Вежливое «Приятного аппетита!» было паролем для улыбки в столовой. Без излишних просьб помогали тяжелобольным, уступали им место, подносили еду. Больные, уже прошедшие суровое испытание, советовали новичкам хорошенько питаться, чтобы накопить сил перед операцией.
   Скажите, где и когда в обычной жизни люди так внимательны и предупредительны? Слова шли от сердца. Мы попали в одну лодку в штормующем океане жизни, и только Бог знает, как долго нам будет по пути. Жизнь ещё клокотала в каждом из нас. Готовые пройти испытание, мы цепко держались за неё. Расслабляться – не дело, нельзя. Силы ещё пригодятся.
    Происходили самые неожиданные встречи. Мне довелось познакомиться с  одним интересным пареньком. Юрий уже отслужил в армии и работал. Оказалось, что у нас один и тот же диагноз. Только ему 25 лет, а мне – больше. Мы искренне недоумевали: как и когда это с нами случилось? Здоровье вроде нормальное, вредных привычек нет и усугубляющих факторов тоже. Молодой человек в очередной беседе признался, что хотел уехать на Украину.
    – Когда мне назвали диагноз – я чуть с ума не сошёл! – с горячностью рассказывал он. – Решил, что уеду на Донбасс воевать. Так и так – умирать…
    – Зачем сходить с ума? – недоумевала я. – Лечиться надо! Медицина нынче продвинутая. И тем более уезжать, заведомо зная, что там может закончиться жизнь, – по крайней мере, глупо. А есть ли у тебя девушка?
    – Нет, – отвечал он с тоской в голосе.– Кому я нужен, такой больной?
    – Не переживай. Вылечишься и найдёшь себе зазнобу, – я считала, что всегда надо, чтобы человека кто-то ждал.
    Вскоре Юрия прооперировали, некоторое время я не встречала его, а потом он появился в коридоре. На мой вопрос, как всё прошло, коротко ответил, что всё нормально (мужчины не любят подробностей), и  продолжал ходить, набирая скорость, разрабатывая руки. С каждым днём «нарезал» всё больше кругов по периметру отделения.
   Однажды в столовой вижу: мой новый знакомый в очереди за едой разговаривает с молодой девушкой. Обедали они за одним столом, сидя друг против друга. Тихонько о чём-то совещались. Я с обедом припозднилась, пока относила тарелки моим подопечным в палату. А когда вышла из столовой, заметила Юрия с девушкой у окна, они смеялись. В знак одобрения я показала ему большой палец правой руки. Жизнь молодого человека налаживалась по всем статьям, как я и предвидела. Дай им Бог здоровья и счастья…
    Не знаю, как я сама выглядела в этом многоликом обществе унылых болезненных людей. Наверное, тоже иногда падала духом, но это крайне редко. Помогая ближним, я забывала о себе, по-прежнему вопреки всему считая свой случай лёгким и не таким опасным. Ждала операции как разрешения вопроса, что же всё-таки у меня? Не допускала и мысли, что опухоль может быть недоброкачественной, потому что чувствовала себя хорошо. И удивлялась: что же я тут делаю?  зачем я здесь? не лучше ли было сразу прооперировать меня и отпустить с миром? А дома ждали мама и дочки. Сообщила им, что поставлена в очередь, видимо есть экстренные больные, которым хирургическое вмешательство необходимо немедленно…

                День Победоносца
   Абдоминальное отделение онкодиспансера, как один большой организм, жило по строгому распорядку. По утрам проводили обходы лечащие врачи, а раз в неделю, как мы определили, с пациентами знакомились светила медицины Красноярска. За время нахождения я хорошо изучила  условия и требования, установленные здесь. Поступила в отделение 29 апреля, подготовку к операции начали 5 мая. Накануне прошла собеседование с анестезиологом, подписала необходимые документы. Мой лечащий врач Владимир Юрьевич Бургарт вечером кратко ввёл меня в курс дела. Со спокойной душой я отправилась спать, послала сообщение внуку, а он по цепочке должен был известить дочек. Мне сделали снотворный укол, но утром чуть свет я уже была на ногах, готовилась. Ни малейшего волнения. Я радовалась: скоро вернусь домой, к маме!
    Как всегда, самым ранним гостем в палате был Сергей Михайлович Селин, мой повелитель и моя надежда. Он энергично приветствовал всех, носился по палатам до обхода, как ветер, особенно внимателен был  с теми, кого прооперировал накануне. В этот раз он подошёл ко мне и пристально взглянул в глаза, как постоянно делал, видимо, стараясь определить душевное состояние пациента.
    – Как настроение? – спросил бодро и улыбнулся.
    – Боевое! – в тон ему живо ответила и я, заражаясь его хорошим настроем. – Сергей Михайлович, а можно взять с собой на операцию крестик? – успела спросить.
   – Можно, возьмите! Ну что ж, скоро поедем! – и стремительно вышел.
    Его уверенный вид говорил о том, что хирург хорошо знает своё дело и убежден в успехе. Из рассказов больных о нём становилось ясно, что Сергей Михайлович – ещё и глубоко верующий человек, в кабинете у него целый иконостас, без молитвы операцию не начинает.
    В назначенное время на каталке привезли меня санитарочки по длинным коридорам, на нескольких лифтах в маленькую предоперационную комнатку. Двери в операционную были широко раскрыты, где я увидела в ярко освещённом пустом зале большой операционный стол. Пришли сестрички с гигиеническими повязками на лицах, одна из них наклонилась ко мне, сказала, что сделает укол. Укол в вену? Я его не боялась, потому что смотришь и видишь, что тебе вводят лекарство. Однажды я даже была донором. Это лучше, чем колоть палец старификатором при заборе крови на анализ. Успела почувствовать лёгкий укус иголки. И всё! Меня нет. Я ушла. Отключилась.
    Было 6 мая – День Георгия Победоносца. Этот день стал моим вторым днём рождения.
    …Сколько прошло времени – неведомо. Первые проблески сознания: я лежу в реанимации. Большая палата с несколькими кроватями, занятыми больными. Много врачей. Нестерпимая жажда. Надо мной кто-то наклоняется, хочу попросить пить, но язык  не слушается. Хочу сказать, что мне тяжело дышать, я задыхаюсь – и опять не могу ничего произнести из-за слабости. Снова проваливаюсь куда-то. Потом прояснения сознания случались всё чаще.
   Молодые красивые врачи, видимо студенты мединститутов, очень обходительно и сочувствующе учили меня простым навыкам гигиены: держать зубную щётку, полоскать зубы, умываться – всё, как в первый раз. И эти милые мелочи (милые – потому что появилось понимание возрождения) пока ещё трудно было делать самой. Периодически я впадала в сон или забытьё. Семь суток пробыла в реанимации, и всё это время вокруг кипела многотрудная работа медиков по стабилизации состояния больных. Зародилось первое желание – скорей попасть в палату, мечтала  о том, что там будет легче дышать.
   И вот желанная свобода! Меня везут на каталке к моим новым подругам. На сестринском посту остановились, заполняют документы. В это время почти впервые слышу звук: падает крестик из-под чулка на пол, звонко. Прошу девушек  подать его мне –  не находят. Его принесут мне через сутки, обнаружив где-то в уголке. В онкодиспансере, этом святом месте возвращения людей к жизни, и устои святые: честность и порядочность.
     Приехали! Кое-как переправляют меня в койку. Женщины, ставшие родными за эти несколько дней, радостно приветствуют:
    – Валя, наконец-то! Мы волновались и всё спрашивали врачей о тебе.
    – Валя, как ты и просила, я отключила твой телефон и никому не звонила. Только внуку сообщила, когда тебя увезли в операционную, – отчиталась  выздоравливающая Наташа. Я попросила её позвонить внуку и сообщить, что я уже в палате.
     – Ой, девочки, – я старалась шептать  громче, – я в аду побывала!
     ... Когда появятся силы, я расскажу им о том, что привиделось мне в реанимации. Сон-полусон-бред? Наверное, мне показали ад: на чёрном фоне страшные рожицы из извивающихся маленьких белых червячков. ТАМ было ледяное спокойствие и безмолвие. Я всё-таки испытывала какие-то чувства: страха, омерзения. И мозг работал! Но, видимо, ТАМ поняли, что мне ещё не время, после чего вернули…
    Девчата разузнали про все мои мытарства и сообщили, что оперировали меня опытные хирурги Сергей Михайлович Селин и Владимир Юрьевич Бургарт. Операция длилась четыре часа. Всего ничего – по сравнению со всей жизнью…

                Солнце в оконце
    А пока в палате, ставшей добрым приютом, – долгожданная встреча. На пороге появился Антон и, увидев меня, замер у двери, не решаясь ступить далее. Казалось, с лица его сразу исчезла природная смуглость. Его явно смутило то, что он увидел. Но замешательство  длилось мгновение: он умел владеть собой.
   Те же подруги расскажут позднее, что на меня было страшно смотреть. Тело моё лежало под одеялом, его почти и не было – сплошная доска, а вот по подушке расплылось  бледное и без того круглое лицо – как блин, только глаза блестели из-под отёчности да дренажная трубка из носа торчала.
   Да-а, увидеть человека после  серьёзнейшей операции – надо иметь мужество. Но не зря же мой внук был спортсменом, борцом на ковре и в жизни. Поцеловал меня в щёчку:
    – Бабуля, здравствуй! Ты у нас молодец! – и начал вроде непринуждённо  выкладывать накопившиеся новости.
    Я тогда не поняла, что он в смятении, говорил сбивчиво. До меня не сразу доходило, и он повторял несколько раз. Предлагал в чём-нибудь помочь, укрывал одеялом, боясь притронуться ко мне. Через минуту снова спрашивал, что для меня нужно сделать, опять поправлял одеяло и подушку. Я мычала, что ничего не нужно. Решила, что мы справимся и не будем  вызывать дочерей, чтобы не срывать их из дома – от семьи и деток. Антон не знал, что бы ещё предпринять. Потом записал, что мне нужно принести завтра.
   Так продолжалось два дня, но не могу же я просить юношу о каких-то секретных вещах, к тому же поползла температура. Четыре дренажные трубки, которые висели с двух сторон на моём животе, подтекали, мне было сыро, надо было часто менять бельё. Об этом попросить внука  стеснялась. К тому времени уже могла еле слышно разговаривать, позвонила старшей дочери и растерянно сказала, что мы тут, пожалуй, не управимся. Она сразу выехала.
    Засветилось солнце в моём оконце: Вера, дочка, приехала! Она деятельно приступила к уходу. Дни и ночи проводила у моей кровати, забывая о себе. Выходила только в коридор, чтоб не мешать больным в палате, для разговора со своей дочкой-ученицей Дашей, делала ей по телефону материнские наставления. С приездом моей старшей дочери Веры выросла моя уверенность. Руки моей дочери делали чудеса. Но я чувствовала некоторое стеснение оттого, что она возилась со мной, как с малым дитём.
   – Вера, мне неудобно, что тебе приходится всё-всё делать для меня, – говорила я ей.
   – Мама, – отвечала мне моя разумная дочка, – ты в детстве нянчилась с нами – теперь наша очередь!
    Итак, я находилась в царстве шприцев и капельниц, постоянно возле меня кружили медсёстры, поддерживая заданный курс лечения. Утро начиналось с обхода, на котором пристальное внимание опять-таки уделялось моей персоне. Хирург В.Ю. Бургарт осматривал меня, начиная с разглядывания моих глаз, сосредоточенно думал над  послеоперационным полостным швом. На его вопрос о самочувствии я шептала почти всегда одинаково: хорошо, нормально, неплохо. Да где нормально, когда я ещё и говорить не могла?! Но мне хотелось, чтоб было хорошо, вот и прогнозировала. В течение дня Владимир Юрьевич заходил ко мне не раз, чувствуя ответственность за человека, которому сохранил жизнь. Так же неожиданно мог появиться в любое время самый главный хирург отделения – Селин.
     Невозможно было понять, есть ли у наших врачей семьи, бывают ли они когда-нибудь дома или всецело отдают себя служению медицине? Только глубокой ночью в отделении оставался дежурный врач. Другие исчезали из поля нашего зрения всего на несколько часов, чтобы ни свет ни заря появиться и с пылкостью продолжать гуманное своё дело. Дверь в палату не закрывалась, нас посещали специалисты других профилей, предлагали свою помощь. Не оставалось сомнений в том, что здесь нас и вылечат, и выходят, и на ноги поставят. Жажда жизни была велика.
    Опять внезапно вырос предо мной Сергей Михайлович, я и не слышала, как он вошёл. Быстрый и лёгкий, он почти летал по палатам. Везде его ждали больные люди, и с ним, высококлассным хирургом-онкологом, связывали они свои надежды. Снова изучающе смотрел в мои глаза. Что он там видел? Наверное, равнодушное и бесстрастное отношение к происходящему, хотя я понимала, что  уже, слава Богу, нахожусь, как говорится, по эту сторону баррикады. Пока  –  созерцание жизни как бы со стороны, а доктора хотели, чтоб я участвовала в ней.
      Коротко и ясно говорил со мной мой врачеватель, пытаясь наладить контакт с безмолвной мумией, коей я являлась. Ждал проявления у меня хоть какого-то интереса. Слабенький огонёк жизни уже горел во мне, я это чувствовала. Вот только лицо сковала безжизненная маска, мышцы не работали, возможно, потому, что к ним ещё не поступил сигнал от беспомощной их хозяйки.
    – Мы сделали вам радикальную чистку, – опершись на козырёк кровати, внятно чеканил Селин.
    Я хлопала ресницами и молчала. Плоский «блин» опять ничего не выражал.  Кстати, мимические мышцы после операции «оживали» достаточно долго.
    – Будете соблюдать диету – и всё будет хорошо! – вразумлял трудную больную Сергей Михайлович. – Теперь всё зависит от вас. Мы свою работу сделали.
    Доктор подолгу думал над моим животом, смотрел на него, как полководец на карту боя. Молчал и смотрел. И так бывало часто. Как будто прокручивал в памяти проведённую операцию. Только он знал теперь, что там у меня, внутри. Он молчал, и я молчала, вопросов не могла ещё задавать, безразлично лежала. Может быть, он ждал, что больная проявит наконец-то какой-нибудь интерес? А жизнь моя робкая бродила во мне как-то незаметно, скромно, неспешно, как бы извиняясь за то, что вернулась. Селин терпеливо ждал ответной реакции.
    Как-то во время очередного обхода врачей моя дочь спросила Владимира  Юрьевича Бургарта про диагноз и анализы. Хирург пригласил её к себе в кабинет.  «Сейчас всё станет известно», –  насторожилась я. Решила, что по лицу Веры сама определю, что он ей скажет – хорошее или плохое?
    Дочка пришла быстро, лицо у неё было хладнокровным. Сообщила, что все анализы хорошие.
    – Ну вот, а я что говорила? Я не чувствовала серьёзной болезни сама, нечего было и волноваться! – окончательно успокоилась я.
    Послеоперационная борьба вошла в новую стадию. Дочь с внуком – моя решительная команда – окружали меня настоящей любовью и заботой, помогали мне переворачиваться с боку на бок. Несмотря на экзамены в институте, Антон ежедневно приезжал в больницу. Ему ещё надо было писать курсовую работу, и мы активно прогоняли его, но он упорствовал, считая долгом своим быть рядом.
    – Так, бабуля, – говорил он голосом тренера, – сегодня мы будем присаживать тебя.
    Мне и самой хотелось сменить положение тела, но в первый раз ничего не вышло. Когда он водрузил меня у спинки кровати, я не удержалась и повалилась набок, как мешок с картошкой. Сильнее закружилась голова.
    – О-о-о, – пропел мой спортивный мальчик, – тебе ещё рано. Ладно, вот отдохнёшь, и я поставлю тебя на ноги.
    Позднее он ненадолго посадил меня на краю постели, выставив вперёд сильные спортивные руки борца со стальными мускулами,  подвёл их мне под мышки и приподнял меня над полом. Ноги болтались в воздухе, голова моя, как у курёнка, безвольно повисла у него на груди.
    – И это тебе ещё рано делать, – констатировал наш чемпион. –  Бабуля, будем набираться сил!
    Тренировки продолжались изо дня в день. Дочку-педагога волновали мои умственные способности  после наркоза. Она предлагала мне задачки и примеры по математике и алгебре. Я их решала сама! Разглядывала рисунки на потолке и считала их, тренировала ум. Оставалась самая  «малость» –  ходить и набираться сил. Я всё ещё лежала на спине, не ходила даже по палате. Сил не было.
   Но вот мне позволили наконец-то есть – какое это благо! Я была голодной, как тридцать три коровы. Для начала милостиво разрешили с полстакана киселя. Еда – о! –  неземной вкус! Каждый приём пищи постепенно увеличивался в объёме. Питалось тело, питался мозг. В последнем, увы, засомневалась моя дочь.
    Однажды утром я рассказала ей, что ночью, когда все в палате спали, я проснулась и услышала стройный хор сильных мужских голосов. Слов не разобрала. Но по всему выходило, что это была молитва. Долгая, сильная молитва. Как раз накануне моей операции Антон заказывал в церкви сорокоуст (ежедневное молитвенное поминовение в течение сорока дней), чтобы за моё здравие молились монахи. Церкви рядом с больницей никакой не было, поэтому я не могла уяснить, откуда исходит пение. Молитва уходила под высокий потолок палаты и словно возносилась к небесам. Посоветовалась с дочерью. Она как-то странно посмотрела на меня, а в следующий врачебный обход, слышу, поплакалась Владимиру Юрьевичу:
    – С мамой что-то не так. Говорит, что ночью пение монахов слушает.
    – Как? – обеспокоился он и внимательно заглянул в мои глаза. – Да ничего страшного. Глаза хорошие, понимающие. А пение… После наркоза ещё и не такое бывает!
    Вера была довольна его ответом. А я в душе смеялась. Правда, я внимала этому  пению во все уши! Почему она не поверила? Вера – и не верила? Ещё несколько ночей я пребывала слушательницей таких «концертов». Мне нравились они, словно   с торжественными этими звуками у меня прибывало сил. Но дочке я больше не открывалась, чтобы понапрасну не волновать.
    Так же безмолвно я принимала едва слышные нежные поглаживания всего тела – как будто крылом большой птицы, вызывающие нежные покалывания; казалось, что я  выздоравливаю; ощущения были такие же, как во время облегчения после болезни, например, простуды или гриппа. Мои соседки объяснили, что это врачуют ангелы. Они испытывали то же самое. Это настрадавшееся тело возвращало утраченные функции.

          «Воспоминания ощущений,
          Они нам душу бередят
          И заставляют сердце падать
          Или взмывать под небеса…»

   И у нас в палате на каждой тумбочке перед больной стояла иконка, из уст в уста передавались молитвы. Мы молились и верили, что Господь услышит и не оставит нас. А внимать пению монахов, как объяснил церковнослужитель, – это естественно при сорокоусте, потому что молитва помогала и помогает.
    Парил и парил надо мной, как белокрылый ангел, беспокойный Сергей Михайлович, хирург от Бога. Озабоченно смотрел в мои глаза, в которых уже скакали искорки жизни. И сызнова изучал картину моего живота, как будто видел сквозь кожу  орган, в который он внёс необходимые поправки. Представьте себе пересаженный комнатный цветок, он тоже переживает новые условия существования. А тут человек, венец природы, но и ему надлежит испытать подобное, чтобы снова стать самим собой. Хирург, наклонившись надо мной, что-то священнодействовал руками: то ли вспоминал ход операции, то ли что-то другое, что мне понять было не дано.
    В голове у меня, наконец, что-то щёлкнуло. Слабой рукой едва дотянулась до рук моего спасителя. И неожиданно погладила-пожала его сильную уверенную руку, что было сил прошептала:
    – Доктор, я целую ваши руки…
    И растрогалась. На слёзы сил не было. Больше я ничего не могла сказать. Мой благодетель аккуратно положил мои костяшки на место и успокаивающе легонько похлопал по ним:
     – Ну-ну-ну…
    Он так обрадовался, возликовал, взмахнул руками, как ангельскими крыльями, и воздел их к небу:
    – Наконец-то! За-го-во-ри-ла! Слава Богу! – сердечно перекрестился он.
    Глаза Сергея Михайловича победно заблестели, и, видимо, стесняясь нахлынувших чувств, он покинул палату.
    А ожившая мумия начала раздумывать о том, как бы начать ходить. Заметив постоянное внимание ко мне медперсонала, я часто думала: и что они все вокруг бегают? Вот окрепну, и встану, и пойду. Дело времени. Расставаться с жизнью, с этим удивительно прекрасным миром я не собиралась! И каждый раз, когда занималось новое утро моей новой жизни, строила новые планы. Ох, как же трудно было их выполнять! Но со мной была сильная команда – дочки и внук. Им важно было поставить меня на ноги. И они не подвели. Имела ли я право подвести их?
     Мало-помалу я начала сидеть, потом ходить с помощью детей по палате от кровати до кровати, от кровати – до окна. Сидя у окна, я наблюдала с высоты пятого этажа одну и ту же картину: как унылая безжизненная природа после зимы превращалась в цветущий сад. Медленно, но верно выпрыскивающая трава из стосковавшейся по теплу земли, деревья, робко рядящиеся в нежно-зелёные кружева, парочки уток, кружащих на реке, – всё взывало к жизни и придавало сил.
     А после буквально выползла в коридор. Так сказать, осчастливила всех своим присутствием. Потом, шаг за шагом, пробралась к самому часто посещаемому месту – столовой, научилась самостоятельному приёму пищи. Рада была увидеться с сотоварищами. Большим достижением стало моё ковыляние до перевязочной, которую для себя я окрестила голгофой, потому что только там я испытывала боль. Больше нигде – ни до, ни после операции.
     Для перевязок стоял специальный ярко освещённый огромный стол. Я едва влезала на него, ложилась навзничь, руки поднимала вверх, к голове, чтоб они не мешали процессу. Готовилась терпеть («Бог терпел и нам велел», – учила раньше мама). Стискивала зубы, когда нужно было перенести весьма неприятную процедуру освобождения (попросту говоря, срывания) старой повязки, жёстко закрепленной лейкопластырем. И вот рана оголена, она дышит, приятные мурашки бегают по ней. Перевязочная медсестра Наталья в большом фартуке,  перчатках и маске (одни глаза видно) обрабатывает шов и снова наклеивает пластырь.
    Отдельно обрабатываются отводы четырёх вживлённых дренажей. Приходит время, когда дренажные трубки, вставленные в прорези на животе, буквально вырывают из тела, так как некоторые из них прочно врастают, и врачам приходится с силой выдёргивать их. Эти очаги со слезшей кожей, обнажённым «мясом», очень долго подживают и причиняют массу страданий. Никакой другой боли, повторюсь, я не испытывала. Организм методично работал на выздоровление.
    Произошла, как говорится, смена караула. Через неделю приехала младшая дочь Наташа, а Вера поспешила домой – завершать очередной учебный год в родной школе. Наташа влетела в палату – и сразу ко мне, со слезами на глазах, как будто видит меня в последний раз:
    –  Мама, я приехала к тебе… – слёзы крупным жемчугом скатывались из её глаз.
    Напрасно сырость тут разводит, мне ещё жить да жить, а иначе нельзя: меня тоже мама ждёт. Я улыбнулась ей:
    – Не надо плакать, болезни этого не любят, да и доктора тоже. Давай-ка раздевайся и за дело.
    И опять потекли больничные будни, теперь уже я была во власти младшей дочери. Ухаживая за мной, Наташа настойчиво убеждала:
   – Вот увидишь, ты поправишься непременно! Увезём тебя домой и заживём славно,  будем заботиться о тебе.
   – Но это жизнь, – улыбалась я дочери, – в ней всё бывает. Главное, сохранить уважение и любовь друг к другу.
    Шла четвёртая неделя моего пребывания в диспансере. По-прежнему часто приходил Антон, выполнял все поручения, помогал нам. Дочка уже исполняла роль моей сопровождающей, так как я упорно старалась ходить, хотя плохо получалось. Пару раз в гости заходила похорошевшая соседка по палате Наташа, она приезжала на перевязки, подбадривала меня. С маменькой я  часто разговаривала по телефону, жалела, что я – не рядом с ней. Она терпеливо ждала меня домой.
    Как-то по телефону моя знакомая с волнением сообщила, что наш посёлок «гудит», как развороченный улей: у тебя плохое заболевание, ты лежишь в онкологии. Я деланно засмеялась в трубку, постаралась бодрее ответить, что нахожусь в краевой больнице и у меня рядовая болезнь. На  прощание пожелали друг другу здоровья. Как и прежде, пребывала в счастливом неведении. Анализы ещё не были готовы, и мы не знали диагноза,  но люди уже сочинили мою историю.
     Правду знала только старшая дочь Вера, как выяснилось позднее. Вот почему она часто отлучалась в коридор – чтобы поплакать. Но ко мне всегда возвращалась такой же спокойной, уверенной, добродетельной. Каких ей это стоило сил! Не может быть, чтобы её не терзали самые страшные предчувствия.
     Незадолго до моей выписки сделали операцию и Галине Ивановне. Сильная спортивная женщина хорошо перенесла её, на второй день приехала из реанимации и очень быстро пошла на поправку. Она призналась, что, когда увидела меня после реанимации, пропала её былая решимость оперироваться: настолько разительные перемены произошли со мной после оперативного вмешательства. Я и сейчас тенью ходила по палате, по коридору, пытаясь прибавлять скорость.
    Когда мы с Наташей проходили мимо соседней палаты, то видели спящего  старичка в кровати. Он лежал уже давно, рядом восседала его старушка в светленьком платочке. А в тихий час и по ночам доносились откуда-то неясные звуки – то ли плачет кто, то ли поёт. Оказалось, это старушка читала над дедом молитвы. И отчитала ведь она его! Ранним утром я вдруг увидела его в коридоре держащимся за перильца. Маленький сухопарый дедок с коротенькой бородкой, в одних чёрных трусах,  разминался: высоко закидывал ноги, махал ими в разные стороны перед тем, как пойти. Такой вот Щукарёк! Разве тут не воспрянешь духом?
    Что-то новое проявилось в моём характере после операции. Отмечали это и дочери. Смех стал раскатистым, с хрипотцой, просто зловещим, как у Фантомаса, леденящим душу. Сама испугалась. Оказывается, мне влили донорской крови литра два с половиной. А поскольку произошли такие перемены, сделала вывод, что донор наверняка был сильным и мужественным мужчиной. И ещё добавилась удивительная терпеливость. Приплыла, стало быть, из другой крови и мудрость этого человека.
    Все мои устремления сейчас были направлены на то, чтобы скорее вернуться домой, к маме. И наступил же тот счастливый момент, когда на врачебной комиссии были произнесены долгожданные слова о выписке! Поблагодарить за подаренную жизнь лично Сергея Михайловича Селина возможности не представилось: он был в отпуске. Но пока бьётся моё сердце, я буду благодарна хирургам, подарившим великую радость жить…

                Жить и радоваться!   
    Дорога домой всегда приятна. На скамеечке возле больницы мы с дочерью и внуком  ожидаем такси. Конец мая, а на улице по-сибирски холодно, ветрено. Но внутри у меня разгорается пламя жизни. Что его поддерживает: мастерство хирургов? любовь близких? неистребимое желание жить? Или это драгоценный подарок Бога? Для чего-то же Господь сберёг меня! Понимаю: чтобы жить и радоваться. Надышаться не могу, нажиться не могу.
    Прежде чем меня прооперировали, я прошла многочисленные исследования в районной больнице, неоднократно ездила с этой целью в Красноярск. Согласитесь, частые поездки – это большое беспокойство и, конечно, материальные затраты. Но жизнь, моя драгоценная жизнь того стоила. Не будь всего этого, не было бы и продолжения моего существования. И обследоваться надо с большим ускорением, чтобы стадия заболевания не приблизилась к критической.
    Зачем я так подробно описала этот бесценный опыт возвращения к жизни? Чтобы показать, что человек – силён и может многое вынести ради самой жизни. Нужно бороться самому, доверять врачам, следить за своим здоровьем, потому что последнее – признак культуры человека.
    Как много встретилось на моём пути людей с добрыми сердцами и золотыми руками! Я хорошо понимаю величие того, ЧТО они сделали для меня.
    Сергей Михайлович Селин, о котором с сожалением говорю в прошедшем времени. Заслуженный врач России, заведующий онкоабдоминальным отделением Красноярского краевого онкологического диспансера имени А.И. Крыжановского; выдающийся хирург-онколог, который делал уникальные операции; жизнь свою отдавший борьбе с раком, посвятивший её делу спасения человеческих жизней от коварной болезни века.
   Врач от Бога, повелевший и мне: «Живи!» Его фотография стоит у меня на рабочем столе в компьютере, и он безмолвно вопрошает: «Диету соблюдаете? Мои рекомендации помните?» Никуда не деться от этих умных, проникающих в душу глаз. Никуда не уйти от благодарной памяти.
   В 2016 году Сергей Михайлович Селин скончался от онкологического заболевания…
   Его ученик – Владимир Юрьевич Бургарт, молодой талантливый хирург-онколог, верный врачебной присяге. Он с честью продолжает дело своего Учителя – дарит людям здоровье и жизнь.
    В борьбе с болезнью неоценимую помощь оказали и наши богучанские врачи: онкологи Е.В. Самойленко и А.В. Филиппова, хирурги С.И. Козлов и Ю.Г. Сапожников, терапевты Н.Н. Алексеенко и Т.Ю. Козлова, медицинские сёстры И. И. Коваль и О.Ю. Батуева.  Бесконечно уважаю этих людей в белых халатах и кланяюсь им в пояс…
      Боец от природы, я постоянно боролась с трудностями, обстоятельствами либо с самой собой. Побеждал здравый смысл. Ведь только с возрастом начинаешь понимать  –  особенно после какого-то серьёзного испытания, – насколько хрупка и тонка нить жизни, она может оборваться в одно мгновение; приходит осознание, как важно дорожить ею, жизнью своей, Богом данной. Происходит переоценка ценностей: то, что казалось неважным «до»,  стало иметь огромное значение «после» (до и после операции). Возросла любовь к людям, ко всему, что окружает. Моя жизнь заиграла новыми красками, наполнилась светлой радостью. Как будто я опять превратилась в маленького ребёнка, с восторгом и надеждой входящего в этот лучезарный мир...
     Кто-то невидимый свыше выстраивает события моей жизни определённым образом:  всё продумано, значит, не случайно и, несомненно, имеет смысл. Кто-то невидимый свыше подаёт мне сигнал: у тебя ещё есть время в запасе, скажи и ты миру своё слово, оставь его после себя! А я могу повторить вам только прописные истины: жить, радоваться, творить, любить – это счастье быть…
    Пожалуйста, будьте!!!
   (Окончание следует).

                Валентина МАМЧЕНКО.
                2020 г.