Певцы бессмертной души

   
          Предисловие

Человеческая душа — венец творения. О ней размышляли и её воспевали великие святые, философы, мистики и поэты. В их словах, обращённых к тайне человеческого духа, мне видится квинтэссенция Прекрасного — ведь предметом их вдохновения было самое совершенное и таинственное создание Творца.

О душе писали многие. Но есть поэты, для которых она стала не просто одной из тем творчества, а его внутренним центром. Их интересует не только то, что человек чувствует и переживает, но и сама природа человеческой души, её устремления, её страдания, её способность выходить за пределы земного и прикасаться к вечности.

Эту книгу я посвятил четырём, на мой взгляд, наиболее ярким певцам бессмертной души в русской поэзии — Михаилу Юрьевичу Лермонтову, Фёдору Ивановичу Тютчеву, Марине Цветаевой и нашей современнице Людмиле Иоффе.

Они не похожи друг на друга. Каждый из них говорит о душе совершенно своим языком. У каждого — свой духовный опыт, своя интонация, свой путь к постижению невидимого. Лермонтов открывает нам душу, томящуюся по райским мелодиям; Тютчев — душу, вслушивающуюся в тайну бытия; Цветаева — душу, стремящуюся преодолеть границы земного существования. В поэзии Людмилы Иоффе эта тема получает новое звучание,  вступая в живой диалог с классической традицией.

Так, три великих классика — Лермонтов, Тютчев и Цветаева — и наша современница Людмила Иоффе создают своеобразную панораму поэтического осмысления души. Их стихи различны по времени, судьбе и художественной манере, но объединены одним стремлением — проникнуть за пределы видимого и услышать то, что говорит в человеке его бессмертная душа.

В этом, как мне кажется, заключается особая ценность такого сопоставления: классическая поэзия не замыкается в прошлом, а продолжает жить и развиваться в современной поэзии. Тема души, одна из древнейших тем человеческой культуры, получает новое звучание, не теряя своей вечной сущности.

И потому разговор о Лермонтове, Тютчеве, Цветаевой и Людмиле Иоффе — это не только разговор о четырёх поэтах. Это попытка вслушаться в саму душу человека — в её тоску и радость, одиночество и любовь, стремление к свободе и вечности, в её неизбывное желание прикоснуться к Прекрасному.

 
                Глава первая

               Душа не от мира сего в поэзии М. Ю. Лермонтова

       Эпиграф:
 
     «Лермонтов — это такая бездна, которая будет Вам открываться всю жизнь, как и мне».  (И.Л. Андронников)

    

                Предисловие

В  своей знаменитой пушкинской речи  Ф.М. Достоевский сказал: "Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем". Ради исторической справедливости нужно добавить, что не менее великую тайну оставил нам разгадывать после себя и Лермонтов.
 
Эта Тайна  - его душа. Ни одного другого поэта не занимала так  собственная душа как Лермонтова. Его интересовали не только её чувства, но и она сама как таковая, тайна её прихода на землю,  её небесное родство, трагедия её земного существования и её будущее на небесах.  Вся его поэзия являет нам осознание этой душою самой себя.

Собираясь опубликовать записки Печорина, автор "Героя нашего времени", делится с нами своею сокровенной мыслью: "История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа..."

Тем более интереснее и поучительнее в сравнении с ней история души возвышенной, осознавшей своё родство с Небесами. Что же представляет собою такая душа? И почему она "не от мира сего"?

Душа  не от мира сего в поэзии Лермонтова это бессмертная небесная жительница,  не имеющая ничего общего со временной землею, на которую она посылается, чтобы пройти определённые ей свыше испытания.

Эта небесная душа в творчестве Лермонтова, на мой взгляд, является тем ключевым образом, вокруг которого разворачивается великая космическая Мистерия, в которой принимают участие  Небо и земля, ангелы и демоны, месяц и звёзды,  природные явления  и земные создания. А освящает её своей любовью сам Бог.

Эта Мистерия не менее величественная чем «Божественная Комедия» Данте, «Потеряный рай» Мильтона, или "Фауст" Гёте, несмотря на то, что  она слагается из сравнительно небольшого количества поэм и стихотворений, на первый взгляд не связанных друг с другом.    

В этой статье я попытался рассмотреть как эти произведения Лермонтова образуют единое смысловое целое, главным героем которого является прежде всего душа самого Поэта. Это художественое целое в высшей степени прекрасно, драматично и выходит за пределы литературы в духовную реальность. Оно является таинственным  зеркалом,  в котором всякая душа не от мира сего может увидеть отражение себя. Посмотрите и убедитесь сами.



    1. Душа не от мира сего создана для небесной музыки как её слушательница и божественный инструмент.

В стихотворении «Ангел» божественный  посланник приносит такую душу на землю, а в поэме «Демон» забирает её снова на небеса. Эта душа всю свою земную жизнь помнит о гармонии духовного мира, которой  она блаженно внимала на небе и не нашла на земле. Поэтому она тоскует по сладостным звукам небесных высот, невыносимо томясь в земной юдоли.

В стихотворении «Ангел»  открывается восприятие этой душою Небесного мира как  дивной Музыки, с которой не могут сравниться земные песни.

        По небу полуночи ангел летел
        И тихую песню он пел;
        И месяц, и звезды, и тучи толпой
        Внимали той песне святой.

        Он пел о блаженстве безгрешных духов
        Под кущами райских садов;
        О Боге великом он пел, и хвала
        Его непритворна была.

        Он душу младую в объятиях нес
        Для мира печали и слез,
        И звук его песни в душе молодой
        Остался — без слов, но живой

        И долго на свете томилась она,
        Желанием чудным полна;
        И звуков небес заменить не могли
        Ей скучные песни земли.

           («Ангел», 1831)

В первоначальном  варианте после третьего четверостишия была еще одна строфа, впоследствии исключенная:

        Душа поселилась в творенье земном,
        Но  ч у ж д   был ей   м и р . Об одном
        Она все мечтала, о звуках святых,
        Не помня значения их.

В этой строфе прямо говорится, что молодой  душе  чужд этот мир, или иными словами что она не от мира сего*.

  Стихотворение  "воспринимается прежде  всего именно как пение ангела" (И. Эйгес).  Вся восхитительная красота изображенной поэтической картины: ангел, летящий по ночному небу, "и месяц, и звёзды, и тучи"  ни на миг не отвлекают  от самого  пения, которое является основным в содержании художественного целого. Это пение слышится в удивительной мелодичности стихотворения.

В поэме «Демон»  в свою очередь  открывается небесный взгляд на такую  душу, как  на живую лютню, струны которой «сотканы»  Богом «из лучшего эфира». 

         «Ее душа была из тех,
         Которых жизнь — одно мгновенье
        Невыносимого мученья,
        Недосягаемых утех:

        Творец из лучшего эфира
        Соткал живые струны их,
        Они не созданы для мира,
        И мир был создан не для них!»

Мы  догадываемся, что Творец создал такие души для то, чтобы, они блаженно звучали  от дыхания Его пречистых  уст подобно струнам эоловой арфы. В последнем четверостишии до нас доносятся чудесные отзвуки этого божественного звучания: "ира-руны-ира-ир"!

Становится понятным, почему такая избранная  душа в стихотворении "Ангел" тосковала по музыке небес: ведь она создана быть инструментом ее, как небесная лютня.

О том, что такие души не от мира сего, лермонтовский ангел говорит  по библейски ясно и красиво:

         «Они не созданы для мира,
        И мир был создан не для них!»

И поэтому  их земная жизнь «одно мгновенье // Невыносимого мученья, // Недосягаемых утех» Мученья от того,  что на земле они лишены той сладости  небесных звуков, которую однажды вкусили и уже не могут забыть.

Итак, стихотворение "Ангел"  это таинственное начало божественной Мистерии, берущей своё начало в Вечности, а сцена из поэмы "Демон", в которой ангел возносит душу на небо, - это конец её, возвращающий нас обратно в Вечность:


       В пространстве синего эфира
       Один из ангелов святых
       Летел на крыльях золотых,
       И душу грешную от мира
       Он нес в объятиях своих.
       И сладкой речью упованья
       Ее сомненья разгонял,
       И след проступка и страданья
       С нее слезами он смывал.
       Издалека уж   з в у к и   р а я
       К ним доносилися —

                <...>

       Но час суда теперь настал —
       И благо божие решенье!
       Дни испытания прошли;
       С одеждой бренною земли
       Оковы зла с нее ниспали.
       Узнай! давно ее мы ждали!

             <...>

       И Ангел строгими очами
       На искусителя взглянул
       И, радостно взмахнув крылами,
       В сиянье неба потонул.

В этих стихах помимо утешительных слов явлена и сила ангельских слёз любви, смывающих с души следы грехов и страданий:

       И сладкой речью упованья
       Ее сомненья разгонял,
       И след проступка и страданья
       С нее слезами он смывал.

В них же наконец доносятся до нас  "звуки рая"**, по которым душа так тосковала на земле. 

"Вообще рай в поэме определен как мир «райских напевов»**, «звуков рая» (впервые музыкально-звуковое определение рая дано еще в стихотворении «Черкешенка», 1829). Непосредственно перед словами о «звуках рая» в поэме «Демон» Лермонтов явно вспоминает свое давнее стихотворение «Ангел» и рисует картину полета ангела, с душою в объятиях уже не «для мира», а «от мира». Ангел теперь утешает исстрадавшуюся в жизни душу Тамары" (И. Эйгес, С. 528).

Между двумя этими сценами прихода из  Вечности  и возвращения в Неё разворачивается божественная Мистерия человеческой души на земле, текущая во времени. Лермонтов не придумывает эту мистерию, а как визионер чудным образом приоткрывает завесу над ней, сам удивляясь увиденному. Он это делает с таким трепетом и вдохновеньем, что читателю  передаётся его неземной восторг.

------
* Душа не от мира сего потому что родина её Царство Небесное, о котором Ииисус Христос сказал: "Царство моё не от мира сего" (Ин 18:36).

** В XIV песне своего  "Рая" Данте  так описыват эту небесную музыку:

      Единый, двое, трое, тот, кто жив
      И правит вечно, в трех и в двух единый,
      Все, беспредельный, в свой предел вместив,

      Трикраты был воспет святой дружиной
      Тех духов, и напев так нежен был,
      Что всем наградам мог бы стать вершиной.


 

    2. Для  чего  приходят души не от мира сего  на землю?

Ради чего приходит такая душа в этот мир? Лермонтовский ангел отвечает:

         «Она страдала и любила —
        И рай открылся для любви!»

Она приходит на эту грешную землю чтобы, страдая на чужбине  от разлуки с небесной отчизной, принести на землю любовь к горним высотам духа, к его божественным напевам! Посвятить нас в дивную красоту и прелесть их.

Так что в стихотворении «Ангел»  и в поэме «Демон»  (какой контраст названий) душа не от мира сего создана для божественной Музыки.

Я думаю, именно такой душой считал себя в часы небесных озарений и сам Лермонтов. Только он мог так восторженно передать упоение своей души "звуками небес":

     Что за звуки! неподвижен внемлю
     Сладким звукам я;
     Забываю вечность, небо, землю,
     Самого себя.
     Всемогущий! что за звуки! жадно
     Сердце ловит их,
     Как в пустыне путник безотрадной
     Каплю вод живых!
     И в душе опять они рождают
     Сны веселых лет
     И в одежду жизни одевают
     Все, чего уж нет.
     Принимают образ эти звуки,
     Образ милый мне;
     Мнится, слышу тихий плач разлуки,
     И душа в огне.
     И опять безумно упиваюсь
     Ядом прежних дней
     И опять я в мыслях полагаюсь
     На слова людей.

     («Звуки», 1830—1831)

Слушая эти звуки  он забывает "вечность, небо, землю, самого себя". Но не Бога.  Здесь душа в благодарном восторге обращается к Нему:"Всемогущий! что за звуки!" Конечно в стихотворении не говорится, что это "звуки небес", однако то действие, которое они производят на душу поэта, намекают на это. Они воскрешают:  "И в одежду жизни одевают Все, чего уж нет." Это божественное действие. Пусть  ещё неразумная  душа, слушая эти чудесные звуки,  "безумно упивается ядом прежних дней", но при этом она как ребёнок, снова обретает веру в людскую искренность: "И опять я в мыслях полагаюсь // "На слова людей".

Можно понять эти таинственные стихи и так: нет непроходимой пропасти между "звуками небес" и "песнями земли" и некоторые земные мелодии обладают живительной силой божественных напевов. 

А  в  стихотворении «Ангел» струны лермонтовской души,  так чудесно звучат  будто они действительно «сотканны» «из лучшего эфира»! Всё стихотворение  исполнено неземной  музыки... Она смутно улавливается в мелодике этого произведения.  Нужно только   в с л у ш а т ь с я. 

Это стихотворение как ни одно другое говорит о том, что земная поэзия как и музыка способна иногда подниматься до высот этих небесных мелодий не только в содержании, но и в своём звучании, точнее в своём "созвучии" им.

           И понял, кто внимал! — Не мудрено:
           Понятье о небесном нам дано...

              («Литвинка», 1830)


Основу этого созвучия музыке небес составляют "тройственные созвучия", о которых Лермонтов в восторге писал: "Я без ума от тройственных созвучий // И влажных рифм — как например на Ю.".

В этом стихотворении это созвучие слов:

"ангел" - "летел" - "пел"         
"толпой" - "той" - "святой"
"Блаженстве"  -  "хвала"  -  "была" (ла-ла-ла)
"Желанием" -  "чудным" - "полна"   (ланием-ным-олна)
 "небес" - "заменить" - "не могли"    (не-мени-ли)
 "скучные" - "песни" - земли".         (ны-ни-мли)

Особенную нежность в мелодию, рождающуюся из таких созвучий, привносят рифмы на  "ю". В этом стихотворении их нет, зато они есть в стихотворении "Звуки" ("внемлю" "забываю" "землю") и в лермонтовской  "Молитве". В этой молитве, льющейся как мелодия, ухо улавливает и эти тройственные созвучия и  рифмы "на Ю",  которые привносят в музыку влажность чистых поцелуев и искренних слёз:

              Я, Матерь Божия, ныне с молитвою
              Пред твоим образом, ярким сиянием,
              Не о спасении, не перед битвою,
              Не с благодарностью иль покаянием,

              Не за свою молю душу пустынную,
              За душу странника в свете безродного, —
              Но я вручить хочу деву невинную
              Теплой заступнице мира холодного.

              Окружи счастием душу достойную,
              Дай ей сопутников, полных внимания,
              Молодость светлую, старость покойную,
              Сердцу незлобному мир упования.

              Срок ли приблизится часу прощальному
              В утро ли шумное, в ночь ли безгласную —
              Ты восприять пошли к ложу печальному
              Лучшего ангела душу прекрасную.

              («Молитва», февраль 1837)

 Тройственные созвучия слышатся в словах:

"Я" - "Матерь" - "Божия"
"твоим" - "ярким" - "сиянием",
"Не о спасении" - "не перед битвою" - "не с благодарностью" (три "не")
"ярким" - "сиянием" - "покаянием",
"молитвою" - "битвою" - "благодарностью",
"свою" - "молю" - "пустынную".
 
А рифмы на "ю" звучат в словах "молитвою" - "битвою",  "пустынную" - "невинную", "достойную" - "покойную", "безгласную" - "прекрасную".

Помимо этого в этом стихотворении очень мелодично созвучие слов казалось бы не имеющих друг с другом ничего общего, однако перетекающих одно в другое как единая мелодия из такта в такт: "Не с благодарностью иль покаянием",  "Теплой заступнице мира холодного"...

Наконец в конце этой молитвы Поэт просит Божию Матерь послать в  неотвратимый час расставания души с телом "Лучшего ангела" "восприять душу прекрасную". Тем самым  молитва возвращает нас к стихотворению об ангеле принёсшем "младую душу" на землю и к сцене из поэмы "Демон",  в которой такой ангел забирает прекрасную душу на небеса.   

Не менее прекрасная, надмирная музыка льётся и в речи ангела, забирающего на небеса душу Тамары. Она льётся как благодатные слёзы.

Как видно из этой сцены, неземная музыка таинственно связана с небесными слезами, которые льются как музыка блаженных душ. Более того Лермонтов в стихотворении "Сосед" (1837), сравнивая музыку, доносящуюся из-за тюремной стены со слезами, а слёзы с музыкой, отождествляет их:

         Кто б ни был ты, печальный мой сосед,
         Люблю тебя, как друга юных лет,
         Тебя, товарищ мой случайный,
         Хотя судьбы коварною игрой
         Навеки мы разлучены с тобой
         Стеной теперь — а после тайной.

         Когда зари румяный полусвет
         В окно тюрьмы прощальный свой привет
         Мне умирая посылает
         И, опершись на звучное ружье,
         Наш часовой, про старое житье
         Мечтая, стоя засыпает,

         Тогда, чело склонив к сырой стене,
         Я слушаю — и в мрачной тишине
         Твои напевы раздаются.
         О чем они — не знаю; но тоской
         Исполнены, и звуки чередой,
         Как слезы, тихо льются, льются...

         И лучших лет надежды и любовь
         В груди моей все оживает вновь,
         И мысли далеко несутся,
         И полон ум желаний и страстей,
         И кровь кипит — и слезы из очей,
         Как звуки, друг за другом льются.

Казалось бы это напев не ангела, а неизвестного соседа по камере, однако  эти зуки чудесным образом воскрешают в груди узника "лучших лет надежды и любовь" и рождают любовь к другу по несчастью, превращая эту песню в райскую. Лирический герой не видит узника. Кто знает, не ангел ли решил тайно поддержать  страдающую душу своим пением из-за глухой "стены", отделяющей нас от иного мира. 

Благодаря изысканному зеркальному сравнению звуки, как слезы, — слезы, как звуки возникает  отождествленный образ звуков-слез. Этот утонченный художественный приём восхитил  Белинского: «Эти унылые, мелодические звуки, льющиеся друг за другом, как слеза за слезой; эти слезы, льющиеся одна за другой, как звук за звуком, — сколько в них таинственного, невыговариваемого, но так ясно понятного сердцу. Здесь поэзия становится музыкой: здесь обстоятельство является, как в опере, только поводом к звукам, намеком на их таинственное значение; здесь от случая жизни отнята вся его материальная внешняя сторона...».

Благодаря этому стихотворению мы понимаем, что песня ангела приносящего душу на землю тоже льётся как блаженные слёзы, а слёзы которыми ангел омывает душу, унося её в рай, льются как эта райская песня.

Эту таинственную связь музыки со слезами Лермантов познал в раннем детстве:  «Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать» (Эту заметку касающуюся истории создания его стихотворения "Ангел" или "Песнь ангела" Лермонтов написал в 1830 году.)

"Вся поэзия Лермонтова — воспоминание об этой песне, услышанной в прошлой вечности" (Д.С. Мережковский).

"Мать Лермонтова умерла, когда будущему поэту было даже не три года, а меньше двух с половиной лет. Такая повышенная музыкальная впечатлительность в столь раннем возрасте представляет собой, конечно, существенный и верный признак врожденной и большой музыкальности..." (И. Эйгес С.497.) Музыкальности выходящей за пределы этого мира.   


Всё о чём было сказано выше, гармонично соединилось в лермонтовском стихотворении «Молитва» (1839)


      «В минуту жизни трудную
      Теснится ль в сердце грусть,
      Одну молитву чудную
      Твержу я наизусть.

      Есть сила благодатная
      В созвучьи слов живых,
      И дышит непонятная,
      Святая прелесть в них.

      С души как бремя скатится,
      Сомненье далеко —»

      «И верится, и плачется,
      И так легко, легко…»
      

В нём основу мелодичности создают великолепные тройственные созвучия:

"В минуту" - "жизни" - "трудную" (ну-ни-ну)
"Одну" - "молитву" - "чудную"   (у-у-у)
"трудную" - молитву" - "чудную" (ю-у-ю)
"сердце" - "грусть" - "твержу" (ер-ру-еру)
"я" - "благодатная" - "непонятная".


В нём присутствуют  рифмы на "ю": "трудную" "чудную".

В нём есть мелодичность перетекающая из слова в слово с самого начала и до конца.  В нём живёт  чудесная благодатная сила молитвы, присутствуют её святые слёзы, наконец происходит чудесный переход от земной тяжести вначале стихотворения

      «В минуту жизни трудную
      Теснится ль в сердце грусть,

 к небесной лёгкоти в конце:

     «И верится, и плачется,
      И так легко, легко…»

Создаётся впечатление, что душа, чудесным образом скинув земные оковы, в конце стихотворения словно ангел взмывает ввысь и парит как невесомая.

Для того и приходят в этот мир души не от мира сего, чтобы передать нам в своих небесных песнопениях и молитвах эту духовную лёгкость.

То, что Пушкин так возвышенно сказал о призвании истинного Поэта:

      "Не для житейского волненья,
      Не для корысти, не для битв,
      Мы рождены для вдохновенья,
      Для звуков сладких и молитв."

идеально воплотил в своей поэзии Михаил Лермонтов. В его гениальных творениях  душа поэта создана для  "райских напевов", для "звуков рая", "звуков небес", которые она слышала в вечности и не смогла забыть.  Во временной жизни чудные "звуки" земной музыки иногда напоминают ей о них. А сама она в поэзии и молитве ищет такие "созвучия", которые в своём стремлении быть "созвучными" со "звуками небес" поднимаются до их божественных высот.

Ни один русский поэт не возносил  поэтическое слово на такую божественную высоту как Лермонтов. О нём можно  сказать его же словами:

          Твой стих, как божий дух, носился над толпой...

                ("Поэт")

         
---------

* Живую мелодию ангельской песни, услышанной в младенчестве, Лермонтов попытался выразить в мелодичном звучании  своего стихотворения. «Имеющий уши да слышит...»

** "Стихотворение «Ангел» <...> во всей русской поэзии является самым полным и глубоким романтическим выражением любви к музыке, собственно музыкального самосознания" (И. Эйгес C. 515), выходящего за грань земного бытия. Как мог не почувствовать этого Белинский?

*** Необычайную музыкальность Лермонтов унаследовал от матери, Марии Юрьевны, котрая "была наделена душою музыкальной", как писали о ней. Лермонтов играл на флейте, фортепиано и скрипке. К своей "Казачьей колыбельной" он написал музыку, которая не дошла до нас. Возможно эта музыка была попыткой вспомнить колыбельную его мамы.



    3. Особенное место колокольного звона в духовном мире Лермонтова

 Особенный восторг у Лермонтова вызывал колокольный звон "сорока сороков церквей" Москвы, который он слушал с колокольни Ивана Великого. Звучание их в воображении поэта превращалось в зримый хоровод "духов  неба и ада":

«Едва проснется день, как уже со всех ее златоглавых церквей раздается согласный гимн колоколов, подобно чудной, фантастической увертюре Беетговена, в которой густой рев контрбаса, треск литавр с пением скрыпки и флейты образуют одно великое целое; — и мнится, что бестелесные звуки принимают видимую форму, что духи неба и ада свиваются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..

О, какое блаженство внимать этой  н е з е м н о й   музыке, взобравшись на самый верхний ярус Ивана Великого, облокотясь на узкое мшистое окно, к которому привела вас истертая, скользкая, витая лестница, и думать, что весь этот оркестр гремит под вашими ногами, и воображать, что всё это для вас одних, что вы царь этого невещественного мира...»

    («Панорама Москвы», 1834)

Согласный язык колоколов у Лермонтова  "язык сильный, звучный, святой, молитвенный!.."

Многие стихи Лермонтова описывают ангельские хоры. О звуках этих  "ангельских" стихов как и о звуках колокольного звона можно сказать теми же словами: «и мнится, что бестелесные звуки принимают видимую форму, что духи неба и ада свиваются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..»

Лермонтов сравнивает колокольный звон с "чудной, фантастической увертюрой Бетховена. Через сорок с небольшим лет П.И Чайковский создаст свою Торжественную увертюру «1812 год» (1880 г.), в  исполнении которой участвуют колокола, а в 20-м веке Рахманинов во многих своих сочинениях будет изображать особенными аккордами звон колоколов.

Звуки одного колокола играют в поэзии Лермонтова тоже очень важную роль. Поэт сравнит звучание истинной поэзии со звоном вечевого колокола:

        Твой стих, как божий дух, носился над толпой
        И, отзыв мыслей благородных,
        Звучал, как колокол на башне вечевой
        Во дни торжеств и бед народных.

           («Поэт», 1838)


Колокол у поэта не только сообщает о торжествах и бедах народа, но и напонинает о вечности и  о надежде, что в этой вечности мы обретём то, чего нам недоставало на земле:

         Унылый колокола звон
         В вечерний час мой слух невольно потрясает,
         Обманутой душе моей напоминает
         И  в е ч н о с т ь   и  н а д е ж д у   он.

          ("Унылый колокола звон...", 1830 или 1831)

Звон земного колокола напоминает о звуках небесного мира.
По силе своего воздействия колокольный звон у Лермонтова как и у Пушкина близок или даже  соперничает с духовной поэзией:

      Зорю бьют… из рук моих
      Ветхий Данте выпадает,
      На устах начатый стих
      Недочитанный затих —
      Дух далече улетает.

      Звук привычный, звук живой,
      Сколь ты часто раздавался
      Там, где тихо развивался
      [Я давнишнею порой.]

       <1829>   

Стихи о колокольном звоне написаны обоими поэтами с разницей в один год. 



        4. Разочарование небесной души в земном

Как быстро такая душа разочаровывается в земном! Кратковременое земное пребывание, полное недосягаемых желаний и мучительных страстей по сравнению с вечной и блаженной Жизнью на небесах представляется душе призрачным, обманчивым. Поэт  таинственно выражает это в стихотворении "Чаша жизни":   

        Мы пьём из чаши бытия
        С закрытыми очами,
        Златые омочив края
        Своими же слезами.

        Когда же перед смертью с глаз
        Завязка упадает,
        И всё, что обольщало нас,
        С завязкой исчезает —

        Тогда мы видим, что пуста
        Была златая чаша,
        Что в ней напиток был — мечта,
        И что она — не наша!

        ("Чаша жизни", 1831)

Упадающая с глаз души завязка - это плоть. Конечно, далеко не всё, что наполняет чашу временной жизни пустая мечта. Поэт имеет в виду суету. Посвятив всю свою жизнь ей, человек в конце жизни понимает, что ничего не приобрёл "...что она — не наша!" Этой призрачной суетной "мечте", наполняющей чашу жизни пустым содержанием в других произведениях противопоставляется вечная реальность небесного бытия, полная блаженства, которая является истинным достоянием души. Лемонтов призывает смело верить в неё  и на неё надеяться:

         Смело  в е р ь   тому, что вечно,
         Безначально, бесконечно,
         Что прошло и что настанет,
         Обмануло иль обманет.

     ("Смело верь тому, что вечно...", 1832)

         Когда б в покорности незнанья
         Нас жить создатель осудил,
         Неисполнимые желанья
         Он в нашу душу б не вложил,
         Он не позволил бы стремиться
         К тому, что не должно свершиться,
         Он не позволил бы искать
         В себе и в мире совершенства,
         Когда б нам   п о л н о г о    б л а ж е н с т в а
         Не должно   в е ч н о   было знать.

         Но чувство есть у нас святое,
         Н а д е ж д а,   бог грядущих дней, —
         Она в душе, где всё земное,
         Живет наперекор страстей;
         Она залог, что есть поныне
         На небе иль в другой пустыне
         Такое место, где   л ю б о в ь
         Предстанет нам, как   а н г е л   н е ж н ы й,
         И где тоски ее мятежной
         Душа узнать не может вновь.

     ("Когда б в покорности незнанья...", 1931)

В "Стансах",  Лермонтов ещё раз открывает нам, что происходит когда спадает завязка с душевных глаз. В этом стихотворении он очень образно  развивает свою мысль об обманчивости земных страстей:

     Мгновенно пробежав умом
     Всю цепь того, что прежде было,-
     Я не жалею о былом:
     Оно меня не усладило.

     Как настоящее, оно
     Страстями бурными облито
     И вьюгой зла занесено,
     Как снегом крест в степи забытый.

     Ответа на любовь мою
     Напрасно жаждал я душою,
     И если о любви пою -
     Она была моей мечтою.

     Как метеор в вечерней мгле,
     Она очам моим блеснула
     И, бывши все мне на земле,
     Как все земное, обманула.

     ("Стансы", 1831)

Начало последнего четверостишия подстать восторгу влюблённого  автора «Песни песней»,

          Как метеор в вечерней мгле,
          Она очам моим блеснула

(Здесь прекрасный метеор символизирует  и возлюбленную и страстную любовь и временную жизнь.)       

а конец - разочарованию мудрого «Екклесиаста»:

          И, бывши все мне на земле,
           Как все земное, обманула.

Как  будто сам Соломон написал эти четыре бессмертные стиха на все времена.
 
А между этим влюблённым восторгом и вселенским разочарованием -  трагедия всей земной жизни. Эта трагедия заключается в том, что человек,  возлагающий все свои надежды только на земное, непременно потерпит их крушение.   



              5. Чем живёт небесная душа на земле?

Она тоскует в земной обители по небесной родине  как Мцыри в душном монастыре. Подобно ему она знает
 
         «Одну — но пламенную страсть...»

Снова увидеть утраченную небесную отчизну и услышать её песнопения.

Мцыри - это земная тень такой души, неприкаянно скитающейся по земле. А песня золотой рыбки в этой поэме это отзвук чудной мелодии Небес:

    «О милый мой! не утаю,
    Что я тебя люблю,
    Люблю как вольную струю,
    Люблю как жизнь мою…»

 ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

Здесь мелодия песни  как и в песне ангела слагается из тройственного созвучия (люблю - люблю - люблю), но к ним добавляются  "влажные рифмы на Ю": утаю - струю; люблю - мою.

Как Мцыри душа поэта в минуты вдохновенных озарений постепенно вспоминает  места своего прежнего небесного пребывания, о которых будет сказано чуть позже. Она готова возвратиться туда даже ценою смерти. Так в посвящении к поэме "Ангел смерти"  Поэт обращается к своей кузине Александре Михайловне Верещагиной:

     Я дни мои влачу, тоскуя
     И в сердце образ твой храня,
     Но об одном тебя прошу я:
     Будь ангел смерти для меня.

     Явись мне в грозный час страданья,
     И поцелуй пусть будет твой
     Залогом близкого свиданья
     В стране любви, в стране другой!

     ("Ангел смерти", 1931, поэту 17 лет)

Так  властно его манит небесная "страна любви"!

Эта тоска по звукам небесных высот отражается не толко в поэме "Мцыри", но и в стихотворении «Еврейская мелодия», посвящённом библейскому  сюжету о царе Сауле, от которого отступил Святой Дух. Душа так же тоскует на земле о небесной мелодии рая, и хочет услышать её снова как царь Саул, который утратив благодать Святого Духа, просит Давида игрой на арфе пробудить в его душе звуки рая:

      Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
      Вот арфа золотая:
      Пускай персты твои, промчавшися по ней,
      Пробудят в струнах звуки рая.
      И если не навек надежды рок унес,
      Они в груди моей проснутся,
      И если есть в очах застывших капля слез, —
      Они растают и прольются.

        («Еврейская мелодия», 1836)

Эта тоска по иному, лучшему  миру отражается и в мечтах узника о свободе в стихотворении "Желание" (1832). Земая жизнь для души не от мира сего это темница:

         Отворите мне темницу,
         Дайте мне сиянье дня,
         Черноглазую девицу,
         Черногривого коня.

         Дайте раз по синю полю
         Проскакать на том коне;
         Дайте раз на жизнь и волю,
         Как на чуждую мне долю,
         Посмотреть поближе мне.

         Дайте мне челнок досчатый
         С полусгнившею скамьей,
         Парус серый и косматый,
         Ознакомленный с грозой.
         Я тогда пущуся в море

         Беззаботен и один,
         Разгуляюсь на просторе
         И потешусь в буйном споре
         С дикой прихотью пучин.

         Дайте мне дворец высокой
         И кругом зеленый сад,
         Чтоб в тени его широкой
         Зрел янтарный виноград;

Вершиной всех мечтаний для такой души является рай:

         Чтоб фонтан не умолкая
         В зале мраморном журчал
         И меня б в мечтаньях рая,
         Хладной пылью орошая,
         Усыплял и пробуждал...


Эта тоска отражается и в песне заключённого, которая слышится за тюремной стеной и льётся как слёзы.

Это  то, о чём спустя более семидесяти лет скажет Сергей Есенин:

          Душа грустит о небесах,
          Она нездешних нив жилица.
            
                (1919)

В своём кратком, но удивительно ярком земном воплощении  душа Лермонтова посвятила себя прежде всего музыке, живописи и поэзии. В них она пыталась осознать себя, вспомнить небесную музыку и донести её до людей, близких ей по духу.  Его стихи, поэмы, роман, драмы, картины и рисунки это его душа, воплотившаяся в творчестве*.

Одним из самых глубоких откровений этой души о себе является акварельный автопортрет Лермонтова 1837-го года. Этот портрет поражает глубиной своего задумчиво взгляда. Лермонтов рисовал его для своей возлюбленной, поэтому  в этом автопортрете его душа не просто осознаёт  себя, но и дарит себя другому. В нём запечатлелась детская сущность её, такие  чудесные её качества как  доброта, нежность, доверчивость, любовь и неизбывная грусть по небесам, которые на портрете простираются над ним и над горами Кавказа. Это одинокая душа, которая ищет  на земле родственную себе душу, или мечтает о ней как одинокая сосна в лермонтовском переводе стихотворения Генриха Гейне:

      На севере диком стоит одиноко
      На голой вершине сосна
      И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
      Одета, как ризой, она.

      И снится ей всё, что в пустыне далекой,
      В том крае, где солнца восход,
      Одна и грустна, на утесе горючем
      Прекрасная пальма растет.

            ("Сосна", 1841)

-------
* И в этом смысле  творчество Лермонтова неразрывно от личности самого Поэта является также воплощением его души, в котором ощущается её присутствие.



              6. Поиски земного воплощения родственной души

В "Ангеле" и в "Демоне" мы видим бесплотную душу, которую Ангел приносит на землю, а потом забирает на небеса. В стихах и поэмах Лермонтова мы узнаём чем живёт  эта душа, нам открываются её таинственные свойства и отражения её красоты в земных и небесных ландшафтах.

Но нам так хочется увидеть земное воплощение этой души в человеке, исполненное чудесных звуков, небесного видения и божественной простоты, этот "гений чистой красоты". Лермонтов  находился в постоянном поиске этого воплощения в жизни и в творчестве. Ведь это был поиск родственной ему души. В поэме "Демон"  этим воплощением становится Тамара, в романе "Герой нашего времени" оно угадывается в Бэле, а в лирике оно таинственно являет себя в  стихотворении "Она поёт и звуки тают..." адресованном Прасковьи Арсеньевны Бартеневой.

Своё восхищение образом Тамары Лермонтов передал устами повествователя  этой восточной легенды:

      Клянусь полночною звездой,
      Лучом заката и востока,
      Властитель Персии златой
      И ни единый царь земной
      Не целовал такого ока;
      Гарема брызжущий фонтан
      Ни разу жаркою порою
      Своей жемчужною росою
      Не омывал подобный стан!
      Еще ничья рука земная,
      По милому челу блуждая,
      Таких волос не расплела;
      С тех пор как мир лишился   р а я,
      Клянусь, красавица такая
      Под солнцем юга не цвела.

Тайну этой избранной души  доносит до нас ангел, забирающий её  на небеса. Поэтому не случайно Лемонтов сравнивает Тамару с Херувимом:

        Глядит, Тамара перед ним
        Мила как первый  х е р у в и м,
        Как первая звезда творения... 

Тамара это идеальный образ душевно близкого ему существа, которое Лермонтов лелеял в своей душе. Это его воплотившаяся "Галатея", его "гений чистой красоты".

Бэла у Лермонтова  описана Максим Максимычем, поэтому здесь нет таких  романтический сравнений, но несмотря на это создаётся впечатление, что эта девушка является тоже воплощением небесной души, исполненным внешней и внутренней красоты, ничем не уступающим образу Тамары. Она тоже княжеская дочь, прекрасно поёт, естественна, ей не свойствено притворство светской женщины, наконец, самое главное - она способна  искренно и  беззаветно любить. Как и  Тамара она рано гибнет. Про неё можно как и о Тамаре  сказать словами ангела: "Она страдала и любила..."

Одним из самых ярких  воплощений небесной души в лирике Лермонтова является женский образ в стихотворении  "Она поёт и звуки тают..." (1838)

      
      Она поёт — и звуки тают,
      Как поцелуи на устах,
      Глядит — и небеса играют
      В её божественных глазах;

      Идёт ли — все её движенья,
      Иль молвит слово — все черты
      Так полны чувства, выраженья,
      Так полны дивной простоты.

Здесь небесная душа проявляется во всём,  в голосе:

      Она поёт — и звуки тают,
      Как поцелуи на устах,

во взгляде:

      Глядит — и небеса играют
      В её божественных глазах;

В движениях и словах:

      Идёт ли — все её движенья,
      Иль молвит слово — все черты
      Так полны чувства, выраженья,
      Так полны дивной простоты.

В этом стихотворении эпитет "божественные", относящийся к глазам, оставляет свой отблеск и на пении  и на выразительных  словах и движениях, исполненых чувства и  "дивной простоты". Этим эпитетом наделял Лермонтов и душу в стихотворении "Унылый колокола звон...",(1830-1831):

    "Божественной души безбрежную свободу".

"Дивная простота" является также  одним из божественных свойств. Несомненно, это одно из самых совершенных воплощений небесной души  в поэзии. В этом женском образе таинственно отражается и поэзия Лермонтова, которая, как было упомянуто ранее, является воплощением его души.         
   


       7. Искушения избранной души в этом мире и их преодоление

        а) Преодоление душой поэта демонической гордости

У такой великой души и искушения бывают  поистине великими, как мы это видим в поэме «Демон». В лице Демона такая душа имеет могущественного противника. Обещания которые даёт Демон Тамаре невероято соблазнительны:

        Тебя я, вольный сын эфира,
        Возьму в надзвездные края;
        И будешь ты царицей мира,
        Подруга первая моя;
        Без сожаленья, без участья
        Смотреть на землю станешь ты,
        Где нет ни истинного счастья,
        Ни долговечной красоты,

        Пучину гордого познанья
        Взамен открою я тебе.
        Толпу духов моих служебных
        Я приведу к твоим стопам;
        Прислужниц легких и волшебных
        Тебе, красавица, я дам;
        И для тебя с звезды восточной
        Сорву венец я золотой;
        Возьму с цветов росы полночной;
        Его усыплю той росой;
        Лучом румяного заката
        Твой стан, как лентой, обовью,
        Дыханьем чистым аромата
        Окрестный воздух напою;
        Всечасно дивною игрою
        Твой слух лелеять буду я;
        Чертоги пышные построю
        Из бирюзы и янтаря;
        Я опущусь на дно морское,
        Я полечу за облака,
        Я дам тебе все, все земное —
        Люби меня!..

Душа Тамары не в силах противостоять этим искушениям. Но Лермонтов преодолевает их ("Кто близ небес, тот не сражен земным" "1831 июня 11 дня").

Потому что Демон не может дать небесной  душе самого главного: божественной музыки, воспоминанием о которой  живёт она, и для которой "сотканы" её струны. Всё, что Демон обещает дать не может и отдалённо сравниться с ней. Великая сила этой божественной музыки такова, что и в самом Демоне она вызывает "Тоску любви, ее волненье" и  покорённый ею он роняет на землю свою огненную слезу.

       И вот средь общего молчанья
       Чингура; стройное бряцанье
       И звуки песни раздались;
       И звуки те лились, лились,
       Как слезы, мерно друг за другом;
       И эта песнь была нежна,
       Как будто для земли она
       Была на небе сложена!
       Не ангел ли с забытым другом
       Вновь повидаться захотел,
       Сюда украдкою слетел
       И о былом ему пропел,
       Чтоб усладить его мученье?..
       Тоску  л ю б в и,   ее  в о л н е н ь е
       Постигнул Демон в первый раз;
       Он хочет в страхе удалиться...
       Его крыло не шевелится!
       И, чудо! из померкших глаз
       Слеза тяжелая катится...
       Поныне возле кельи той
       Насквозь прожженный виден камень
       Слезою жаркою, как пламень,
       Нечеловеческой слезой!..

В этой ключевой сцене Ангел, который в самом начале этой божественной Мистерии принёс на землю молодую душу, является ей снова с небесной песней, подобной той первой. И Демон догадыватся об этом:

       Не ангел ли с забытым другом
       Вновь повидаться захотел,
       Сюда украдкою слетел
       И о былом ему пропел,
       Чтоб усладить его мученье?..

Предчувствие его не обмануло:

       Он входит, смотрит — перед ним
       Посланник рая, херувим,
       Хранитель грешницы прекрасной,
       Стоит с блистающим челом
       И от врага с улыбкой ясной
       Приосенил ее крылом;

                <...>

       Злой дух коварно усмехнулся;
       Зарделся   р е в н о с т и ю   взгляд;
       И вновь в душе его проснулся
       Старинной ненависти яд.

Демон так мучительно ревнует Тамару к херувиму ещё и потому, что  он, по своему "любя" её, не может дать ей этой благодатной музыки, которой  живёт её чистая душа, как когда-то ею жил и он сам. Гордость, которой он теперь дышит, рождает холодность, равнодушие, презрение, зависть, ревность, ненависть. Эти струны его внутреннего мира не могут породить звуков небесной гармонии. Они теперь порождают лишь гордые слова злобы, уверенной в своём торжестве?

    «На сердце, полное гордыни,
     Я наложил печать мою;
     Здесь больше нет твоей святыни,
     Здесь я владею и люблю!»

В этих словах Демона несмотря на  красоту тройственого созвучия "мою", "владею" и "люблю", нет  небесной гармонии из-за тяжеловесности слов "гордыни"  "наложил печать мою". Они давят как могильная плита.

Преодоление лермонтовской душой искушения ярче всего отразилось в конце поэмы  именно в тех словах, которые произносит ангел, забирающий душу  небесной избранницы в рай. (Они были приведены выше.) Будучи творцом поэмы, Лермонтов  отверг  искушение отдать душу Тамары Демону, проявив к ней милосердие как и его Творец. Ничего нет прекраснее милосердия Небес, прощающего Тамаре её минутную человеческую слабость. Это милосердие Божественой любви побеждает всё. Любое искушение, любой грех. И Лермонтов  исповедал это  в своей поэме.

Кроме того душа Поэта подобно Мцыри с ужасом остановилась перед бездной падения злого духа, заглянув в неё:

      Я поднял голову мою...
      Я осмотрелся; не таю:
      Мне стало  с т р а ш н о;   на краю
      Грозящей бездны я лежал,
      Где выл, крутясь, сердитый вал;
      Туда вели ступени скал;
      Но лишь злой дух по ним шагал,
      Когда, низверженный с небес,
      В подземной пропасти исчез.

      ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

Что же противопоставляет она этой бездне в следующей строфе таинственной поэмы? Божий сад, который видит Мцыри на земле:

      Кругом меня цвел божий сад;
      Растений радужный наряд
      Хранил следы небесных слез,
      И кудри виноградных лоз
      Вились, красуясь меж дерев
      Прозрачной зеленью листов;
      И грозды полные на них,
      Серег подобье дорогих,
      Висели пышно, и порой
      К ним птиц летал пугливый рой.
      И снова я к земле припал
      И снова вслушиваться стал
      К волшебным, странным голосам;
      Они шептались по кустам,
      Как будто речь свою вели
      О тайнах неба и земли;
      И все природы голоса
      Сливались тут; не раздался
      В торжественный хваленья час
      Лишь человека гордый глас.
      Все, что я чувствовал тогда,
      Те думы — им уж нет следа;
      Но я б желал их рассказать,
      Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
      В то утро был небесный свод
      Так чист, что   а н г е л а   полет
      Прилежный взор следить бы мог;
      Он так прозрачно был глубок,
      Так полон ровной синевой!
      Я в нем глазами и душой
      Тонул, пока полдневный зной
      Мои мечты не разогнал,
      И жаждой я томиться стал.

      ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

В природных красотах Кавказа как в раскрытой книге  он "прочитал" страницы посвящённые  аду и  раю и выбрал рай, в котором нет места не только  демонической, но и человеческой гордости поэтому там

      "не раздался
      В торжественный хваленья час
      Лишь человека гордый глас.

Поэтому не случайно Лермонтов эпиграфом для своей  поэмы взял слова из Библии. Тем самым он показывает, что кроме Священного Писания есть более  древняя  книга Творца - книга Природы, состоящая их двух страниц: земли и неба. Поэт с благоговением открывая её, читает в ней:
 
      И снова я к земле припал
      И снова вслушиваться стал
      К волшебным, странным голосам;
      Они шептались по кустам,
      Как будто речь свою вели
      О тайнах неба и земли; 
 

Вся земная природа становится для такой души чудным божьим Храмом:

      Я видел горные хребты,
      Причудливые, как мечты,
      Когда в час утренней зари
      Курилися,  к а к   а л т а р и,
      Их выси в небе голубом,
      И облачко за облачком,
      Покинув тайный свой ночлег,
      К востоку направляло бег —
      Как будто белый  к а р а в а н
      Залетных птиц из дальних стран!
      Вдали я видел сквозь туман,
      В снегах, горящих, как алмаз,
      Седой незыблемый Кавказ;
      И было сердцу моему
      Легко, не знаю почему.
      Мне тайный голос говорил,
      Что некогда и я там жил,
      И стало в памяти моей
      Прошедшее ясней, ясней...

      ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)

Эта вдохновенная исповедь Мцыри перекликается с восторжеенными стихами Поэта о Кавказе:

     Синие горы Кавказа, приветствую вас!
     вы взлелеяли детство мое;
     вы носили меня на своих одичалых хребтах,
     облаками меня одевали,
     вы к небу меня приучили,
     и я с той поры все мечтаю об вас да о небе.
     П р е с т о л ы   п р и р о д ы,  с которых как дым улетают громовые тучи,
     кто раз лишь на ваших вершинах  Т в о р ц у    п о м о л и л с я,
     тот жизнь презирает,
     хотя в то мгновенье гордился он ею!..

(Речь идёт о презрении ко временной суетной жизни по сравнению с жизнью вечной)

Даже сам воздух гор в своём стихотворении Поэт уподобляет  детской молитве:

         Воздух там чист, как молитва ребенка;

Какие же воспоминанья воскресают в этой небесной душе при созерцании божественного сада природы и горных высот Кавказа, курящихся как алтари?

       И лучших дней воспоминанья
       Пред ним теснилися толпой;
       Тех дней, когда в жилище света
       Блистал он, чистый   х е р у в и м,

"В жилище света" значит в непостедственной близости от Бога, который "обитает в неприступном свете" (1 Тим. 6:16).

       Когда бегущая комета
       Улыбкой ласковой привета
       Любила поменяться с ним,

       Когда сквозь вечные туманы,
       Познанья жадный, он следил
       Кочующие  к а р а в а н ы
       В пространстве брошенных светил;
       Когда он верил и любил,
       Счастливый первенец творенья!
       Не знал ни злобы, ни сомненья,

                <...>
 
        И много, много... и всего
        Припомнить не имел он силы!

Так две поэмы таинственно перекликаются друг с другом как Земля с Небом. ( При этом земное отражается в небесном, а небесное в земном: караваны облаков в караванах светил).

Кто так вдохновенно вспоминает своё небесное существование? Романтизированный Демон, или  душа самого поэта по чудному божественному промыслу оказавшаяся среди первозданных красот Кавказа, напомнивших ей о горнем мире?* Я не отнимаю этих воспоминаний у лермонтовского Демона, но такое впечатление, что их подарил ему сам поэт, достав их из глубин своей Небесной памяти.

Лермонтов окончательно преодолел своё юношеское искушение романтизировать демоническое начало в последней редакции поэмы "Демон", в которой образ падшего ангела  обретает своё истинное  лицо, отталкивающее своей злобностью. Оно  вызывает ужас и отвращение:

          Пред нею снова он стоял,
          Но, боже! — кто б его узнал?
          Каким смотрел он злобным взглядом,
          Как полон был смертельным ядом
          Вражды, не знающей конца, —
          И веяло могильным хладом
          От неподвижного лица.

 А в "Сказке для детей" поэт и сам открыто сказал  о преодолении этого искушения:

        Кипя огнем и силой юных лет,
        Я прежде пел про демона инова:
        То был безумный, страстный, детский бред.

                <...>

        Мой юный ум, бывало, возмущал
        Могучий образ. — Меж иных видений
        Как царь, немой и гордый, он сиял
        Такой волшебно-сладкой красотою,
        Что было страшно.... и душа тоскою
        Сжималася — и этот дикий бред
        Преследовал мой разум много лет...
        Но я, расставшись с прочими мечтами
        И от него отделался — стихами.

         ("Сказке для детей", 1839)

Но поскольку Лермонтов жил поэзией, то "отделался стихами"  от этого образа он в нелёгкой борьбе. Великие искушения душа Лермонтова преодолела в жестокой борьбе, которая таинственно отразилась в  битве Мцыри с барсом. Иначе и быть не могло. Душа Лермонтова была слишком свободолюбива, чтобы  принять над собой власть Демона и слишком воинственна чтобы не померятся с ним силами вступив в смертельную схватку. Сцена поединка Мцыри с барсом в этом смысле очень символична.

          
             16

        Ты помнишь детские года:
        Слезы не знал я никогда;
        Но тут я плакал без стыда.
        Кто видеть мог? Лишь темный лес
        Да месяц, плывший средь небес!
        Озарена его лучом,
        Покрыта мохом и песком,
        Непроницаемой стеной
        Окружена, передо мной
        Была поляна. Вдруг по ней
        Мелькнула тень, и двух огней
        Промчались искры... и потом
        Какой-то зверь одним прыжком
        Из чащи выскочил и лег,
        Играя, навзничь на песок.
        То был пустыни вечный гость —
        Могучий барс. Сырую кость
        Он грыз и весело визжал;
        То взор кровавый устремлял,
        Мотая ласково хвостом,
        На полный месяц,— и на нем
        Шерсть отливалась серебром.
        Я ждал, схватив рогатый сук,
        Минуту битвы; сердце вдруг
        Зажглося жаждою борьбы
        И крови... да, рука судьбы
        Меня вела иным путем...
        Но нынче я уверен в том,
        Что быть бы мог в краю отцов
        Не из последних удальцов.

        17

        Я ждал. И вот в тени ночной
        Врага почуял он, и вой
        Протяжный, жалобный как стон
        Раздался вдруг... и начал он
        Сердито лапой рыть песок,
        Встал на дыбы, потом прилег,
        И первый бешеный скачок
        Мне страшной смертию грозил...
        Но я его предупредил.
        Удар мой верен был и скор.
        Надежный сук мой, как топор,
        Широкий лоб его рассек...
        Он застонал, как человек,
        И опрокинулся. Но вновь,
        Хотя лила из раны кровь
        Густой, широкою волной,
        Бой закипел, смертельный бой!

        18

        Ко мне он кинулся на грудь;
        Но в горло я успел воткнуть
        И там два раза повернуть
        Мое оружье... Он завыл,
        Рванулся из последних сил,
        И мы, сплетясь, как пара змей,
        Обнявшись крепче двух друзей,
        Упали разом, и во мгле
        Бой продолжался на земле.
        И я был страшен в этот миг;
        Как барс пустынный, зол и дик,
        Я пламенел, визжал, как он;
        Как будто сам я был рожден
        В семействе барсов и волков
        Под свежим пологом лесов.
        Казалось, что слова людей
        Забыл я — и в груди моей
        Родился тот ужасный крик,
        Как будто с детства мой язык
        К иному звуку не привык...
        Но враг мой стал изнемогать,
        Метаться, медленней дышать,
        Сдавил меня в последний раз...
        Зрачки его недвижных глаз
        Блеснули грозно — и потом
        Закрылись тихо вечным сном;
        Но с торжествующим врагом
        Он встретил смерть лицом к лицу,
        Как в битве следует бойцу!..

            19

        Ты видишь на груди моей
        Следы глубокие когтей;
        Еще они не заросли
        И не закрылись; но земли
        Сырой покров их освежит
        И смерть навеки заживит.

Если Тамара умерла от поцелуя Демона, то Лермонтов от ран, нанесённых ему его когтями. Некоторые стихотворения и поэмы несут на себе следы этой борьбы, а некоторые факты его жизни являются глубокими следами этих незримых "когтей". В приведённой из поэмы "Мцыри" сцене боя особенно значимым местом, в котором символически отразились особенности этой борьбы, являются стихи: 

        И мы, сплетясь, как пара змей,
        Обнявшись крепче двух друзей,
        Упали разом, и во мгле
        Бой продолжался на земле.
        И я был страшен в этот миг;
        Как барс пустынный, зол и дик...

Лермонтов в трудной борьбе преодолевал свою симпатию к Демону  и отождествление себя с ним. 

Это преодоление великого искушения душою Поэта для большинства современников Лермонтова и для последующих поколений читателей осталось незамеченным.

Так для Белинского он был прежде всего певцом Демона: «Демон не пугал Лермонтова: он был его певцом» (VII, 37). Поэтому стихотыворение "Ангел" Белинский считал незрелым. (Тем самым он выразил  мнение демократической критики.)

А великий  князь Михаил Павлович, по свидетельству современников, возвращая поэму, сказал: "Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Я только никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли – духа зла или же дух зла – Лермонтова". Тем самым он намекает на то, что  Лермонтов само исчадие ада. (Так  он выразил  мнение придворных кругов.)

Наконец, Владимир Соловьёв поэт, философ и мистик, в своей статье "Лермонтов" (1901) , увидел в поэте одного из родоначальников ницшеанства в поэзии и певца демонического начала. При этом он руководствовался самыми лучшими побуждениями: "Обличая ложь воспетого им демонизма, только останавливающего людей на пути к их истинной сверхчеловеческой цели, мы, во всяком случае, подрываем эту ложь и уменьшаем хоть сколько-нибудь тяжесть, лежащую на этой великой душе." (Тем самым   он выразил  мнение религиозно мыслящей интеллигенции).

Демократы, монархисты и религиозно настроенная интеллигенция в лице трёх этих людей одинаково ошибается по поводу лермонтовского "Демона". В чём причина этой ошибки?

Многие читатели и исследователи творчества Лермонтова  были введены в заблуждение тем, что образ Демона в ранних редакциях поэмы, а так же образ Печорина в "Княгине Лиговской" были задуманы Лермонтовым как художественные автопортреты самого себя. Один романтический, другой  реалистический, один в поэзии - другой  в прозе. Лермонтов на ранней стадии творчества действительно отождествлял себя с ними. (Свой третий, живописный автопортрет, в форме маленького медальёна он выполнил акварелью, выразив во взгляде всю свою печаль.) 

Однако со временем в ходе творческого самоосознания образ Демона и Печорина стали играть самостоятельную роль. Демон стал символом  искушающей душу поэта гордыни, а Печорин - символом разрушительной силы души, не нашедшей своего высокого призвания, и в погоне за призрачными страстями утратившей "пыл благородных стремлений". И тот и другой должны были стать предупреждением последующим поколениям.

Сам  же Лермонтов, будучи гениальным поэтом, очень талантливым художником  и музыкантом, не утратив "пыл благородных стремлений", видел своё высшее предназначение в поэзии и пророческом даре своей души, способной приоткрыть современникам и будущим поколениям завесу над великой Мистерией человеческой души. И хотя  служба в действующей армии не давала ему всецело посвятить себя этому призванию, он чудесным образом успел совершить то,  к чему он так стремился...



          b) Преодоление душой поэта эгоистичной любви и ревности

Итак главным искушением души не от мира сего на земле была гордость. Гордости  в высшей степени свойственна эгоистичная ревнивая любовь, легко переходящая в ненависть. Эта любовь не желает ни с кем делить своё сокровище, хочет одна обладать им. Она не прощает измены. И это второе искушение, которе призвана была побороть в этом мире  душа поэта.

Художественным свидетельством этой победы стало у Лермонтова обличение этой "любви" в образах Демона, Арбенина и царицы Тамары. В поэме "Демон", в трагедии "Маскарад" и в стихотворении "Тамара" как нигде выразительно показано всё коварство и неумолимая жестокость этой любви, несмотря на её кажущуюся романтическую привлекательность. Лермонтов открывает нам, что по своей природе эта любовь убийственна.

В "Демоне" эта любовь уподобляется зенесённому над жертвой кинжалу, а её поцелуй смертоносной отраве:
 

        ...И он слегка
        Коснулся жаркими устами
        Ее трепещущим губам;
        Соблазна полными речами
        Он отвечал ее мольбам.
        Могучий взор смотрел ей в очи!
        Он жег ее. Во мраке ночи
        Над нею прямо он сверкал,
        Неотразимый,  как   к и н ж а л .
        Увы! злой дух торжествовал!
        С м е р т е л ь н ы й   я д   его лобзанья
        Мгновенно в грудь ее проник.
        Мучительный ужасный крик
        Ночное возмутил молчанье.
        В нем было все: любовь, страданье,
        Упрек с последнею мольбой
        И безнадежное прощанье —
        Прощанье с жизнью молодой...


В "Маскараде" дан один из самых изощрённых образов  губительного коварства этой гордой эгоистической любви - мороженое с ядом, которое Евгений Арбенин подаёт своей жене Нине. Этот образ перекликается со смертельным ядом лобзанья Демона:

Подают мороженое. Гости расходятся к другому концу залы и по одному уходят в другие комнаты, так что наконец Арбенин и Нина остаются вдвоем. Неизвестный показывается в глубине театра.


           Нина
          (хозяйке)

Там жарко, отдохнуть я сяду в стороне!
          (Мужу.)

Мой ангел, принеси мороженого мне.

Арбенин вздрагивает и идет за мороженым; возвращается и всыпает яд.


           Арбенин
           (в сторону)

Смерть, помоги.

           Нина
           (ему)

Мне что-то грустно, скучно, —
Конечно, ждет меня беда.

           Арбенин
           (в сторону)

Предчувствиям я верю иногда.

          (Подавая.)

Возьми, от скуки вот лекарство.

           Нина

Да, это прохладит.

           (Ест.)


           Арбенин

О, как не прохладить!



Леденящая душу сцена отравления и последнего разговора Арбенина со своей умирающей женой настолько трагична, что я не привожу её здесь всю. Я не знаю другого произведения, которое вызывало бы такое отвращение к эгоистической любви и ревности как "Маскарад". В нём в большей с тепени, чем в шекспировском "Отелло" подчёркнуто всё коварство и отвратительное проявление их.

А в стихотворении "Тамара" символом этой губительной любви становится  зловещая чёрная башня на чёрной скале, из окна которой по приказу царицы сбрасывались тела её любовников. 

          В глубокой теснине Дарьяла,
          Где роется Терек во мгле,
          Старинная башня стояла,
          Чернея на черной скале.

В этой старинной легенде о жестокой царице Лермонтов нашёл женский аналог своему Демону и воплотил его в своих стихах:

          В той башне высокой и тесной
          Царица Тамара жила:
          Прекрасна, как ангел небесный,
          Как  д е м о н,  коварна и зла.

Как и Демон она завлекает к себе манящим огнём в ночи:

          И там сквозь туман полуночи
          Блистал  о г о н е к   золотой,
          Кидался он путнику в очи,
          Манил он на отдых ночной.

Так же как  Демон она соблазняет свои жертвы своим голосом и  страстными речами:

          И слышался голос Тамары:
          Он весь был желанье и страсть,
          В нем были всесильные чары,
          Была непонятная власть.

          На голос невидимой пери
          Шел воин, купец и пастух;
          Пред ним отворялися двери,
          Встречал его мрачный евнух.

Однако она даёт своим жертвам нечто большее чем давал им Демон - страстую ночь, проведённую с ней:

          На мягкой пуховой постели,
          В парчу и жемчуг убрана,
          Ждала она гостя... Шипели
          Пред нею два кубка вина.

          Сплетались горячие руки,
          Уста прилипали к устам,
          И странные, дикие звуки
          Всю ночь раздавалися там.

          Как будто в ту башню пустую
          Сто юношей пылких и жен
          Сошлися на свадьбу ночную,
          На тризну больших похорон.

          Но только что утра сиянье
          Кидало свой луч по горам,
          Мгновенно и мрак и молчанье
          Опять воцарялися там.

          Лишь Терек в теснине Дарьяла,
          Гремя, нарушал тишину;
          Волна на волну набегала,
          Волна погоняла волну;

Чем продиктована эта коварная жестокость? Не доверяя мужчинам, зная их склонность к измене, Тамара не хочет делиться своими возлюбленными ни с кем, отнимая у них с жизнью возможность изменить ей. Она продолжает их любить, расставаясь с ними навсегда:

          И с плачем безгласное тело
          Спешили они унести;

          В окне тогда что-то белело,
          Звучало оттуда: прости.

          И было так нежно прощанье,
          Так сладко тот голос звучал,
          Как будто восторги свиданья
          И ласки любви обещал.

Но от этого её жертвам не лучше.

Эгоистичная любовь какое-то время была свойственна и самому поэту. Лермонтову  было очень трудно перенести известие о том, что его возлюбленная  Варвара Лопухина, о которой он писал "Мы себя нашли один в другом",  вышла замуж. Однако он смог победить в себе это чувство. Свидетельством этой победы стало стихотворение "Расстались мы но твой портрет"

          Расстались мы; но твой портрет
          Я на груди моей храню:
          Как бледный призрак лучших лет,
          Он душу радует мою.

          И новым преданный страстям,
          Я разлюбить его не мог:
          Так храм оставленный — все храм,
          Кумир поверженный — все бог!


В стихотворении "Ребенку" (1840), посвящённому дочери Варвары Лопухиной, Лемонтов выразил всю свою христианскую любовь и к ней и к её девочке: 

          О грезах юности томим воспоминаньем,
          С отрадой тайною и тайным содроганьем,
          Прекрасное дитя, я на тебя смотрю…
          О, если б знало ты, как я тебя люблю!
          Как милы мне твои улыбки молодые,
          И быстрые глаза, и кудри золотые,
          И звонкий голосок! — Не правда ль, говорят,
          Ты на нее похож? — Увы! года летят;
          Страдания ее до срока изменили,
          Но верные мечты тот образ сохранили
          В груди моей; тот взор, исполненный огня,
          Всегда со мной. А ты, ты любишь ли меня?
          Не скучны ли тебе непрошеные ласки?
          Не слишком часто ль я твои целую глазки?
          Слеза моя ланит твоих не обожгла ль?
          Смотри ж, не говори ни про мою печаль,
          Ни вовсе обо мне… К чему? Ее, быть может,
          Ребяческий рассказ рассердит иль встревожит…
          Но мне ты всё поверь. Когда в вечерний час,
          Пред  о б р а з о м   с тобой заботливо склонясь,
          Молитву детскую она тебе шептала,
          И  в  з н а м е н ь е   к р е с т а   персты твои сжимала,
          И все знакомые родные имена
          Ты повторял за ней, — скажи, тебя она
          Ни за кого еще   м о л и т ь с я   не учила?
          Бледнея, может быть, она произносила
          Название, теперь забытое тобой…
          Не вспоминай его… Что имя? — звук пустой!
          Дай Бог, чтоб для тебя оно осталось тайной.
          Но если как-нибудь, когда-нибудь, случайно
          Узнаешь ты его — ребяческие дни
          Ты вспомни, и его, дитя, не прокляни!

Стихотворение «Молитва» (1837), в котором Лермонтов молил Матерь Божию о душе Варвары Лопухиной тремя годами ранее, является тоже ярким свидетельством этого.

   
     c) Победа души поэта над гордостью, тщеславием, ненавистью к врагам,  над
        эгоистичной любовью и ропотом на Бога и судьбу в стихотворении "Валерик"

Победа над гордостью, тщеславием, ненавистью к врагам,  над эгоистичной любовью и ропотом на Бога и судьбу, раскрыласть в одном из последних стихотворений Лермонтова "Валерик", которое носит исповедальный характер. Оно адресовано тоже В.А. Лопухиной. Это стихотворение исполнено такой  искренности и душевной простоты, что в ней душа Лермонтова являет себя как на ладони. 

В нём он открывает свою душу  любимому человеку. Не случайно стихотовтрение начинается словами из письма Татьяны " Я к вам пишу..." Это признание в любви несмотря ни на что. Пусть вы уже давно замужем за другим, и я не имею права вам писать, пусть я уже перестал верить в родственность наших душ и заочную любовь и разуверился во всех своих прежних своих романтических идеалах... 

      Я к вам пишу случайно; право
      Не знаю как и для чего.
      Я   п о т е р я л  у ж   э т о   п р а в о.
      И что скажу вам?- ничего!
      Что помню вас?- но, Боже правый,
      Вы это знаете давно;
      И вам, конечно, все равно.

      И знать вам также нету нужды,
      Где я? что я? в какой глуши?
      Душою мы друг другу чужды,
      Да   в р я д    л и   е с т ь  р о д с т в о   д у ш и .
      Страницы прошлого читая,
      Их по порядку разбирая
      Теперь остынувшим умом,
      Разуверяюсь я во всем.
      Смешно же сердцем лицемерить
      Перед собою столько лет;
      Добро б еще морочить свет!
      Да и при том что пользы верить
      Тому, чего уж больше нет?..
      Безумно ждать любви заочной?
      В наш век все чувства лишь на срок;
      Но я вас помню — да и точно,
      Я вас никак забыть не мог!

Это исповедальный портрет любящей души, который поэт посылает своей  возлюбленной с Кавказа, как когда-то, при расставании уезжая на Кавказ он подарил ей на память свой акварельный автопортрет на фоне Кавказских гор.

Вначале он показывает главное, что сохранила в себе его душа за эти годы разлуки. Это память о возлюбленной. Всё остальное отсеялось: и романтические мечты и забавы молодости и любовь к другим женщинам  и даже поэзия:

      С людьми сближаясь осторожно,
      Забыл я шум младых проказ,
      Любовь, поэзию,- но вас
      Забыть мне было невозможно.

Кто-то возразит: забыл поэзию, а пишет стихами. Однако это совершенно иные стихи. В них нет поэтических украшений и простые разговорны фразы, искренно льющиеся из глубины сердца, укладываются в ямб совершенно "не помявшись". То есть задушевно-разговорный характер фраз остаётся в стихах самим собой. Так что стихи льются как простой рассказ без всяческих прикрас.

Лермонтов пытается объяснить (прежде всего самому себе), почему он не смог забыть свою возлюбленную, как он забыл всё остальное. И в этом размышлении является целая история любящей души с её сильным и долгим чувством, страданиями, трагическими ошибками и разочарованиями:   

      Я вас никак забыть не мог!
      Во-первых потому, что много,
      И долго, долго вас любил,

      Потом страданьем и тревогой
      За дни блаженства заплатил;

      Потом в раскаяньи бесплодном
      Влачил я цепь тяжелых лет;
      И размышлением холодным
      Убил последний жизни цвет.

      С людьми сближаясь осторожно,
      Забыл я шум младых проказ,
      Любовь, поэзию,- но вас
      Забыть мне было невозможно.

И после этой краткой, но насыщенной душевными переживаниями истории любви Лермонтов рисует портрет своей души в  совершенно новых условиях суровой жизни, в которых она оказалась и проводит своё изгнание сейчас. В этом портрете основной и совершенно новой  чертой души становится покорность Промыслу Божию.

      И к мысли этой я привык,
      Мой  к р е с т   н е с у   я   б е з   р о п т а н ь я:
      То иль другое наказанье?
      Не все ль одно. Я жизнь постиг;
      Судьбе как турок иль татарин
      За все я ровно   б л а г о д а р е н;
      У Бога счастья не прошу
      И молча зло переношу.
      Быть может, небеса востока
      Меня с ученьем их Пророка
      Невольно сблизили. Притом
      И жизнь всечасно кочевая,
      Труды, заботы ночь и днем,
      Все, размышлению мешая,
      Приводит в первобытный вид
      Больную   д у ш у:   сердце спит,
      Простора нет воображенью…
      И нет работы голове…

Описав главное изменение, которое произошло в его душе, Лермонтов плавно переходит к панорамному изображению жизненной обстановки, с которой душа смиренно без ропота сроднилась как с данной ей свышее.

Как раньше возвышенная красота её отражалась в горных, морских и космических пейзажах, так теперь её смиренная простота отражается в бытовых реалиях её земной жизни. Но удивительно, от этого она не только не теряет своего величия, но ещё больше являет свою красоту и истинное благородство:

      Зато лежишь в густой траве,
      И дремлешь под широкой тенью
      Чинар иль виноградных лоз,
      Кругом белеются палатки;
      Казачьи тощие лошадки
      Стоят рядком, повеся нос;
      У медных пушек спит прислуга,
      Едва дымятся фитили;
      Попарно цепь стоит вдали;
      Штыки горят под солнцем юга.
      
Лермонтов с интересом и сочувствием описывает простую жизнь солдат и местных жителей:

      Вот разговор о старине
      В палатке ближней слышен мне;
      Как при Ермолове ходили
      В Чечню, в Аварию, к горам;
      Как там дрались, как мы их били,
      Как доставалося и нам;
      И вижу я неподалеку
      У речки, следуя Пророку,
      Мирной татарин свой намаз
      Творит, не подымая глаз;
      А вот кружком сидят другие.


Лермонтов относится с уважением к иноплеменникам и к их вере, не называет их пренебрежительно басурманами. Более того поэт открыто признаётся в любви к жителям этой чужой страны. Не к придуманным её героям, а к реальным лицам:

      Люблю я цвет их желтых лиц,
      Подобный цвету наговиц,
      Их шапки, рукава худые,
      Их темный и лукавый взор
      И их гортанный разговор.
      Чу — дальний выстрел! прожужжала
      Шальная пуля… славный звук…
      Вот крик — и снова все вокруг
      Затихло… но жара уж спала,
      Ведут коней на водопой,
      Зашевелилася пехота;
      Вот проскакал один, другой!
      Шум, говор. Где вторая рота?
      Что, вьючить?- что же капитан?
      Повозки выдвигайте живо!
      Савельич! Ой ли — Дай огниво!-
      Подъем ударил барабан —
      Гудит музыка полковая;
      Между колоннами въезжая,
      Звенят орудья. Генерал
      Вперед со свитой поскакал…
      Рассыпались в широком поле,
      Как пчелы, с гиком казаки;
      Уж показалися значки
      Там на опушке — два, и боле.
      А вот в чалме один мюрид
      В черкеске красной ездит важно,
      Конь светло-серый весь кипит,
      Он машет, кличет — где отважный?
      Кто выйдет с ним на смертный бой!..
      Сейчас, смотрите: в шапке черной
      Казак пустился гребенской;
      Винтовку выхватил проворно,
      Уж близко… выстрел… легкий дым…
      Эй вы, станичники, за ним…
      Что? ранен!..- Ничего, безделка…
      И завязалась перестрелка…

      Но в этих сшибках удалых
      Забавы много, толку мало;

Очень важный момент: душа его не ищет острых ощущений и не испытывает "кровожадного волненья" при виде этого смертельного единоборства:

      Прохладным вечером, бывало,
      Мы любовалися на них,
      Без кровожадного волненья,
      Как на трагический балет;
      Зато видал я представленья,
      Каких у вас на сцене нет…

Кульминацией этой жизненной панорамы становится военная экспедиция вглубь Чечни, а затем описание кровопролитного боя на реке Валерик. (Сцену из этой битвы Лермонтов изобразил на одной из своих акварелей, которая являет единое целое со стихотворением, дополняя его. Очень редкое явление в поэзии).

      Раз — это было под Гихами,
      Мы проходили темный лес;
      Огнем дыша, пылал над нами
      Лазурно-яркий свод небес.
      Нам был обещан бой жестокий.
      Из гор Ичкерии далекой
      Уже в Чечню на братний зов
      Толпы стекались удальцов.
      Над допотопными лесами
      Мелькали маяки кругом;
      И дым их то вился столпом,
      То расстилался облаками;
      И оживилися леса;
      Скликались дико голоса
      Под их зелеными шатрами.
      Едва лишь выбрался обоз
      В поляну, дело началось;
      Чу! в арьергард орудья просят;
      Вот ружья из кустов [вы]носят,
      Вот тащат за ноги людей
      И кличут громко лекарей;
      А вот и слева, из опушки,
      Вдруг с гиком кинулись на пушки;
      И градом пуль с вершин дерев
      Отряд осыпан. Впереди же
      Все тихо — там между кустов
      Бежал поток. Подходим ближе.
      Пустили несколько гранат;
      Еще продвинулись; молчат;
      Но вот над бревнами завала
      Ружье как будто заблистало;
      Потом мелькнуло шапки две;
      И вновь все спряталось в траве.
      То было грозное молчанье,
      Не долго длилося оно,
      Но [в] этом странном ожиданье
      Забилось сердце не одно.
      Вдруг залп… глядим: лежат рядами,
      Что нужды? здешние полки
      Народ испытанный… В штыки,
      Дружнее! раздалось за нами.
      Кровь загорелася в груди!
      Все офицеры впереди…
      Верхом помчался на завалы
      Кто не успел спрыгнуть с коня…
      Ура — и смолкло.- Вон кинжалы,
      В приклады!- и пошла резня.
      И два часа в струях потока
      Бой длился. Резались жестоко
      Как звери, молча, с грудью грудь,
      Ручей телами запрудили.

В этом долгом и утомительном бою Лермонтов не описывает своих действий, он лишь кратко замечает:

       Хотел воды я зачерпнуть…
      (И зной и битва утомили
      Меня), но мутная волна
      Была тепла, была красна.

В поэзии есть гиперболический образ "реки крови", а Лермонтов  показывает, что река крови это не придуманная поэтами метафора, а самая настоящая страшная реальность, которую   ему довелось увидеть в жизни.  Чуто позже он добавит:

          ... кровь текла
      Струею дымной по каменьям,
      Ее тяжелым испареньем
      Был полон воздух.

После этого он описывает сцену смерти капитана с таким сочувствием, что это передаётся читателям. Контраст внешней суровости солдат и их внутренней душевности  выражается в их суровых лицах и слезах, падающих с пыльных ресниц на  грубые шинели. Душа его видит благородство и внутреннюю красоту и мягкость простых и на первый взгляд жёстких и закалённых в испытаниях людей:

      На берегу, под тенью дуба,
      Пройдя завалов первый ряд,
      Стоял кружок. Один солдат
      Был на коленах; мрачно, грубо
      Казалось выраженье лиц,
      Но слезы капали с ресниц,
      Покрытых пылью… на шинели,

Описание смерти полно глубокого человеческого сочувствия. Читая его будто присутствуешь рядом:

      Спиною к дереву, лежал
      Их капитан. Он умирал;
      В груди его едва чернели
      Две ранки; кровь его чуть-чуть
      Сочилась. Но высоко грудь
      И трудно подымалась, взоры
      Бродили страшно, он шептал…
      Спасите, братцы.- Тащат в торы.
      Постойте — ранен генерал…
      Не слышат… Долго он стонал,
      Но все слабей и понемногу
      Затих и душу отдал Богу;
      На ружья опершись, кругом
      Стояли усачи седые…
      И тихо плакали… потом
      Его остатки боевые
      Накрыли бережно плащом
      И понесли. Тоской томимый
      Им вслед смотрел я недвижимый.
      Меж тем товарищей, друзей
      Со вздохом возле называли;
      Но не нашел в душе моей
      Я сожаленья, ни печали.
      Уже затихло все; тела
      Стащили в кучу; кровь текла
      Струею дымной по каменьям,
      Ее тяжелым испареньем
      Был полон воздух. Генерал
      Сидел в тени на барабане
      И донесенья принимал.

Мужетвенно приняв участие в этом бою, Лермонтов продолжает размышлять обо всём произошедшем, об этой пролившейся реке крови, не как обычный воин, но как  миротворец. Увидев цепь кавказких гор, душа словно расширившись и поднявшись нам реалиями боя думает не о героизме и о победе, но о безумии человеческой вражды, приводящей к войнам:

      Окрестный лес, как бы в тумане,
      Синел в дыму пороховом.
      А там вдали грядой нестройной,
      Но вечно гордой и спокойной,
      Тянулись горы — и Казбек
      Сверкал главой остроконечной.

      И с грустью тайной и сердечной
      Я думал: жалкий человек.
      Чего он хочет!.. небо ясно,
      Под небом места много всем,
      Но беспрестанно и напрасно
      Один враждует он — зачем?
      Галуб прервал мое мечтанье,
      Ударив по плечу; он был
      Кунак мой: я его спросил,
      Как месту этому названье?
      Он отвечал мне: Валерик,
      А перевесть на ваш язык,
      Так будет речка смерти: верно,
      Дано старинными людьми.
            <...>

Война в этом реалистичном описании символически представлена её названием Валерик как река смерти. Это пророчский символизм самой жизни.

Думать так да ещё после невероятно жестокого боя это удел редких душ, о котороых в Евангелии сказано: "Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими".

-------------

* «Интродукция в поэму воспевает
Лучших дней воспоминанья
. . . . . . . . . . . . . .
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим, -

точно поэт говорит о себе до рождения. Чудная строфа об этих воспоминаниях обрывается восклицанием:

И много, много... и всего
Припомнить не имел он силы, -

как будто сам поэт потерял эту нить воспоминаний и не может сам себе дать отчета, как он очутился здесь» (С.А. Андреевский "Лермонтов") 

** Д.С. Мережковский, полемизируя с резким мнением Владимира Соловьёва о Лермонтове в своей статье «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества», писал:

«Нет никакого сомнения в том, что Лермонтов идет от богоборчества, но куда — к богоотступничеству или богосыновству — вот вопрос».

Лермонтов дал ответ на этот вопрос ещё при жизни: "Мой   к р е с т   н е с у    я    б е з    р о п т а н ь я" в стихотворении "Валерик". Какой другой ответ ещё нужен?



                8. Свойства небесной души

В борьбе с искушениями и в преодолении их проявляются лучшие качества лермонтовской души. В стихотворении Лермонтова "Парус" (1832) нам таинственно открываются эти свойства.

Его душа одинока в этом мире как "парус одинокой в тумане моря голубом." Белизна паруса говорит о чистоте души. (Сравние: "Душа бела" в стихотворении "Ребенка милого рожденье...", 1939). 

Она мечтательная, потому что парус это прежде всего символ романтической мечты.

Она трепетно наполняется впечатлениями, страстями или благодатью как парус ветрами и движет человеком как надувшееся "ветрило" лодкой.

Она как и он странница в этом мире:

     Что ищет он в стране далекой?
     Что кинул он в краю родном?

Она предоставлена безжалостным стихиям мира сего и его страстям, которые стремятся её погубить:

       Играют волны, ветер свищет,
       И мачта гнется и скрыпит;

Но это ничуть не пугает её.

И самое главное: она не как все другие души, которые ищут либо земного счастья, либо от него бегут, утратив веру в него как Онегин "Я думал воля и покой замена счастью..." (А.С. Пушкин):

         Увы! - он счастия не ищет
         И не от счастия бежит! -

В своей инаковости эта душа кажется мирскому уму противоречивой и безрассудной, в какой-то степени даже безумной, что видно из последнего четверостишия:

       Под ним струя светлей лазури,
       Над ним луч солнца золотой: -
       А он, мятежный, просит бури,
       Как будто в бурях есть покой!

Однако это "безумие" продиктовано её неудовлетворённостью земным. Она находится в вечном поиске. И море здесь не только образ земных стихий и страстей, но и сфера её поиска. Приземлённый разум не может понять, что её не устраивает на спокойном берегу и что она ищет в "море"! Какой бури она "хочет" и "просит"? Буря для неё это испытание, это борьба, в которой проявляются лучшие свойства души: искренность, мужество, благородство, стойкость, преданость своим идеалам.

Эта душа - максималистка, в своём экстремальном поиске она целеустремлённа, настойчива, и безумно храбра. Её мятеж направлен против мира сего с его прагматичной приземлённостью и мелкой расчётливостью, против ханжества, притворства, приспособленчества и лицемерия.

       Восстал он против мнений света 
       Один как прежде...
 
Эта душа-парус находится в поисках  в высшей степени чудесного, запредельного:

      Моя душа, я помню, с детских лет
      Чудесного искала.


Она сродни ангельской как парус, с которым сравнивается ангел хранитель в раннем варианте поэмы "Демон":

        «Как парус над бездной морской,
        Как под вечер златая звезда
        Явился мне ангел святой –
        Не забуду его никогда.

И поэт с ранней юности осознаёт это и говорит:

       Хранится пламень неземной
       Со дней младенчества во мне.

        (Отрывок, 1830)

Каким идеалом  руководствуется его душа, подобная мятежному парусу,  в своём поиске? Какое место она ищет?

         Но чувство есть у нас святое,
         Надежда, бог грядущих дней, —
         Она в душе, где всё земное,
         Живет наперекор страстей;
         Она залог, что есть поныне
         На небе иль в другой пустыне
         Такое место, где  л ю б о в ь
         Предстанет нам, как  а н г е л   н е ж н ы й,
         И где тоски ее мятежной
         Душа узнать не может вновь.


Душа надеется и верит в свой идеал любви, которая в своё время "Предстанет нам, как  а н г е л   н е ж н ы й", потому что она сама ангельской природы и , несмотря на всю свою мужественность, нежна как сама любовь:


        Так! ты его не любишь..... тайной властью
        Прикована ты вновь
        К душе печальной, незнакомой счастью,
        Но  н е ж н о й   как  л ю б о в ь .

         ("Сентября 28", 1831)

Наконец, душа эта откровенно признаётся в своём самом сильном  чувстве, которое властно владеет ею:

        Я не могу любовь определить,
        Но это страсть сильнейшая!— любить
        Необходимость мне; и я любил
        Всем напряжением душевных сил.

         (1831-го, июня 11 дня)

В любви эта душа "нежна" как сама "любовь", а в вопросах чести и верности своим идеалам она тверда как заколённый клинок.
 
        Люблю тебя, булатный мой кинжал,
        Товарищ светлый и холодный.
        Задумчивый грузин на месть тебя ковал,
        На грозный бой точил черкес свободный.

Булатный кинжал у Лермонтова это символ души. Самое драгоценное воспоминание отразилось и навсегда запечатлелось на нём словно в душе поэта: расставание с возлюбленной, её страдание,  блеск её печальных и страстных глаз:

        Лилейная рука тебя мне поднесла
        В знак памяти, в минуту расставанья,
        И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,
        Но светлая слеза — жемчужина страданья.

        И чёрные глаза, остановясь на мне,
        Исполнены таинственной печали,
        Как сталь твоя при трепетном огне,
        То вдруг тускнели, то сверкали.

Так кинжал безмолвно выражает то, чем  живёт душа.  Какие свойства её отражаются в этом  образе? Верность своей любви, светлая память о возлюбленной, холодность по отношению к страстям  ("Товарищ светлый и холодный"), воинская доблесть, мужество и свободолюбие ("На грозный бой точил черкес свободный"). Наконец  твёрдая стойкось в своих идеалах:

        Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
        И страннику в тебе пример не бесполезный:
        Да, я не изменюсь и буду   т в ё р д   д у ш о й,
        Как ты, как ты, мой друг железный.

        ("Кинжал", 1838)

Если быть точными, то Кинжал у Лермонтова это идеал души истинного джигита, на который  ориентируется поэт в  двух заключительных стихах. Душа его возлюбленной так же таинственно  присутствует в этой романтической символике как "светлая слеза — жемчужина страданья", которая печально скользит по клинку.

Так душа поэта отразилась в суровых реалиях того мира, в котором он оказался по воле неба. Не случайно в стихотворении "Поэт" и судьбу барда,  в обществе, утратившем высокие идеалы, он сравнивает тоже с судьбой кинжала.

Драгоценнейшее из всех душевных свойств, - смирение, которое эта  пламенно любящая Душа обрела на земле,  таинственно открывается спустя девять лет после написания "Паруса" в стихотворении "Листок" (1841). Дубовому листку, скитающемуся в этом мире, негде приклонить свою главу.

         Дубовый листок оторвался от ветки родимой
         И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;
         Засох и увял он от холода, зноя и горя
         И вот, наконец, докатился до Черного моря,

Здесь вновь появляется образ бури, которой душа искала в "Парусе". Дубовый листок тоже своего рода маленький парус, носящийся по её произволу.  И эта буря по промыслу Божию произвела свое суровое, но благотворное действие. Душа обрела смирение. С такой смиренной искренностью о себе не писал ещё ни один поэт.

        ..."Я бедный листочек дубовый,
        До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.
       
        Один и без цели по свету ношуся давно я,
        Засох я без тени, увял я без сна и покоя."

Это стихотворение - восхитительная притча о душе, которая пройдя через жестокие испытания, обрела наконец смирение. В чём выражается это смитрение? Прежде всего в её кроткой просьбе,  похожей на мольбу, обращённую к чинаре: "Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных".

Гордый мир (свет) в лице Чинары не принимает её, равнодушно отталкивает.

        У Черного моря чинара стоит молодая;
        С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская;
        На ветвях зеленых качаются райские птицы;
        Поют они песни про славу морской царь-девицы,
       
        И странник прижался у корня чинары высокой;
        Приюта на время он молит с тоскою глубокой,
        И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,
        До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.
       
        Один и без цели по свету ношуся давно я,
        Засох я без тени, увял я без сна и покоя.
        Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных,
        Немало я знаю рассказов мудреных и чудных».

        «На что мне тебя? — отвечает младая чинара, —
        Ты пылен и желт, — и сынам моим свежим не пара.
        Ты много видал — да к чему мне твои небылицы?
        Мой слух утомили давно уж и райские птицы.
       
        Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!
        Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;
        По небу я ветви раскинула здесь на просторе,
        И корни мои умывает холодное море»

             ("Листок", 1941 Стихотворение написано в год ухода, поэту неполные 27 лет)      

А того кого отвергает гордый мир, принимат смиренный Бог.

Наконец, в  стихотворении "Унылый колокола звон...", 1830 или 1831 эта душа  обнаруживает свои самые главные свойства - божественность и

    "Божественной души безбрежную свободу".

Эта душа божественна и поэтому безбрежно свободна. Вот к чему стремится белый парус лермонтовской души,

     Как тот, кто в грудь втеснить желал бы всю природу
     Кто силится купить страданием своим
     И гордою победой над земным
     Божественной души безбрежную свободу.   

То, что Лермонтов гениально передал в четырёх словах последнего стиха, попытался подробнее выразить в самоосознании себя Пьером Безуховым Лев Толстой:

"Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И все это мое, и все это во мне, и все это я! – думал Пьер. – И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам." 

Это место из "Войны и мира" очень близкое мировосприятию Лермонтова, открывает нам, что в природе "возвышенная душа"  видит таинственное продолжение и отражение самой себя.

Поэтому в лучших лермонтовских пейзажах  предстаёт таинственный образ безграничной свободы и красоты этой "божественной души", её таинственные ландшафты:

      Под ним Казбек, как грань алмаза,
      Снегами вечными сиял,
      И, глубоко внизу чернея,
      Как трещина, жилище змея,
      Вился излучистый Дарьял,
      И Терек, прыгая, как львица
      С косматой гривой на хребте,
      Ревел, — и горный зверь и птица,
      Кружась в лазурной высоте,
      Глаголу вод его внимали;
      И золотые облака
      Из южных стран, издалека
      Его на север провожали;
      И скалы тесною толпой,
      Таинственной дремоты полны,
      Над ним склонялись головой,
      Следя мелькающие волны;
      И башни замков на скалах
      Смотрели грозно сквозь туманы —
      У врат Кавказа на часах
      Сторожевые великаны!
      И дик и чуден был вокруг
      Весь божий мир;


То что у Демона , пролетающего над Кавказом, в душе не вызывает никаких чувств:

               ...но гордый дух
      Презрительным окинул оком
      Творенье Бога своего,
      И на челе его высоком
      Не отразилось ничего,


то  для человеческой души источник безграничной радости и восторженного упоения. Она угадывает в этом саму себя. И вечная красота и радость её душевного "чела" таинственно отражается в Казбеке:

      Под ним Казбек, как грань алмаза,
      Снегами вечными сиял,

Традиция одухотворённых ландшафтов восходит к Ренессансу и Романтизму. Лучшими образцами таких одухотворённых пейзажей, открывающих нам таинственную природу нашей души, являются неземные просторы, раскинувшиеся за спиною Джоконды, мадонны Литты и мадонны в скалах кисти Леонардо да Винчи.

Ландшафты на картинах Иеронима Босха, Питера Брейгеля, Каспара Давида Фридриха, на иллюстрациях Гюстава Доре к «Божественной комедии» Данте в свою очередь обогащают то, что открыл для нас в пейзаже итальянский Ренессанс.

Особенно ярко это раскрылось в романтических пейзажах Каспара Давида Фридриха  «Странник над морем тумана» (1818), «Меловые скалы на острове Рюген» (1818), Женщина перед восходящим солнцем» (1818), «Мужчина и женщина, созерцающие луну» (1824). Люди на его картинах часто стоят спиной к зрителю, сами являясь зачарованными созерцателями открывшейся перед ними дали. Мы не видим их лиц и глаз, этих окон души, но видим то, что видят эти глаза, чем они наполненны и переполненны как и их душа. Озарение приходит само собой: ландшафт в природе, поэзии и живописи чудным образом раскрывает таинственную красоту человеческой души. Он являет душу человека как бы  р а з в е р н у в ш е й с я    до её естественных размеров, в которых выражается её тайна и величие. В ландшафт душа смотрится как в божественное зеркало, смутно угадывая себя и в то же время не веря этому поразительному открытию.

Взаимопроникновение души и пейзажа чудесно передано во второй части Журнала Печорина "Княжна Мери". Здесь комната как душа в которую через открытое окно проникают и запахи цветов и лепестки черешен, а душевный взор восторженно блуждает по развёрнутой трёхсторонней панораме, теряясь в горных далях.

     Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов,
     растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер
     иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный.
     На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север
     поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона;
     на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький
     городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, – а там, дальше, амфитеатром
    громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная
    цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом…

 Первозданная чистота природы отражается в восторженной душе, сливаясь с ней в одно гармоничное целое:

      Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах.
      Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине – чего бы, кажется,
      больше? – зачем тут страсти, желания, сожаления?..

Здесь таинство души, разворачивающейся до своих истинных размеров в горном ландшафте передано благодаря трёхсторонней панораме, открывающейся из комнаты героя на запад, север и восток. Благодаря ей этот живописный приём романтизма у Лермонтова даже более выразителен своею объёмной широтой чем у Каспара Давида Фридриха. В этом преимущество художественного слова над живописью.

Описанные в пейзаже горные вершины символически выражают силы заложенные в душе Печорина, о которых он говорит в конце своих записок:

    "Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил?
     для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне 
     н а з н а ч е н и е   в ы с о к о е,  потому что я чувствую  в  д у ш е   
     м о е й   силы необъятные...

Эти силы  таинственно отражаются в девяти величественных горных вершинах Кавказа:

     На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»;
     на север  поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка,<...>
     а на краю  горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь
     Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом…

Поэтому не случайно местом своего временного пребывания Печёрин выбирает самое высокое место в Пятигорске. Душа его инстинктивно тянется к возвышенному:

     Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте,
     у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли.

(То же самое касается горных ландшафтов, написанных Лермотовым акварелью и масляными красками. Только Лермонтов в отличие от всех своих предшественников пейзажистов создавал не только потрясающие  живописные, но и гениальные поэтические пейзажи.)

Однако истинная безграничная высота широта и глубина небесной души открывается в космических пейзажах Лермонтова, которые полны чудесной жизни как и земные ландшафты этого гения. Вот один из них:

     На воздушном океане,
     Без руля и без ветрил,
     Тихо плавают в тумане
     Хоры стройные светил;

Этот звёздный пейзаж в отличие от других наполнен у Лермонтова небесной музыкой "хоров" небесных светил. Эпитет "стройные" вмещает в себе и зрительное и слуховое значение. Чуть позже я приведу и другие космические пейзажи Лермонтова из поэм "Демон" и "Азраил".

В одном из своих последних стихотворений "Выхожу один я на дорогу"  Лермонтов соединяет земной и космический пейзаж в единое гармоничное целое. Душа таинственно раскрывается в ночи как горная пустыня, внемлющая Богу и звёзному небу. Последние остатки грусти покидают её и она растворяется в своей мечте, которая  тоже предстаёт в виде музыкального пейзажа, являющегося земным отблеском небесного.

         Я б хотел забыться и заснуть!

      Но не тем холодным сном могилы…
      Я б желал навеки так заснуть,
      Чтоб в груди дремали жизни силы,
      Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

      Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
      Про любовь мне сладкий голос пел,
      Надо мной чтоб вечно зеленея
      Темный дуб склонялся и шумел.

(начало июня 1841, за месяц с небольшим до смерти)

Этот сладкий голос поющий ему во сне о любви, напоминает песнь ангела, который принёс младую душу в этот мир.  А тёмный  дуб, который склоняясь  шумит над ним,  навевает воспоминание «о блаженстве безгрешных духов   // П о д    к у щ а м и     райских   с а д о в ».

В самой же песне ангела, принёсшего  молодую душу на землю, перед нами открывается вечный райский пейзаж,  наполненый чудесной  музыкой ангельского пения: 

        Он пел о блаженстве безгрешных духов
        Под кущами райских садов;
      
 Из этих райских кущ душа выходит и в них она возвращается после своего земного странствия.




     9. Предельная искренность и огромная сила  душевного чувства, находящие своё выражение в творчестве Поэта


Душа Лермонтова отличается предельной искренностью и огромной силой чувства, которые находят выражение в его поэзии. Этим он заметно выделяется в мировой поэзии.

Эта искренность и сила чувства проявляется и в материнской любви, которая   наполняет своей нежностью "Казачью колыбельную песню":

        Спи, младенец мой прекрасный,
        Баюшки-баю.
        Тихо смотрит месяц ясный
        В колыбель твою.
        Стану сказывать я сказки,
        Песенку спою;
        Ты ж дремли, закрывши глазки,
        Баюшки-баю.

        <...>

        Дам тебе я на дорогу
        Образок святой:
        Ты его, моляся Богу,
        Ставь перед собой;
        Да, готовясь в бой опасный,
        Помни мать свою…
        Спи, младенец мой прекрасный,
        Баюшки-баю.

 И  в пламенной готовности души тут же ответить на искренние чувства любящего сердца, оставив даже молитву и поле боя:

        Есть речи – значенье
        Темно иль ничтожно,
        Но им без волненья
        Внимать невозможно.

        Как полны их звуки
        Безумством желанья!
        В них слёзы разлуки,
        В них трепет свиданья.

        Не встретит ответа
        Средь шума мирского
        Из пламя и света
        Рождённое слово;

        Но в храме, средь боя
        И где я ни буду,
        Услышав, его я
        Узнаю повсюду.

        Не кончив молитвы,
        На звук тот отвечу,
        И брошусь из битвы
        Ему я навстречу.

И в страстном потоке клятв влюблённого...

       Клянусь полночною звездой,
      Лучом заката и востока,
      Властитель Персии златой
      И ни единый царь земной
      Не целовал такого ока;
      Гарема брызжущий фонтан
      Ни разу жаркою порою
      Своей жемчужною росою
      Не омывал подобный стан!
      Еще ничья рука земная,
      По милому челу блуждая,
      Таких волос не расплела;
      С тех пор как мир лишился рая,
      Клянусь, красавица такая
      Под солнцем юга не цвела.

Так восторженно говорит о Тамаре в поэме "Демон" повествователь, а в клятвах, которми затем Поэт наделяет Демона слышится на самом деле любовный восторг его  собственной души. Так страстно в своей любви ни до Лермонтова, ни после него  ещё никто  не клялся:

     Клянусь я первым днем творенья,
     Клянусь его последним днем,
     Клянусь позором преступленья
     И вечной правды торжеством.
     Клянусь паденья горькой мукой,
     Победы краткою мечтой;
     Клянусь свиданием с тобой
     И вновь грозящею разлукой.
     Клянуся сонмищем духов,
     Судьбою братии мне подвластных,
     Мечами ангелов бесстрастных,
     Моих недремлющих врагов;
     Клянуся небом я и адом,
     Земной святыней и тобой,
     Клянусь твоим последним взглядом,
     Твоею первою слезой,
     Незлобных уст твоих дыханьем,
     Волною шелковых кудрей,
     Клянусь блаженством и страданьем,
     Клянусь любовию моей:
     Я отрекся от старой мести,
     Я отрекся от гордых дум;
     Отныне яд коварной лести
     Ничей уж не встревожит ум;
     Хочу я с небом примириться,
     Хочу любить, хочу молиться,
     Хочу я веровать добру.
     Слезой раскаянья сотру
     Я на челе, тебя достойном,
     Следы небесного огня —
     И мир в неведенье спокойном
     Пусть доцветает без меня!

"Как много говорит  самый стих о личности его творца, о его характере, о его страсти!" - отмечает И.Л. Андронников.  Эта клятва "исполнена такой завораживающей, такой неотразимой и бурной страсти", - продолжает он. Причём это сильное чувство, захватившее всю душу, обращает её к добру, преображает её.

А какая невыразимая  печаль по утраченной возлюбленной  изливается в его "Утёсе"! Эти чувства настолько сильны в поэте, и настолько его переполняют, что он наделяет ими окружающую его природу, и она  начинает  жить в его стихах всей полнотой этих невероятно сильных чувств:

        Ночевала тучка золотая
        На груди утеса-великана;
        Утром в путь она умчалась рано,
        По лазури весело играя;

        Но остался влажный след в морщине
        Старого утеса. Одиноко
        Он стоит, задумался глубоко,
        И тихонько плачет он в пустыне.

Эта сила чувств выражается и в тайном раскаянии и жалости к женщинам, которым он с такой легкомысленной неосторожностью причинил столько боли и душевных страданий ("Морская царевна")...

Эта сила чувств находит своё выражение в неколебимой готовности пожертвовать своей жизнью на поле боя:
 
          Полковник наш рожден был хватом:
          Слуга царю, отец солдатам...
          Да, жаль его: сражен булатом,
          Он спит в земле сырой.

         И молвил он, сверкнув очами:
         «Ребята! не Москва ль за нами?
         Умремте ж под Москвой,
         Как наши братья умирали!»
         И умереть мы обещали,
         И клятву верности сдержали
         Мы в Бородинский бой.

(Здесь имеются в виду братья во Христе.)

Эта сила чувств проявляется не только в светлых эмоциях , но и в негативных аффектах. например, в дикой ревности к изменившей возлюбленной и в ненависти к сопернику в стихотворении "Свидание".

Эта сила чувств находит своё выражение в отчаянной нетерпимости к лицемерию и фальши:

        О, как мне хочется смутить веселость их
        И дерзко бросить им в глаза железный стих,
        Облитый горечью и злостью!..


Эта сила чувств находит своё выражение и в бунтарстве против сложившихся обстоятельств, заложником которых оказался поэт.   

Кому ещё было так одиноко, скучно и грусно в этом мире как душе Поэта:

       Так жизнь скучна, когда боренья нет.

       И скучно и грустно, и некому руку подать
       В минуту душевной невзгоды...      

       Мне грусно потому, что весело тебе

       Всё это было бы смешно
       Когда бы не было так грустно


В проявлении своих необыкновенно сильных чувств эта душа полна не только светлых вдохновений, но и трагических противоречий, роковых страстей  и жестоких  ошибок, однако есть Нечто, что помогает ей преодолеть их и найти правильный путь.



                10. Идеал правды, помогающий преодолеть все искушения

Что помогает Лермонтову победить эти  искушения на пути его души в небесную отчизну? Идеал Всемогущего Творца и Его Божественной Правды, ради которой этот мир  был создан Им. Как божественное "святое вечности зерно" живёт этот идеал в сердце поэта:
 

        Мой дом везде, где есть небесный свод,
        Где только слышны звуки песен,
        Всё, в чем есть искра жизни, в нём живёт,
        Но для поэта он не тесен.

        До самых звезд он кровлей досягает
        И от одной стены к другой
        Далёкий путь, который измеряет
        Жилец не взором, но душой,

        Есть   ч у в с т в о   п р а в д ы   в сердце человека,
        Святое вечности зерно:
        Пространство без границ, теченье века
        Объемлет в краткий миг оно.

        И Всемогущим мой прекрасный дом
        Для чувства этого построен,
        И осужден страдать я долго в нём
        И в нём лишь буду я спокоен.

        (Мой дом,  1830 или 1831, поэту 16 лет)

Чувство правды - это искра Божия в человеке. Именно она делает поэта таким искренним.  Оно не знает временных и пространственных границ. Оно дух истины, пребывающий в человеке.

         Пространство без границ, теченье века
         Объемлет в краткий миг оно.




         10. "Как некий   х е р у в и м"

Читая чудесные творения  лермонтовского гения, мы вспоминаем пушкинские стихи:

       ...Как некий   х е р у в и м *,
       Он несколько занес нам песен райских,
       Чтоб, возмутив бескрылое желанье
       В нас, чадах праха, после улететь!

Пушкинский Сальери говорит так о Моцарте. Но  к Лермонтову эти слова подходят ещё больше.

В своих "песнях" он как херувим  дарит нам на несколько мгновений свой небесный  слух и  зрение, чтобы  и мы получили возможность заглянуть его чудными очами  в иной, горний мир,  и услышать его неземные  напевы. Он  посвящает  нас в  святая святых: в свои воспоминания:

       И лучших дней воспоминанья
       Пред ним теснилися толпой;
       Тех дней, когда в жилище света
       Блистал он, чистый   х е р у в и м,
       Когда бегущая комета
       Улыбкой ласковой привета
       Любила поменяться с ним,
       Когда сквозь вечные туманы,
       Познанья жадный, он следил
       Кочующие караваны
       В пространстве брошенных светил;
       Когда он верил и любил,
       Счастливый первенец творенья!
       Не знал ни злобы, ни сомненья...

                <...>

       И долго сладостной картиной
       Он любовался — и мечты
       О прежнем счастье цепью длинной,
       Как будто за звездой звезда,
       Пред ним катилися тогда.

        ("Демон")



       Когда еще ряды светил
       Земли не знали меж собой,
       В те годы я уж в мире был,
       Смотрел очами и душой,
       Молился, действовал, любил.
       И не один я сотворен,
       Нас было много; чудный край
       Мы населяли, только он,
       Как ваш давно забытый рай,
       Был преступленьем осквернен.
       Я власть великую имел,
       Летал, как мысль, куда хотел,
       Мог звезды навещать порой
       И любоваться их красой
       Вблизи, не утомляя взор;
       Как перелетный метеор,
       Я мог исчезнуть и блеснуть.
       Везде мне был свободный путь.

       Я часто ангелов видал
        И громким песням их внимал,
       Когда в багряных облаках
        Они, качаясь на крылах,
       Все вместе славили Творца,
       И не было хвалам конца.
       Я им завидовал: они
       Беспечно проводили дни,
       Не знали тайных беспокойств,
       Душевных болей и расстройств,
       Волнения враждебных дум
       И горьких слез; их светлый ум
       Безвестной цели не искал,
       Любовью грешной не страдал,
       Не знал пристрастия к вещам,
       Он весь был отдан небесам.

             ("Азраил", 1831)


Что делал он в том мире?
 
         Молился, действовал, любил.
           ("Азраил", 1831)

         О Боге великом он пел, и хвала
         Его непритворна была.
             («Ангел», 1831)


(Уже само ангельское имя Лермонтова «Михаил» воспевает Бога, потому что оно означает «Кто как Бог?»)

Как писал Д.С. Мережковский: "Чувство незапамятной давности, древности — «веков бесплодных ряд унылый» — воспоминание земного прошлого сливается у него с воспоминанием прошлой вечности, таинственные сумерки детства с еще более таинственным всполохом иного бытия, того, что было до рождения".

Такого мы не видели и не слышали ни  в "Раю" Данте, ни в "Потерянном рае"   Мильтона, ни в «Фаусте» Гёте! Здесь нечто большее. Кто-то возразит: "Но ведь это, не считая последнего двустишия, - воспоминания лермонтовского Демона и Азраила!" Ничуть. Лермонтов живописует красоту небесного  мира поистине ангельскими, благодатными красками.   В отличии от Демона он восхищается чудным величием божьего творения! Это чувствуется в каждом стихе. Так что, читая  хочется воскликнуть: «Остановись мгновенье, ты прерасно!»

Более того его светлая душа тайно отражается  в образе херувима, который как небесный  рыцарь старается защитить Тамару от искушений Демона:

     Он входит, смотрит — перед ним
     Посланник рая, херувим,
     Хранитель грешницы прекрасной,
     Стоит с блистающим челом
     И от врага с улыбкой ясной
     Приосенил ее крылом;
     И луч божественного света
     Вдруг ослепил нечистый взор,
     И вместо сладкого привета
     Раздался тягостный укор:

     «Дух беспокойный, дух порочный,
     Кто звал тебя во тьме полночной?
     Твоих поклонников здесь нет,
     Зло не дышало здесь поныне;
     К моей любви, к моей святыне
     Не пролагай преступный след...»

Поэтому «мир сей», пронизанный притворной святостью и тайным грехом, не мог его вынести, и злобно гнал небесного Поэта, завистливо шипя ему вослед как  Сальери:

       «Так улетай же! чем скорей, тем лучше».

А немногие родственные ему души благодарно  отвечали ему песней Тамары:

         «Как парус над бездной морской,
        Как под вечер златая звезда
        Явился мне ангел святой –
        Не забуду его никогда.

        К другой он летел иль ко мне,
        Я б напрасно старалась узнать.
        Быть может то было во сне...
       О! Зачем должен сон исчезать?

        <...>

        Виновата я быть не должна:
        Я горю не любовью земной;
        Чиста как мой ангел она,
        Мысль о нём неразлучна с Тобой!


        Он отблеск величий Твоих
        Ты украсил лицо его Сам.
        Явился он мне лишь на миг,-
        Но за вечность тот миг не отдам»

         («Песня монахини» из поэмы «Демон». Вариант поэмы 1832 года, поэту 18 лет)

Не случайно Лермонтов сравнивает Тамару, а с ней и каждую родственную ему душу не от мира сего тоже с херувимом:

        Глядит, Тамара перед ним
        Мила как первый  х е р у в и м,
        Как первая звезда творения...


Более того, благословляя родившегося ребёнка, он желает и ему быть в правде твёрдым "как божий херувим":


        Ребенка милого рожденье
        Приветствует мой запоздалый стих.
        Да будет с ним благословенье
        Всех ангелов небесных и земных!

        Да будет он отца достоин,
        Как мать его, прекрасен и любим;
        Да будет дух его спокоен
        И в правде тверд, как  б о ж и й   х е р у в и м !

     ("Ребенка милого рожденье...", 1939)

Это та самая правда, о которой он писал:

        Есть   ч у в с т в о   п р а в д ы   в сердце человека,
        Святое вечности зерно...

И в этом чувстве поэт благословляет младенца быть твёрдым "как   б о ж и й   х е р у в и м!"

В этом стихотворении он за два года до своего ухода по-ангельски благословляет   родившегося у его друга университетской поры А.А. Лопухина сына Александра, а в его лице и каждого ребёнка приходящего в этот мир.

Итак, душа Лермонтова в этом мире, желая познать себя, обращается к различным мистическим образам, как к таинственным зеркалам. С  детства она ищет свои первоистоки, своё родство как искал его Гадкий утёнок.

В ранней юности она видит или представляет себя в романтичном образе Демона и в образе таинственного Азраила,  существа несколько отличающегося от ангелов. Она наделяет их своими восторженными воспоминаниями о небесной жизни. В то же время она обращается и к ангелам, которые вызывают у неё  восхищение.

Со временем она всё отчётливее обнаруживает своё несходство с падшими ангелами и тоску по ангельскому миру. Несходство с Демоном выражается прежде всего в том, что поэт восхищается творением рук Божиих и уже тем самым воздаёт хвалу Творцу. Если в его стихах и проявляется  обида, то она больше похожа на сетование многострадального Иова, чем на богоборчество падшего ангела.  В нём даже есть что-то от Давида, бегущего от  гнева царя Саула. Как и Давид он храбрый воин и  духовный певец.   

В ангельском мире его душу властно влекут к себе небесные мелодии, звуки рая. В сфере падших ангелов их нет. Они только их обещают, но не дают, прежде всего потому что такие душевные струны как гордость, ненависть, вражда, лукавтство не способны их производить.

Лермонтов, понимая это, всё больше дистанцируется от них. Да, он жалеет "падших", как у Пушкина даже "призывает к ним милость", но до определённого предела. Там, где он видит, что они явно приносят зло человеческой душе, он готов прийти на защитцу её как рыцарь, как  херувим, как ангел Хранитель.   



           11. Душа не от мира сего это душа ищущая в себе образ Божий  («Я — или Бог — или никто!»)

Лермонтов  очень рано почувствовал, что душа его  не принадлежит этому миру,  что она «гонимый миром странник», ведь мир завидует таким душам и  преследует  их:
 
         Нет, я не Байрон, я другой,
        Еще неведомый избранник,
        Как он,   г о н и м ы й    м и р о м     странник,
        Но только с русскою душой.

«С русскою душой», ищущей Бога,  о которой так глубоко  поведал Ф.М.  Достоевский и Николай Бердяев.

         Я раньше начал, кончу ране,
        Мой ум не много совершит;
        В душе моей, как в океане,
        Надежд разбитых груз лежит.
        Кто может, океан угрюмый,
        Твои изведать тайны? Кто
        Толпе мои расскажет думы?
        Я — или Бог — или никто!

         (1832, поэту около 18 лет)

О чём её тайные думы?  Как видно из последнего стиха, его душа с юности мечтает о том, чтобы обрести  в себе утраченный  образ Божий. На меньшее она не согласна! Всё или ничего!



      12. О "русской душе" Лермонтова

Таким образом поэт раскрывает главное свойство "русской души", о которой, в 20-м веке  Николай Бердяев скажет:  "Великое томление, неустанное богоискание заложено в русской душе, и сказалось оно на протяжении целого столетия. Богоискатели отражали наш мятежный, враждебный всякому мещанству дух" (Николай Бердяев).

Русская душа "не от мира сего". От этого стремления к небесному и неудовлетворённость земным, от этого и возвышенная печаль русских народных песен, по своей глубине не уступающая великим композиторам. От этого и широта души, угадывающая себя в бескрайних русских ландшафтах и поэтому так любящая их:

       Но я люблю — за что, не знаю сам —
       Ее степей холодное молчанье,
       Ее лесов безбрежных колыханье,
       Разливы рек ее, подобные морям;

         ("Родина", 1841)

Смиренная простота этой души так же выражается в её любви к самым обыкновенным, порой невзрачным вещам:

       Проселочным путем люблю скакать в телеге
       И, взором медленным пронзая ночи тень,
       Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
       Дрожащие огни печальных деревень.
       Люблю дымок спаленной жнивы,
       В степи ночующий обоз
       И на холме средь желтой нивы
       Чету белеющих берез.
       С отрадой, многим незнакомой,
       Я вижу полное гумно,
       Избу, покрытую соломой,
       С резными ставнями окно;
       И в праздник, вечером росистым,
       Смотреть до полночи готов
       На пляску с топаньем и свистом
       Под говор пьяных мужичков.

            ("Родина", 1841)

Это то, о чём Тютчев напишет спустя 14 лет: 

      Эти бедные селенья,
      Эта скудная природа —
      Край родной долготерпенья,
      Край ты русского народа!

      Не поймет и не заметит
      Гордый взор иноплеменный,
      Что сквозит и тайно светит
      В наготе твоей смиренной.

      (Ф.И. Тютчев 13 августа 1855)

Лермонтов не находит в себе объяснения этой любви: "Но я люблю — за что, не знаю сам-".  Тут явная аллюзия на строки Пушкина:

       Татьяна (русская душою,
       Сама не зная почему)
       С ее холодною красою
        Любила русскую зиму,

И далее слышится отзвук родственной души на стихи Пушкина о его любви к самым прозаическим вещам родного края:

      Люблю песчаный косогор,
      Перед избушкой две рябины,
      Калитку, сломанный забор,
      На небе серенькие тучи,
      Перед гумном соломы кучи
      Да пруд под сенью ив густых,
      Раздолье уток молодых;
      Теперь мила мне балалайка
      Да пьяный топот трепака
      Перед порогом кабака.

А Ф.И. Тютчев даёт в своём стихотворении объяснение тому что сокрыто за этой невзрачной простотой и суровостью российской природы и неустроенностью быта, которые так дороги русскому:

      Удрученный ношей крестной,
      Всю тебя, земля родная,
      В рабском виде Царь небесный
      Исходил, благословляя.
 
      (Ф.И. Тютчев 13 августа 1855)

Итак, «в  наготе его смиренной» «сквозит и тайно светит»  нищета, завещанная Господом*, и Христово терпение в несении своего тяжёлого креста**, иными словами "жизнь во Христе. Об этом несении своего креста Лермантов как было уже упомянуто выше писал: «Мой   к р е с т   несу я без  роптанья».

Таким образом, Ф.И. Тютчев был одним из первых, кто пытался разгадать  тайну, которую оставили после себя Пушкин и Лермонтов. Тайну русской души не от мира сего и её необъяснимой любви к простоте русской жизни, непонятной «чуждому иноплеменному взору». 




               13. Отзвуки утраченной небесной гармонии улавливаемые душой на земле

Но на земле его душа  лишь изредка находит  отзвук утраченной небесной гармонии и видит Бога: 

        Когда волнуется желтеющая нива,
        И свежий лес шумит при звуке ветерка,
        И прячется в саду малиновая слива
        Под тенью сладостной зеленого листка;

        Когда, росой обрызганный душистой,
        Румяным вечером иль утра в час златой,
        Из-под куста мне ландыш серебристый
        Приветливо кивает головой;

        Когда студеный ключ играет по оврагу
        И, погружая мысль в какой-то смутный сон,
        Лепечет мне таинственную сагу
        Про мирный край, откуда мчится он, —

        Тогда смиряется души моей тревога,
        Тогда расходятся морщины на челе, —
        И счастье я могу постигнуть на земле,
        И в небесах я вижу Бога...

         ("Когда волнуется желтеющая нива...", 1837, поэту 23 года)

Только чистая как ангел детская душа, способная отразить в себе  образ Божий, может увидеть в небесах Бога. Ведь  подобное познётся подобным. ( «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»)  Знаменательно, что пишет он это стихотворение находясь в камере под арестом.

Его по-детски чистая душа видит не только Бога в небесах, но и Его ангелов на земле, и делится с нами этим чудесным вИдением. Вот ещё одно из самых трогательных:

       Уж за горой дремучею
       Погас вечерний луч,
       Едва струей гремучею
       Сверкает жаркий ключ;
       Сады благоуханием
       Наполнились живым,
       Тифлис объят молчанием,
       В ущельи мгла и дым.
       Летают сны-мучители
       Над грешными людьми,
       И ангелы-хранители
       Беседуют с детьми.

       ("Свиданье", 1841 за несколько месяцев до смерти поэта)

Это чудесное видение и слышанье является отблеском прежнего небесного восприятия его души, которым  поэт наделяет  своих героев:   

       Я часто ангелов видал
       И громким песням их внимал,
       Когда в багряных облаках
       Они, качаясь на крылах,
       Все вместе славили Творца,
       И не было хвалам конца.

            ("Азраил", 1831, поэту 17 лет)

Вот ещё один такой отблеск этого видения в поэме "Мцыри", где послушник, альтер эго Лермонтова  являет нам земную тень души, ищущей своего Небесного отечества.

       В то утро был небесный свод
       Так чист, что ангела полет
       Прилежный взор следить бы мог;
       Он так прозрачно был глубок,
       Так полон ровной синевой!
       Я в нем глазами и душой
       Тонул, пока полдневный зной
       Мои мечты не разогнал,
       И жаждой я томиться стал.

         ("Мцыри" 1839, поэту 25 лет)


Незадолго до своей смерти Поэт  мечтает о прежнем безмятежно райском состоянии своей  души, которое он сравнивает с блаженным сном.

      Я б хотел забыться и заснуть!

      Но не тем холодным сном могилы…
      Я б желал навеки так заснуть,
      Чтоб в груди дремали жизни силы,
      Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

      Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
      Про любовь мне сладкий голос пел,
      Надо мной чтоб вечно зеленея
      Темный дуб склонялся и шумел.

(начало июня 1841, за месяц с небольшим до смерти)

Этот сладкий голос поющий ему во сне о любви, напоминает песнь ангела, который принёс его младую душу в этот мир.  А тёмный  дуб, который склоняясь  шумит над ним,  навевает воспоминание «о блаженстве безгрешных духов   // П о д    к у щ а м и     райских   с а д о в ». Так в  последней лермонтовской мечте смутно улавливается  чудесный отзук той самой первой ангельской песни.  Свидетельство тому начало стихотворения:

         «Выхожу один я на дорогу;
         Сквозь туман кремнистый путь блестит;
         Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
         И звезда с звездою говорит.»

Если в стихотворениии «Когда волнуется желтеющая нива...» поэт в момент душевного умиротворения видит  в небесах Бога, то здесь он слушает Его вместе с пустыней  точнее пустыня его души  внимает своему Творцу.  И от этого в ней пробуждается давнее желание.


       14. Неодолимая тяга к небесному

Лермонтов имел с ранней юности неодолимую тягу к небесному, которую он очень ярко выразил в своём стихотворении "Небо и звёзды":

         Чисто вечернее небо,
         Ясны далёкие звёзды,
         Ясны, как счастье ребёнка;
         О! для чего мне нельзя и подумать:
         Звёзды, вы ясны, как счастье моё!
 
         Чем ты несчастлив?-
         Скажут мне люди.
         Тем я несчастлив,
         Добрые люди, что звёзды и небо-
         Звёзды и небо!- а я человек!...
         
         Люди друг к другу
         Зависть питают,
         Я же, напротив,
         Только завидую звёздам прекрасным,
         Только их место занять бы желал.

         («Небо и звезды», 1831, поэту 17 лет)
 
Я не знаю ни одного другого поэта, в котором было бы такое сильное желание стать  небесной звездой, «ясной как счастье ребёнка». Звёзды у поэта живые и очень похожи на ангелов, более того они находятся в радостном общении с ними. Поэтому истинное счастье для него это быть одной из них. Земное же существование тяготит поэта как и молодую душу в стихотворении "Ангел".



    15. Предвидение избранной душой трагического будущего России и вера её в Промысл Божий

Душе не от мира сего свойственно заглядывать в будущее. Это ярче всего выразилось в лермонтовском стихотворении  "Предсказание":
 
        Настанет год, России черный год,
        Когда царей корона упадет;
        Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
        И пища многих будет смерть и кровь;
        Когда детей, когда невинных жен
        Низвергнутый не защитит закон;
        Когда чума от смрадных, мертвых тел
        Начнет бродить среди печальных сел,
        Чтобы платком из хижин вызывать,
        И станет глад сей бедный край терзать;
        И зарево окрасит волны рек:
        В тот день явится мощный человек,
        И ты его узнаешь — и поймешь,
        Зачем в руке его булатный нож:
        И горе для тебя! — твой плач, твой стон
        Ему тогда покажется смешон;
        И будет все ужасно, мрачно в нем,
        Как плащ его с возвышенным челом.

        ("Предсказание" 1830, поэту 16 лет)

Такая душа глубоко верит, что всё в этом мире совершается по Примыслу Божию.  Эта вера  выразилась в словах старого солдата, рассказывающего в стихотворении Лермонтова о Бородине:

         Не будь на то Господня воля,
         Не отдали б Москвы!

Сказано на все времена.
 
Многое совершается по этому Промыслу вопреки  нашим желаниям, но всё служит только ко спасению. А тех, кто забывает  об этом, Лермонтов  предупреждает в своём стихотворении "Три пальмы" (1839). Он показывает как Господь хранит нас своим Промыслом от губительного осуществления некоторых наших желаний, которые по нашему неведению кажутся нам  такими возвышенными и благородными. В этом "восточном сказании" как в библейской притче он образно  открывает  нам, что может произойти, если Бог перестанет защищать нас от таких "благих" желаний.


      В песчаных степях аравийской земли
      Три гордые пальмы высоко росли.
      Родник между ними из почвы бесплодной,
      Журча, пробивался волною холодной,
      Хранимый под сенью зелёных листов
      От знойных лучей и летучих песков.

      И многие годы неслышно прошли...
      Но странник усталый из чуждой земли
      Пылающей грудью ко влаге студёной
      Ещё не склонялся под кущей зелёной,
      И стали уж сохнуть от знойных лучей
      Роскошные листья и звучный ручей.

      И стали три пальмы на Бога роптать:
      «На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?
      Без пользы в пустыне росли и цвели мы,
      Колеблемы вихрем и зноем палимы,
      Ничей благосклонный не радуя взор?..
      Не прав твой, о небо, святой приговор!»

      И только замолкли — в дали голубой
      Столбом уж крутился песок золотой,
      Звонков раздавались нестройные звуки,
      Пестрели коврами покрытые вьюки,
      И шёл, колыхаясь, как в море челнок,
      Верблюд за верблюдом, взрывая песок.

      Мотаясь, висели меж твёрдых горбов
      Узорные полы походных шатров,
      Их смуглые ручки порой подымали,
      И чёрные очи оттуда сверкали...
      И, стан худощавый к луке наклоня,
      Араб горячил вороного коня.

      И конь на дыбы подымался порой,
      И прыгал, как барс, пораженный стрелой;
      И белой одежды красивые складки
      По пле;чам фариса вились в беспорядке;
      И, с криком и свистом несясь по песку,
      Бросал и ловил он копьё на скаку.

      Вот к пальмам подходит, шумя, караван,
      В тени их веселый раскинулся стан.
      Кувшины звуча налилися водою,
      И, гордо кивая махровой главою,
      Приветствуют пальмы нежданных гостей,
      И щедро поит их студеный ручей.

      Но только что сумрак на землю упал,
      По корням упругим топор застучал,
      И пали без жизни питомцы столетий!
      Одежду их со;рвали малые дети,
      Изрублены были тела их потом,
      И медленно жгли их до утра огнём.

      Когда же на запад умчался туман,
      Урочный свой путь совершал караван,
      И следом печальным на почве бесплодной
      Виднелся лишь пепел седой и холодный.
      И солнце остатки сухие дожгло,
      А ветром их в степи потом разнесло.

      И ныне всё дико и пусто кругом —
      Не шепчутся листья с гремучим ключом.
      Напрасно пророка о тени он просит —
      Его лишь песок раскаленный заносит
      Да коршун хохлатый, степной нелюдим,
      Добычу терзает и щиплет над ним.

Не случайно пальмы названы в самом начале стихотворения "гордыми".  Это намекает на то, что их желанием руководила не столько любовь, сколько гордыня. И разрушительные последствия её они познали на себе. Перед тем как описать их гибель под топором Лермонтов ещё раз упоминает о их гордости:

      И, гордо кивая махровой главою,
      Приветствуют пальмы нежданных гостей,

Три пальмы являются в этой притче символом тела, души и духа, проникнутых духом гордости;  или образом нашего Самомнения, Гордости и Тщеславия, которые Господь стремится истребить в нас, когда они возрастая в нас как Пальмы доходят до ропота на Него.



        16. Земная судьба такой души близка судьбе пророка

Такая душа имеет на земле судьбу близкую судьбе пророка. Непонимание людей, их презрение и преследование сопутствует ей. Это очень выразитльно показано в стихотворении Лермонтова  "Пророк":


        С тех пор как вечный судия
        Мне дал всеведенье пророка,
        В очах людей читаю я
        Страницы злобы и порока.

        Провозглашать я стал любви
        И правды чистые ученья —
        В меня все ближние мои
        Бросали бешено каменья.

        Посыпал пеплом я главу,
        Из городов бежал я нищий,
        И вот в пустыне я живу,
        Как птицы, даром божьей пищи.

        Завет предвечного храня,
        Мне тварь покорна там земная.
        И звезды слушают меня,
        Лучами радостно играя.

        Когда же через шумный град
        Я пробираюсь торопливо,
        То старцы детям говорят
        С улыбкою самолюбивой:

        «Смотрите: вот пример для вас!
        Он горд был, не ужился с нами:
        Глупец, хотел уверить нас,
        Что бог гласит его устами!

        Смотрите ж, дети, на него:
        Как он угрюм, и худ, и бледен!
        Смотрите, как он наг и беден,
        Как презирают все его!»

         ("Пророк", 1841, незадолго до  трагического ухода, поэту неполные 28 лет)

В этом стихотворении душа снова вспоминает своё жилище света, и радостно поёт:

        И звезды слушают меня,
        Лучами радостно играя.
 

А власть предержащим как грозный ангел она напоминает о "суде Божием", то есть о Страшном суде:

         Вы, жадною толпой стоящие у трона,
         Свободы, Гения и Славы палачи!
         Таитесь вы под сению закона,
         Пред вами суд и правда — всё молчи!..

         Но есть и Божий суд, наперсники разврата!
         Есть грозный суд: он ждет;
         Он не доступен звону злата,
         И мысли и дела он знает наперед.

             ("Смерть поэта", 1837)


Только ли царский трон подразумевает здесь Лермонтов? Не относятся ли это обличение и к тем власть имущим всех времён, которые забыли о Боге и алчною толпой стоят у трона порока, о котором писал Н.М. Карамзин:

         Есть гроб, бессмертье, Божество!
         Я мыслил, видя трон порока.

Или у "трона Сатаны", о котором писал евангелист Иоанн в своём Откровении?

Несомненно это сказано пророчески в более широком смысле, который выходит за рамки эпохи, в которой жил Лермонтов. Косвенным доказательством этого служит и то, что  "надменных потомков" Лермонтов называет "наперстниками разврата". То есть это люди в широком смысле стоящие у трона зла и возлежащие на груди разврата.

И обличение

         Свободы, Гения и Славы палачи!
 
если внимательно присмотреться относится к разным эпохам, к которые зло наиболее жестоко проявило себя. Не случайно все три слова написаны с большой буквы.
 
Ещё раз подтверждает то, что речь в этом стихотворении идёт не о призыве к народному бунту, а  о Страшном суде стихотворение , написанное Лермонтовым семью годами раньше:

       Когда последняя труба
       Разрежет звуком синий свод;
       Когда откроются гроба
       И прах свой прежний вид возьмет;
       Когда появятся весы
       И их подымет судия…
       Не встанут у тебя власы?
       Не задрожит рука твоя?..

    ("30 июля. (Париж)",  1830)



    17. Предвидение избранной душой трагического конца своего земного существования

Поделившись с нами своей сокровенной мечтой в стихотворении «Выхожу один я на дорогу",  поэт  в другом стихотворении, написанном в этом же году, предсказывает и трагический конец своего земного бытия, который последует вскоре:

         «В полдневный жар в долине Дагестана
        С свинцом в груди лежал недвижим я;
        Глубокая еще дымилась рана,
        По капле кровь точилася моя.»

         ("Сон", 1841, незадолго до трагического ухода, поэту неполные 27 лет)
Это одно из самых печальных стихотворений в мировой поэзии.

 

     18. «Херувимское»*  вИденье и слышанье Бога, оставленное душой не от мира сего на земле

Душа Лермонтова покинула этот мир и вернулась «в жилище света», оставив нам своё  чудесное поистине «херувимское»*  вИденье и слышанье горнего мира как чудесную ветвь из райских садов. Она для всех душ не от мира сего священно как ветвь Иерусалима, которую воспел поэт:

        Поведай: набожной рукою
        Кто в этот край тебя занёс?
        Грустил он часто над тобою?
        Хранишь ты след горючих слёз?

        Иль, божьей рати лучший воин,
        Он был с безоблачным челом,
        Как ты, всегда небес достоин
        Перед людьми и божеством?..

        Заботой тайною хранима
        Перед иконой золотой,
        Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
        Святыни верный часовой!

        Прозрачный сумрак, луч лампады,
        Кивот и крест, символ святой...
        Всё полно мира и отрады
        Вокруг тебя и над тобой.

        ("Ветка Палестины" 1837)

Лермонтов  в этом мире был странник и воин и в этом стихотворении он открыл перед нами два своих идеала: глубоко набожного  странника (паломника в Святую землю) и Божьего рыцаря, которыми восхищалась его душа на земле.
Райская ветвь, которую он принёс на землю как странник, воин и поэт хранит след его горячих слёз и черты его небесного достоинства.


       19. Молитвенное общение душ не от мира сего

"Да, он должен быть в том Раю, о котором он пел.

 Он пел о блаженстве безгрешных духов
 Под кущами райских садов.
 О боге великом он пел, и хвала
 Его непритворна была. "

Так сказал Блок о Врубеле, но в ещё большей степени эти слова относятся и к Лермонтову.

И мы на святой Литургии «Иже херувимы* тайно образующе, и животворящей Троице трисвятую песнь припевающе»» («Таинственно уподобляясь   херувимам,  воспевающим Животворящей Троице Трисвятую песнь»), молимся о душе этого таинственного странника!

А он молится о нас. «Бог же не есть Бог мёртвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лк 20:38).

Об искренности и пламеннности его молитв можно судить по той молитве, которую он написал сидя под арестом в одиночной камере. В ней он обращается  к Царице Небесной, которая "честнее херувимов и славнее серафимов":

              Я, Матерь Божия, ныне с молитвою
              Пред твоим образом, ярким сиянием,
              Не о спасении, не перед битвою,
              Не с благодарностью иль покаянием,

              Не за свою молю душу пустынную,
              За душу странника в свете безродного, —
              Но я вручить хочу деву невинную
              Теплой заступнице мира холодного.

              Окружи счастием душу достойную,
              Дай ей сопутников, полных внимания,
              Молодость светлую, старость покойную,
              Сердцу незлобному мир упования.

              Срок ли приблизится часу прощальному
              В утро ли шумное, в ночь ли безгласную —
              Ты восприять пошли к ложу печальному
              Лучшего ангела душу прекрасную.

              («Молитва», февраль 1837)

Об исцеляющей силе молитвы, возвращающей нас в  первозданное состояние, Лермонтов по-детски  просто сказал в стихотворении «Молитва» (1839):

      «В минуту жизни трудную
      Теснится ль в сердце грусть,
      Одну молитву чудную
      Твержу я наизусть.

      Есть сила благодатная
      В созвучьи слов живых,
      И дышит непонятная,
      Святая прелесть в них.

      С души как бремя скатится,
      Сомненье далеко —»

Так  же как в стихотворении «Ангел» мы не слышим слов этой молитвы, она остаётся для нас такой же  неразгаданной  Тайной  как и  песня ангела. И так же как там явно слышится песня здесь явно слышится молитва. Во втором и четвёртом стихе улавливается сквозь словеную ткань произносимое в молитве имя "Исус". В ней как и в песне царит та же вера, искренность, простота и гармония, но при этом к ним добавляются и благодатные слёзы.

      «И верится, и плачется,
      И так легко, легко…»
       (1839)

В этих благодатных по детски ясных слезах, льющихся как небесная песня ангела, человек возврвщается  к своей  первозданной чистоте.


                20. "Незабудка" М.Ю Лермонтова


Как  можем мы забыть Лермонтова? Ведь он как его гибнущий рыцарь, понимающий что минуты  его сочтены, бросает нам Незабудку своей поэзии и кричит нам вместе с ним: «Прости, не позабудь меня!»

     У влаги ручейка холодной,
     Под тенью липовых ветвей,
     Не опасаясь злых очей,
     Однажды рыцарь благородный
     Сидел с любезною своей...
     Тихонько ручкой молодою
     Она красавца обняла.
     Полна невинной простотою,
     Беседа мирная текла.
     «Друг, не клянися мне напрасно, —
     Сказала дева, — верю я:
     Ясна, чиста любовь твоя,
     Как эта звонкая струя,
     Как этот свод над нами ясный,
     Но как она в тебе сильна,
     Ещё не знаю. Посмотри-ка,
     Там рдеет пышная гвоздика,
     Но нет: гвоздика не нужна.
     Подалее, как ты унылый,
     Чуть виден голубой цветок...
     Сорви же мне его, мой милый:
     Он для любви не так далек!»
     Вскочил мой рыцарь, восхищенный
     Её душевной простотой;
     Через ручей прыгнув, стрелой
     Летит он цветик драгоценный
     Сорвать поспешною рукой...
     Уж близко цель его стремленья,
     Как вдруг под ним (ужасный вид)
     Земля неверная дрожит,
     Он вязнет, нет ему спасенья!..
     Взор кинув, полный весь огня,
     Своей красавице безгласной,
     «Прости, не позабудь меня!» —
     Воскликнул юноша несчастный;
     И мигом пагубный цветок
     Схватил рукою безнадежной
     И сердца пылкого в залог
     Его он кинул деве нежной.
     Цветок печальный с этих пор
     Любови дорог; сердце бьётся,
     Когда его приметит взор, —
     Он незабудкою зовётся.
     В местах сырых, вблизи болот,
     Как бы страшась прикосновенья,
     Он ищет там уединенья,
     И цветом неба он цветёт,
     Где смерти нет и нет забвенья...


                Заключение

Так поэзия Михаила Лермонтова таинственно открывает нам, что душа человеческая создана  не для мира сего, а для «жилища света», для «звуков сладких <небесных> и молитв». Что на пути к своему небесному предназначению её ожидают многие испытания, преодолеть которые ей помогает детская простота, вера, надежда, чистота, искренность и любовь.  Поэтому нужно как зеницу ока  хранить в себе внутреннего младенца, своего сердечного херувима, с которым  «бегущая комета»  «спешит поменяться улыбкой ласковой привета».  Иначе человека может постичь участь «печального Демона, духа изгнанья», не сохранившего в себе первозданной детской простоты и непосредственности.  Тех же, кто её потерял как и он, Лермонтов предупреждает: 

     Не воскресив в себе душевной чистоты
     Ты не найдёшь потерянный свой рай!

       ("Демон", 1831)

У человека в отличие от Демона есть надежда на на это воскресение.

Мотив детской чистоты пронизывает почти  все произведения Лермонтова. Он присутствует даже во внешнем облике Печорина "В его улыбке было что-то детское" и в его душевном состоянии, с которого начинаются его "Записки":  "Воздух чист и свеж как поцелуй ребёнка". Тем самым Лермонтов словно хочет сказать: Эта детская чистота спасительна для человека. Она рядом. Дыши только ею и спасёшься!   

Что бывает с великой душой, утратившей свою чистоту  и забывшей о своём высоком предназначении,  Лермонтов гениально показал в психологическом романе "Герой нашего времени". Вот её исповедь:

"Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне  н а з н а ч е н и е   в ы с о к о е,  потому что я чувствую  в  д у ш е   м о е й   силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки   п ы л   б л а г о р о д н ы х   с т р е м л е н и й  — лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления... Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья — и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает... остается удвоенный голод и отчаяние!"

Как в юношеском стихотворении Лермонтова:

        Тогда мы видим, что пуста
        Была златая чаша,
        Что в ней напиток был — мечта,
        И что она — не наша!

        ("Чаша жизни", 1831)


С горькой иронией Лермонтов пишет в предисловии к роману с большой буквы три слова: "Герой Нашего Времени". Показывая тем самым что на самом деле это антигерой во времени, которое, увлёкшись сиюминутным, тоже перестало быть героическим.  Главная мысль романа выкристаллизовывается в дневнике Печорина: Не утратьте подобно Герою Нашего Времени в погоне за "приманками страстей пустых и неблагодарных"  "лучший свет жизни" - "пыл   благородных  стремлений".  Этот неутраченный "пыл" во всей своей восхитительной красоте и величии выражается в Поэзии Лерморнова. Она-то и являет нам истинного Героя, душа которого не от мира сего.

Лермонтов в своём романе показывает насколько разрушительной "печоринская душа" может быть для окружающих и для самой себя даже если она не желает никому зла. Это один из первых реалистических героев, в котором смутно проявляются черты ницшеанского типа личности в их негативном развитии. Этот роман по сути своей антиницшеанский. В нём выразилось пророческое предвидение антихристианского духа будущего времени. Его эгоцентризм и холодный эгоизм, страдающий сам от себя.  А в поэмах и стихах Лермонтова раскрывается борьба с ним и преодоление душою этого демона будущего.

Беспощадный самоанализ печоринской души и история его жизни является пророческим предупреждением для всякой души. А великая божественная Мистерия, отрывающаяся в поэзии Лермонтова, служит живым напоминаним о небесном предназначении её.

Итак, отличительное свойство поэзии Лермонтова заключается в том, что его романтизм одухотворён божественным идеалом, воспетым по-детски искренно и вдохновенно. Этот Идеал побеждает в поэзии Лермонтова все остальные ложные идеалы и кумиры.

Лермонтов оставил  в своём творчестве чудесное зеркало, заглянув в которое, всякая душа не от мира сего может увидеть себя. Посмотрите и убедитесь сами.
 


                Эпилог

Многие произведения Лермонтова не сохранились,  а есть и такие, которые  приписываются М. Ю. Лермонтову, но его авторство доподлинно не установлено. Одним из таких призведений является стихотворение «Христос Воскресе!» Оно было впервые опубликовано 13 апреля 1840 года  в «Литературной газете» под заглавием «Христос Воскресе!» и с  подписью «Л.» В архиве  Е. П. Ростопчиной сохранилась также копия этого стихотворения  с указанием под текстом: «Лермонтов»

        Христос Воскресе!

        Таинственно в безмолвии ночном
        Священной меди звуки раздаются –
        О! эти звуки прямо в душу льются
        И говорят с душой о неземном.

        Христианин, проснись хоть на мгновенье
        От суеты земного бытия –
        Спеши во храм, пусть в сладком умиленье
        Затеплится мольбой душа твоя.

        Но за порог таинственного храма
        Без теплой веры в сердце не входи –
        И не сжигай святого фимиама,
        Когда нет жертвы в пламенной груди.

        Нам на земле один путеводитель –
        Святая вера; яркою звездой
        Ее зажег над миром Искупитель –
        И озарил к спасенью путь земной.

        Иди по нем с надеждой и любовью,
        Не уклоняясь тяжкого креста;
        Он освящен мучением и кровью
        За грешный мир страдавшего Христа.

        Кто без слезы святого умиленья,
        Без трепета, с холодною душой
        Коснется тайн священных искупленья,
        Запечатленных кровию святой;

        Кто в этот день живых воспоминаний
        В душе своей восторга не найдет,
        Не заглушит в груди земных страданий,
        Руки врага с улыбкой не сожмет, –

        Тот с печатью отверженья
        На бледнеющем челе –
        Недостоин искупленья
        В небесах и на земле!

        Минувшее открылось предо мною.
        Его проник могучий взор души –
        И вот оно картиною живою
        Рисуется в тиши.

        В страшный миг часа девятого
        Вижу я среди креста
        Иудеями распятого
        Искупителя Христа –

        Все чело облито кровию
        От тернового венца.
        Взор сиял святой любовию,
        Божеством – черты лица.

        Вижу знаменье ужасное –
        Завес в храме раздрался...
        Потемнело солнце ясное –
        Потемнели небеса.

        Вижу тьму, весь мир объявшую.
        Слышу страшный треск громов –
        Грудь земли затрепетавшую
        И восставших из гробов!

        И в трепете, страхом невольным объятый,
        Коварный Израиль, внимая громам.
        Воскликнул: воистину нами распятый
        Был вечный сын Бога, обещанный нам!

        Но все ж не утихла в нем мощная злоба...
        Вот снято пречистое тело с креста
        И в гробе сокрыто – и на ночь вкруг гроба
        Поставлена стража врагами Христа.

        Вновь покрыл мрак землю хладную,
        Стража третью ночь не спит
        И с надеждою отрадною
        Гроб безсмертного хранит.

        Вот и полночь приближается.
        Вдруг глубокий мрак исчез –
        Ярче солнца озаряется
        Гроб сиянием небес.

        И Спаситель наш Божественный
        Весь в лучах над ним восстал –
        Славой Божией торжественной
        И безсмертьем он сиял.

        И в этот миг раздался хор нетленных,
        Хор светлых ангелов с небес –
        Он возгласил над миром искупленным:
        Христос Воскрес! Христос Воскрес!

        Оледеневшая от страха,
        Внимая голосу небес.
        Упала стража – и средь праха,
        Воскликнула: воистину Воскрес!

        Так совершилась тайна искупленья –
        И гордый враг небес низвержен в прах,
        И снова для преступного творенья
        Доступна жизнь – и вечность в небесах.

        <1840>

Это стихотворение звучит для нас как приветствие  и напутствие Михаила Лермонтова из иного мира. В нём так же выражено ангельское видение и слышание Божией Славы.


---------

                Примечания

  Разъяснение  некоторых понятий, упоминающихся в статье.

* Херувимы наряду с серафимами являются самыми близкими к Богу ангелами. Они образуют второй ангельский чин после серафимов. Херувимы «многоочитые»  то есть исполеннные очей. В Ветхом Завете о Боге часто говорится как о — «Сидящем на херувимах».  После изгнания первых людей из Эдема, путь в него заградил херувим с  огенным  мечом. А над Скинией были изваяны два крылатые херувима.

* В Херувимской песне, исполняемой на литургии,  Святая Церковь призывает нас таинственно уподобившись херувимам и отрешившись от всего земного,  воздать хвалу Творцу. Она звучит словно  песня ангелов и напоминает нам о небесной гармонии, которая царит на небесах (Песнь лермонтовского ангела связана с ней по смыслу.)

* «“Мир сей” - это система ценностей и отношений, основанных на отвержении или игнорировании Бога. Это мир, в котором люди живут чем угодно, кроме любви Божией. Мир, в котором они ставят себе ложные цели и руководствуются ложными ценностями. Святой Апостол Иоанн характеризует мир сей так: “Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего” (1Иоан.2:15,16). Мир сосредоточен на поисках удовольствия (похоть плоти), обладания вещами и богатствами (похоть очей) и социального статуса, престижа (гордость житейская).»  (Сергей Худиев)

В своей первосвященнической молитве Отцу Иисус Христос дважды говорит о своих учениках и последователях  «мир возненавидел их, потому что они не от мира, как и Я не от мира»  (Ин. 17: 14) «Они не от мира, как и Я не от мира» (Ин. 17: 16).
А душа не от мира сего потому что родина её Царство Небесное, о котором Ииисус Христос сказал: "Царство моё не от мира сего" (Ин 18:36).


* Это стихотворение противостоит другому, написанному, по видиму ранее,в котором несмотря на праздник Лермонтов не мог преодолеть печаль.

     Христос Воскресе

     Умолкнул стон, и цепи сокрушились
     Святою кровию Христа,
     И ветви мира распустились
     На древе честнаго Креста.
     Христос воскрес! Природа вся ликует
     И славит Господа чудес,
     Невольно радостью волнует
     Святая песнь — Христос Воскрес!
     Христос воскрес! в восторге повторяет
     Богач с убогим наравне,
     И все друг друга обнимают,
     Лишь грустно мне — лишь грустно мне.
     Лишь я угрюм в час общего веселья:
     Кого люблю, тех нет со мной,
     И светлый праздник Воскресенья
     Я встретил с грустною слезой.

     <1829–1830 ?; 1840–1841 ?>

Поэтому, испытав это на своём опыте поэт пишет:

       Кто в этот день живых воспоминаний
        В душе своей восторга не найдет,
        Не заглушит в груди земных страданий,
        Руки врага с улыбкой не сожмет, –

        Тот с печатью отверженья
        На бледнеющем челе –
        Недостоин искупленья
        В небесах и на земле!


Ни одного поэта не занимала так его собственная душа как Лермонтова. Его интереовали не просто её чувства, а она сама как таковая, тайна её прихода на землю,  её небесное родство, трагедия её земного существования и её будущее на небесах.

Этот интерес к своей душе дал даже в своё время  повод  Вл. С. Соловьёву упрекнуть поэзию Лермонтова в эгоцентризме: "Первая, и основная, особенность лермонтовского гения — страшная напряженность и сосредоточенность мысли на себе, на своем «Я», страшная сила личного чувства." (Вл. С. Соловьёв, Лермонтов)

(Многоие святые были  сосредоточены не менее Лермонтова  на своей душе.) 

          Душа грустит о небесах,
          Она нездешних нив жилица.
          Люблю, когда на деревах
          Огонь зеленый шевелится.
               
          (Сергей Есенин,1919)

               Цитируемая литература

И. Эйгес  "Музыка в жизни и твочестве Лермонтова  (Эйгес И. Музыка в жизни и творчестве Лермонтова // М. Ю. Лермонтов / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — М.: Изд-во АН СССР, 1948. — Кн. II.




                Глава вторая
                Душа в поэзии Ф. И. Тютчева

                Предисловие

Ф. И. Тютчев как и М.Ю. Лермонтов  был  поэтом души. Его творчество обращено к самым глубоким и сокровенным переживаниям человека: любви, одиночеству, тревоге, сочувствию, надежде и внутренним противоречиям.

Особое место в наследии поэта занимают семь стихотворений, в которых он непосредственно обращается к теме души, стремясь постичь её таинственный и противоречивый мир, её вечную загадку. Этими стихотворениями являются «Silentium!» (1830), «Душа моя — Элизиум теней» (1836),  «О чем ты воешь, ветр ночной?» (1830), «Святая ночь на небосклон взошла» (конец 1840-х), «Певучесть есть в морских волнах» (1865), «Душа хотела б быть звездой» (1828-1830) и «О вещая душа моя!» (1855).

             1. «Silentium!» (1830) Призыв к молчаливой самоуглубленности

В первом из этих стихотворений содержится  призыв к  самоуглубленной жизни:

    Молчи, скрывайся и таи
    И чувства и мечты свои –
    Пускай в   д у ш е в н о й   глубине
    Встают и заходят оне
    Безмолвно, как звезды в ночи, –
    Любуйся ими – и молчи.

    Как сердцу высказать себя?
    Другому как понять тебя?
    Поймет ли он, чем ты живешь?
    Мысль изреченная есть ложь —
    Взрывая, возмутишь ключи,
    Питайся ими — и молчи…

    Лишь жить в себе самом умей –
    Есть целый мир в  д у ш е  твоей
    Таинственно-волшебных дум;
    Их оглушит наружный шум,
    Дневные разгонят лучи, –
    Внимай их пенью – и молчи!..

    («Silentium!» , 1830)

Романтический мир душевных мечтаний и переживаний поэт уподобляет звёздам, появляющимся на ночном небосводе. Они для него являются абсолютной ценностью, не нуждающийся в слове, выражающем их. Да оно и не может их выразить, считает он. Более того «взрывая» душевные «ключи» словом, можно только их замутить. Эти внутреннии мечты, недоступные никому, кроме самой души, как некие божества образуют внутренний её пантеон, а она является их зачарованной жрицей созерцающей, слушающей их. 


                2. «Душа моя — Элизиум теней»

Во втором стихотворении Тютчев  уподобляет свою душу подземному античному Элизиуму, в котором пребывают блаженные души, "призраки минувших, лучших дней". В этом произведении душа прежде всего хранительница её святых воспоминаний:

     Д у ш а  моя — Элизиум теней,
     Теней безмолвных, светлых и прекрасных,
     Ни помыслам годины буйной сей,
     Ни радостям, ни горю не причастных.

     Душа моя, Элизиум теней,
     Что общего меж жизнью и тобою!
     Меж вами, призраки минувших, лучших дней,
     И сей бесчувственной толпою?..

           (1830)




           3. Контраст тёмной и светлой стороны души

Однако душа у Тютчева не только обладательница "таинственно-волшебных дум" и Элизиум  её святых воспоминаний. Она нечто неизмримо большее. Она целая бездна, в которой  поэт видет тёмную ночную сторону, тяготеющую к хаосу и светлую дневную, ярко сияющую как невидимая звёзда при свете солнца. Ведь душа тоже невидима.

Тёмная сторона души открывается в стихотворении   "О чем ты воешь, ветр ночной?"

     О чем ты воешь, ветр ночной?
     О чем так сетуешь безумно?..
     Что значит странный голос твой,
     То глухо жалобный, то шумно?
     Понятным сердцу языком
     Твердишь о непонятной муке —
     И роешь и взрываешь в нем
     Порой неистовые звуки!..
     О! страшных песен сих не пой!
     Про древний хаос, про родимый
     Как жадно мир  д у ш и  ночной
     Внимает повести любимой!
     Из смертной рвется он груди,
     Он с беспредельным жаждет слиться!..
     О! бурь заснувших не буди —
     Под ними хаос шевелится!..

     (Начало 1830-х годов)

Один на один с этой ночной бездной душа предстаёт в стихотворении «Святая ночь на небосклон взошла» (конец 1840-х):


    Святая ночь на небосклон взошла,
    И день отрадный, день любезный,
    Как золотой покров, она свила,
    Покров, накинутый над бездной.
    И, как виденье, внешний мир ушел…
    И человек, как сирота бездомный,
    Стоит теперь и немощен и гол,
    Лицом к лицу пред пропастию темной.

    На самого себя покинут он —
    Упразднен ум, и мысль осиротела —
    В  д у ш е  своей, как в бездне, погружен,
    И нет извне опоры, ни предела…
    И чудится давно минувшим сном
    Ему теперь все светлое, живое…
    И в чуждом, неразгаданном ночном
    Он узнает наследье родовое.


Душа видит в этой космической безде саму себя, не заполненную любовью к Богу. В "наследье родовом" угадывается  первородный грех, отделивший человека от его Создателя. До этого душа жила обманчивым "золотым покровом" дневного бытия, который ушёл от неё как видение. И после его ухода словно на пороге иного бытия  осталась лишь эта тёмная бездна, которую Тютчев так обострённо чувствует:

    Упразднен ум, и мысль осиротела —
    В  д у ш е  своей, как в бездне, погружен,
    И нет извне опоры, ни предела…

Эта тёмная сторона души отчуждает человека не только от Бога, но и от гармонии всего мирозданья, созданного им, как это видно в стихотворении «Певучесть есть в морских волнах» (1865):

     Певучесть есть в морских волнах,
     Гармония в стихийных спорах,
     И стройный мусикийский шорох
     Струится в зыбких камышах.
    
     Невозмутимый строй во всем,
     Созвучье полное в природе, —
     Лишь в нашей призрачной свободе
     Разлад мы с нею сознаем.
    
     Откуда, как разлад возник?
     И отчего же в общем хоре
     Д у ш а   не то поет, что, море,
     И ропщет мыслящий тростник?
   
     И от земли до крайних звезд
     Всё безответен и поныне
     Глас вопиющего в пустыне,
     Д у ш и  отчаянной протест?   


Однако в этой душе, так обострённо чувствующей свой  разлад с Богом и с гармоничным строем природы, живёт тоска о божественном свете и гармонии, поэтому она интуитивно не хотела бы быть одинокой звездой в этой бездне мрака, а желала бы сиять вместе с другими звёздамии при солнечном свете:

   Д у ш а  хотела б быть звездой,
   Но не тогда, как с неба полуночи
   Сии светила, как живые очи,
   Глядят на сонный мир земной, —

   Но днем, когда, сокрытые как дымом
   Палящих солнечных лучей,
   Они, как божества, горят светлей
   В эфире чистом и незримом.

      («Д у ш а  хотела б быть звездой»*, 1828—1830)

Здесь речь идёт не столько об астрономических телах, сколько о духовных явлениях, где звёзды это души, которые светят ещё ярче при свете пребывающего с ними Бога, сияющего как вечное Солнце.



4. "Душа готова, как Мария, К ногам Христа навек прильнуть».

В стихотворении "О вещая душа моя!"  (1855) душа в поэзии Тютчева делает свой судьбоностный выбор. Она оставляет свои таинственно-волшебные думы, не хочет быть  Элизиумом теней, "ни радостям, ни горю не причастных", её не влечёт больше "древний хаос родимый". Может быть всё это и осталось в ней, но потеряло свою  былую значимость.

В этом стихотворении  уже "вещая душа", то есть ведующая истину, но ещё подверженная страстям уподобляется Марии, из которой Господь изгнал  семь бесов, и которая "готова" "К ногам Христа навек прильнуть":

    О вещая  д у ш а  моя!
    О, сердце, полное тревоги,
    О, как ты бьешься на пороге
    Как бы двойного бытия!..

    Так ты – жилица двух миров,
    Твой день – болезненный и страстный,
    Твой сон – пророчески-неясный,
    Как откровение духов…

    Пускай страдальческую грудь
    Волнуют страсти роковые –
    Д у ш а  готова, как Мария,
    К ногам Христа навек прильнуть.

   ("О вещая душа моя!" 1855)

Христос в этом стихотворени как солнце, а душа поэта как звезда рядом с ним, та самая дневная звезда, которой хотел стать Ф.И. Тютчев.


---------

            Примечания

* Это стихотворнение перекликается с лермонтовским, хотя они были созданы независимо друг от друга:

          Люди друг к другу
         Зависть питают,
         Я же, напротив,
         Только завидую звёздам прекрасным,
         Только их место занять бы желал.

         («Небо и звезды», 1831)

Разница лишь в том, что Лермонтов хотел бы стать ночной звездой, а Тютчев дневной.




                Глава третья

               Душа в поэзии Марины Цветаевой

Как и у Лермонтова тема души с самой юности стала центральной в поэзии Марины Цветаевой:

      Солнцем жилки налиты — не кровью —
      На руке, коричневой уже.
      Я одна с моей большой любовью
      К собственной моей душе.

Любовью и вниманием к своей душе пронизано всё её творчество.

Урок бессмертия души Марина Цветаева получила ещё в детстве от умирающего юноши:
«Помню, в раннем детстве, на Ривьере, умирающий от туберкулеза восемнадцатилетний немец Рёвер. <...>

Помню, по вечерам, привлеченный своей германской музыкой и моей русской матерью — мать не женски владела роялем! — под своего священного Баха, в темнеющей итальянской комнате, где окна как двери — он учил нас с Асей [Сестрой (примеч. М. Цветаевой).] бессмертию души.

Кусочек бумаги над керосиновой лампой: бумага съеживается, истлевает, рука придерживающая — отпускает и… — “Die Seele fliegt!” [“Душа улетает!” (нем.).]
Улетел кусочек бумаги! В потолок улетел, который, конечно, раздается, чтобы пропустить душу в небо!» («Выдержки из дневника 1919 г.»).

На всём протяжении её творческого пути  душа Марины Цветаевой находится в трагическим противоречии с этим миром. Противопоставляя свою душу  обществу, утратившему духовные ценности, она сравнивает её и с душой Савонаролы:
 
       — Саванароловой сестра —
       Душа, достойная костра!

(Савонарола — в истории фигура «пророка», противостоящего развращённому обществу и погибающего от него).

Среди людей, прикованных к  материальному,  её душа как  шестикрылый серафим, взмывающий ввысь:
 

      «Выше! Выше! Лови — лётчицу!

        <...>

      Шестикрылая, ра — душная,
      Между мнимыми — ниц! — сущая,
      Не задушена вашими тушами
      Ду — ша!»


Её священное призвание - «Полыхание крыл — в скинии!»

В стихах Цветаевой душа часто проступает сквозь внешний облик, как цветок в очертаниях вазы.

При этом душевные и внешнии  черты поэта часто контрастируют  друг с другом, входят в противоречие, что значительно усиливает драматичное напряжение:

        «Сколько тёмной и грозной тоски
        В голове моей светловолосой.»

(Контраст тёмного и светлого в психике и внешности.)

         «Шалость — жизнь мне, имя — шалость.
        Смейся, кто не глуп!»
        И не видели усталость
        Побледневших губ.»

(Контраст детской шалости в поведении  и усталости побледневших губ.)

        «Тающая легче снега,
        Я была — как сталь».

(Контраст внешней нежности и внутренней твёрдости. Или наоброт?)

        За всю мою безудержную нежность
        И слишком гордый вид,

(Контраст внешней гордости и внутренней нежности.)



   3. "Вы, идущие мимо меня..."

Драматизм цветаевской души в этом мире раскрывается главным образом в сюжетном контексте.   

Первый из них это общество любимых ею людей, которые предпочитают ей других:

        Вы, идущие мимо меня
        К не моим и сомнительным чарам, —
        Если б знали вы, сколько огня,
        Сколько жизни, растраченной даром,

        И какой героический пыл
        На случайную тень и на шорох…
        — И как сердце мне испепелил
        Этот даром истраченный порох.

        О летящие в ночь поезда,
        Уносящие сон на вокзале…
        Впрочем, знаю я, что и тогда
        Не узнали бы вы — если б знали —

        Почему мои речи резки
        В вечном дыме моей папиросы, —
        Сколько тёмной и грозной тоски
        В голове моей светловолосой.

        (17 мая 1913)

Собственно душевным портретом в этом стихотворении являются стихи:

        — И как сердце мне испепелил
        Этот даром истраченный порох.

                <...>
        Почему мои речи резки
        В вечном дыме моей папиросы, —
        Сколько тёмной и грозной тоски
        В голове моей светловолосой.

Всё остальное в стихотворении обрамляет этот душевный портрет: и безразлично проходящие мимо неё люди, которых она явно или тайно любила, и уносящиеся на поездах родные и близкие, так и не сумевшие понять, сколько боли они причинили ей своим равнодушием... Это сюжетное обрамление и придаёт портрету Цветаевой трагическую глубину. В первый и, кажется, в последний раз в цветаевском портрете явлен образ её страдающего женского сердца, которое "испепелил // Этот даром истраченный порох".
 

    4. «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»

В стихотворении «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…», написанном тремя годами позже, Марина Цветаева не может смириться с этой несправедливостью и готова вступить в смертельный поединок со всем миром, чтобы отвоевать своего возлюбленного у всех и вся. В этой борьбе раскрывается её очередной душевный портрет поистине шекспировского размаха:


    Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
    Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,
    Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,
    Оттого что я тебе спою — как никто другой.

    Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
    У всех золотых знамен, у всех мечей,
    Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —
    Оттого что в земной ночи я вернее пса.

    Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,
    Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,
    И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —
    У того, с которым Иаков стоял в ночи.

    Но пока тебе не скрещу на груди персты —
    О проклятие! — у тебя остаешься — ты:
    Два крыла твои, нацеленные в эфир, —
    Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир!

       (15 августа 1916)

В этом стихотоврении цветаевский  автопортрет возникает  на фоне загадочного леса, который  является её «колыбелью» и «могилой». Тем самым она изящно подчёркивает свою родственную связь с природой. Портрет дан в движении, в яростной борьбе Цветаевой за свою любовь,  в которой она никому не хочет уступать. Это самый максималистский из всех поэтических портретов... Марина Цветаева предстаёт в нём во всём своём безудержном темпераменте, причём не только как влюблённая женщина, но и как поэт:

    "Оттого что я тебе спою — как никто другой".

...Поэт не от мира сего:

     "Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой".

Этот образ поражает непреклонной верой во всепобеждающую силу своей любви:

    Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
    У всех золотых знамен, у всех мечей...



           5. «Уж сколько их упало в эту бездну»...

Третий образ души  явлен на фоне предстоящего ухода, представившегося ей. Стихотворение начинается с величественной картины неминуемого конца земного существования в образе бездны, разверстой вдали, которая ожидает каждого:

        Уж сколько их упало в эту бездну,
        Разверстую вдали!

Затем это вселенское „memento more“ приобретает глубоко личный смысл:

        Настанет день, когда и я исчезну
        С поверхности земли.
 
        Застынет всё, что пело и боролось,
        Сияло и рвалось.
        И зелень глаз моих, и нежный голос,
        И золото волос.

        И будет жизнь с её насущным хлебом,
        С забывчивостью дня.
        И будет всё — как будто бы под небом
        И не было меня!

        Изменчивой, как дети, в каждой мине,
        И так недолго злой,
        Любившей час, когда дрова в камине
        Становятся золой.

        Виолончель и кавалькады в чаще,
        И колокол в селе…
        — Меня, такой живой и настоящей
        На ласковой земле!

        — К вам всем — что мне, ни в чём не знавшей меры,
        Чужие и свои?! —
        Я обращаюсь с требованьем веры                <в искренность чувств и поэзии>
        И с просьбой о любви.

        И день и ночь, и письменно и устно:
        За правду да и нет,
        За то, что мне так часто — слишком грустно
        И только двадцать лет,

        За то, что мне — прямая неизбежность —
        Прощение обид,
        За всю мою безудержную нежность
        И слишком гордый вид,

        За быстроту стремительных событий,
        За правду, за игру…
        — Послушайте! — Ещё меня любите
        За то, что я умру.

        (8 декабря 1913)
 
В этом стихотворении раскрывается самый тонкий и глубокий «земной» автопортрет Цветаевой во всех его внешних и душевных ньюансах:

        Застынет всё, что пело и боролось,
        Сияло и рвалось.
        И зелень глаз моих, и нежный голос,
        И золото волос.

                <...>

        Изменчивой, как дети, в каждой мине,
        И так недолго злой,

                <...>

        — К вам всем — что мне, ни в чём не знавшей меры,
        Чужие и свои?! —

                <...>

        За то, что мне так часто — слишком грустно
        И только двадцать лет,

                <...>


        За то, что мне — прямая неизбежность —
        Прощение обид,
        За всю мою безудержную нежность
        И слишком гордый вид,

                <...>


        За быстроту стремительных событий,
        За правду, за игру…

Ни в одном другом лирическом портрете не встречаются такие изящные звуковые переливы: "борОлось" - "сиЯло" - "и рвалОсь"; "зел" - "зол"; "ень" - "нЕ"; "Олос" - "олОс".

В последних 11-ти стихах  этого портрета перечисляются те душевные свойства лирической героини, за которые она  хотела бы быть любимой. Так что каждый новый неистовый  «удар кисти» превращается в просьбу о любви перед лицом неминуемой смерти.

В этот невероятно живой и эмоциональный портрет очень гармонично входит  и то, что так страстно любила лирическая героиня в этом мире, то, с чем она себя отождествляла:

        Любившей час, когда дрова в камине
        Становятся золой.

        Виолончель и кавалькады в чаще,
        И колокол в селе…
        — Меня, такой живой и настоящей
        На ласковой земле!


  6. «Идешь, на меня похожий...»

Четвёртый  душевный  автопортрет рождается на грани этого и  иного мира как ностальгическое воспоминание души, обращённое к живым:

        Идешь, на меня похожий,
        Глаза устремляя вниз.
        Я их опускала – тоже!
        Прохожий, остановись!

        Прочти – слепоты куриной
        И маков набрав букет, –
        Что звали меня Мариной
        И сколько мне было лет.

        Не думай, что здесь – могила,
        Что я появлюсь, грозя?
        Я слишком сама любила
        Смеяться, когда нельзя!

        И кровь приливала к коже,
        И кудри мои вились?
        Я тоже была, прохожий!
        Прохожий, остановись!

        Сорви себе стебель дикий
        И ягоду ему вслед, –
        Кладбищенской земляники
        Крупнее и слаще нет.

        Но только не стой угрюмо,
        Главу опустив на грудь.
        Легко обо мне подумай,
        Легко обо мне забудь.

        Как луч тебя освещает!
        Ты весь в золотой пыли?
        – И пусть тебя не смущает
        Мой голос из-под земли.

         (3 мая 1913)

Собственно портретом в этом стихотворении являются стихи:

        Я слишком сама любила
        Смеяться, когда нельзя!

        И кровь приливала к коже,
        И кудри мои вились?

Кроме того в этом образе раскрывается не утраченное после смерти  умение видеть красоту жизни и любить её:
 
        Как луч тебя освещает!
        Ты весь в золотой пыли?

А так же её скромная тактичность, нежелание напугать прохожего:

        – И пусть тебя не смущает
        Мой голос из-под земли.

Все остальные образы обрамляют этот портрет, привнося в него щемящую тоску по утраченной красоте земного бытия: 

        Прочти – слепоты куриной
        И маков набрав букет, –

                <...>

        Сорви себе стебель дикий
        И ягоду ему вслед, –
        Кладбищенской земляники
        Крупнее и слаще нет.


   7. «Психея. Цикл на одной странице»

Пятый и пожалуй самый драматичный автопортрет  это образ души (Психеи), представшей перед Богом и обратившей к Нему свой молитвенный монолог:

                1

        Не самозванка — я пришла домой,
        И не служанка — мне не надо хлеба.
        Я — страсть твоя, воскресный отдых твой,
        Твой день седьмой, твоё седьмое небо.

        Там на земле мне подавали грош
        И жерновов навешали на шею.
        — Возлюбленный! — Ужель не узнаешь?
        Я ласточка твоя — Психея!

        Апрель 1918

        2

        На тебе, ласковый мой, лохмотья,
        Бывшие некогда нежной плотью.
        Всю истрепала, изорвала, —
        Только осталось что два крыла.

        Одень меня в своё великолепье,
        Помилуй и спаси.
        А бедные истлевшие отрепья
        Ты в ризницу снеси.

        («Психея. Цикл на одной странице»,13 мая 1918)
         
В этом «молитвенном» «небесном» автопортрете от тела остаются только «бедные истлевшие отрепья», «лохмотья, бывшие некогда нежной плотью». Зато душа, не утратившая своих крыл, предстаёт во всей своей первозданной красоте:

        Я — страсть твоя, воскресный отдых твой,
        Твой день седьмой, твоё седьмое небо.
 
Душу смущает страх быть не узнанной Богом. Этот страх привносит особенный драматизм в этот потрясающий душевный автопортрет:

         — Возлюбленный! — Ужель не узнаешь?

И следующий  стих, напоминающий Богу о себе:

         Я ласточка твоя — Психея!

Это крик души, который звучит трогательно до слёз.

Наконец, сама молитвенная просьба исполнена веры, смирения и любви:

        Одень меня в своё великолепье,
        Помилуй и спаси.
        А бедные истлевшие отрепья
        Ты в ризницу снеси.


    8. Сюжетное развитие автопортрета


Все пять психологических автопортретов Марины Цветаевой благодаря своему драматизму являются, на мой взгляд, одними из самых выразительных в мировой лирике.

Точнее, это один автопортрет имеющий своё драматическое развитие, состоящее из пяти сцен, первая из которых показывает прижизненную несправедливость людей в отношении к  Марине Цветаевой, их безразличие и холодность. Вторая -  её героическую борьбу за свою любовь.  Третья  ставит её  перед трагедией ухода из этого мира (пусть и воображаемого). Четвёртая -  показывает её после ухода, по прежнему  обращённую к людям. И пятая - являет её душу перешедшую за грань земного существования  обращённую к Богу. (В последних двух выражена любовь к ближнему и к Богу).

Красной линией через все пять стихотворений, создающих этот драматичный образ души , проходит женская потребность любить и быть любимой своими возлюбленными, читателями и Богом.  От людей она недополучила этой любви:

         Там на земле мне подавали грош
        И жерновов навешали на шею.

И вот она пришла искать эту любовь у Бога. В этом основная сюжетная линия, в которой раскрывается лирический образ души Цветаевой во всей своей трагической красоте.*

--------------------------
* У Марины Цветаевой есть много других автопортретов, однако я сознательно ограничился только этими, относящимися в основном к раннему периоду её творчества.




             Глава четвёртая

            Блистающий Мир Души в поэзии Людмилы Иоффе
               
            
                Эпиграф:

                «У Души есть огромный, Блистающий Мир!
                Неподвластный ни злу и ни мелким желаниям»

                (Людмила Иоффе)


Поэзия Людмилы Иоффе это вдохновенная Поэма о Жизни. Она соткана из тысяч восхитиельных стихотворений, прославляющих Чудо земного бытия, таинственно пронизанного божественной Любовью. Лирическая героиня этой Поэмы это восторженная  романтичная   Д у ш а, которая с бесконечной  щедростью дарит людям  свой «огромный Блистающий Мир»,  «неподвластный ни злу и ни мелким желаниям».


 
                I. «Вечна бессмертная наша Душа»

Начинается эта Поэма с радостного гимна Богу, присутствие которого поэт чувствует во всём.


        1.  «Всё это Ты, мой Бог, всё - Ты!»

       О, если б не было, Тебя, мой Бог, на свете,
       Кто был бы мне опорой в жизни?!
       О, если бы не Ты! Твоё участье!
       Кто дал бы мне дышать?!
       И созерцать, всё чудо это:-
       Любить, творить и иногда, летать
       и верить в счастье...
 
       Всё - Ты! Твоё присутствие, мой Бог, во мне,
       Во всех мечтаниях, в стремленье к Свету,
       Искать друзей по духу во Вселенной,
       И восхищаться красотой рассвета....

       Всё это Ты, мой Бог, всё - Ты!
       И облака, и небо и цветы,
       И радостные  птицы в  поднебесье,
       И солнце яркое, стихи и песни....
         
Это восторженный гимн Творцу, изливающий из глубины Души. В этой песне особая внутренняя мелодика, полная чистоты и искренности. Божественное "Ты" отражается во всём благодаря звуку "Т". "Твоё присуТсТвие": "на свеТе", "во всех мечТаниях, в стремленье к СвеТу", "учасТье", "дышаТь", "созерцаТь", "любиТь, ТвориТь, леТаТь и вериТь в счасТье". "Всё это Ты": "и цвеТы", "и радосТные пТицы", "и сТихи"...

Это присутствие Бога во всём делает мир Души таким блистающим, таким жизнерадостным и светлым  как на картинах Рафаэля. Этот восторженный гимн поистине  достоин эпохи Ренессанса. В нём нет ни одного слова «благодарю», но оно всё излучает благодарность. В нём нет ни одно слова «славлю», но оно всё от начала и до конца является прославлением Бога.


                2. «Солнце и Небо!» 

В стихотворении «Солнце и Небо!»  перед нами  является  и сама Душа, способная во всём видеть Красоту Божию и радоваться Ей от всего сердца.  Стихотворение начинается с самой величественной картины, созданной самим Творцом:

             Вечно лишь Солнце, вечно лишь Небо,

Эту грандиозную фреску, захватывающую наш дух, создал Он для нашей бессмертной души, потому что только она способна восхищённо созерцать это Чудо.

             Вечна бессмертная наша  Д у ш а ....
            Если у Бога Её заслужил  ты,
            Душу бессмертную! Жизнь хороша!

По сути это даже не картина, и не фреска,  а нерукотоврная икона Царства Небесного, в котором как солнце сияет Любовь!  Единственная в своём роде! Одна на всех! Так, чтобы никто не был обделён. Творец создал её для того, чтобы она всегда радовала нас, не давая впадать в печаль и уныние, напоминая нам что наша душа это образ и подобие Божии!

Однако созерцать эту небесную фреску способна не каждая душа! Для этого она должна быть зрячей! Что же открывает её глаза на это чудо из чудес? Умение «ценить каждый миг, каждый час», любить эту жизнь как великий дар, не растрачивая его на пустяки:

              Если не тратить её понапрасну,
              Надо ценить каждый миг, каждый час!
              И наслаждаться биением сердца,
              И прославлять свою жизнь каждый раз!

Что нужно делать, чтобы душа  «как зеницу ока» хранила  этот дар?

1) От всего сердца благодарить Бога за это сокровище:

               Каждое утро, проснувшись, воскликнуть:
              "Боже, Всевышний! Спасибо ! Живу!!!
               Я существую и созерцаю!
               Верю, люблю, надеюсь и жду!"

2) Научиться ценить самые простые вещи и радоваться им:

              Жду, когда Солнце на Небе возникнет,
              Жду, когда радость на сердце придёт,
              Жить ожиданием радостной встречи,
              С днём наступившим  .Пусть сердце поёт!

3) Никогда и ни за что не поддваться грусти, печали и тоске:

               «Грусти - не надо! Гоните подальше,
              Эта  попутчица  нам ни к чему!
              Даже, когда наступает на горло,
              Надо послать её в чёрную тьму...»

Как прогнать эту грусть и печаль хорошо ракрывает нам другое стихотворение «Не грусти, печаль не вечна»:

               Не грусти, если грустно тебе, не грусти,
               А печаль, что в   д у ш е    накопилась
               И никак   не желает уйти... Отпусти...
               Это трудно, но с помощью Божьей возможно,
               Помолись в своём сердце Отцу светло, если можно...
               И поверь  в это чудо всем сердцем своим и  д у ш о ю
               И печаль растворится, уйдёт, как дым над тобою...
               Улыбнись, пусть сквозь слёзы, но ты улыбнись
               И поверь в радость Света и Богу в душе помолись,
               Станет легче и Солнце взойдёт... Бог - с тобой!
               Не грусти, ведь не вечна печаль, мой  родной...

В этом стихотворении даже название звучит утешительно.

4) И, наконец, искренно просить Господа о даровании тебе «надежды, мира, покоя, любви, сострадания к ближнему».
 
               «...попросить с благодарностью Бога,
              В   д у ш у    надежду и радость вселить,
              Мира, покоя, любви, сострадания,
              К ближнему, чтобы осмысленней жить!»

Только так можно "заслужить у Бога" бессмертную Душу. Всё гениальное просто! Как это вдохновенное стихотворение, как Небо и Солнце!
 
В этом стихотворении бессмертная Душа являетя  нам на фоне  Сикстинской капеллы самих Небес, чтобы открыть нам  то, чем она вечно жива и счастлива.
 

                3. «Радуйся простому!»

Умение  ценить самые простые вещи и радоваться им, «видеть Свет во всём,  где только можно»  это душевное  искусство, которым владеют немогие. Поэтому

             Великой оптимистке, трепетной   Д у ш е ,
             Я говорю с улыбкой: "С добрым утром!"
             Живи, люби, твори, летай, пиши,
             И оставайся доброй, тонкой, чуткой...

             Воспринимай всё  мудро, без унынья,
             Не падай духом, не хандри, не ной,
             А, если вдруг, тоска возьмёт "за горло",
             Не поддавайся и не плачь, а пой...

             Ведь жизнь прекрасна! Радуйся простому!
             Сиянью солнца, небу, облакам,
             Не майся и не рвись напрасно по-пустому,
             Бог дал нам жизнь! Не "злись" по пустякам...

             Да, это трудно, не всегда  - возможно,
             Но, всё равно старайся не хандрить,
             И видеть Свет во всём,  где только можно,
             С таким настроем сердцу легче жить....

«Видеть Свет во всём» может только светлая душа. В чём заключается секрет её внутреннего света?  Ответ на этот вопрос мы находим в стихотворении "Гори во Славу Бога!"


                4. "Гори во Славу Бога!"

Вечная бессмертная душа призвана  ярко «гореть  во Славу Бога». Поэтому стихотворение  «Гори, свеча моя, гори!»  являет нам образ  души,  которая горит как  живая свеча, прославляющая своего возлюбленного Творца. Она горит во славу Бога, напоминая всем людям об их истинном предназначении:

       Гори, свеча моя, гори! Гори во Славу Бога!
      Без Света этого темна, как ночь, моя дорога.
      Как часто ходим мы во тьме, куда, не зная сами.
      Зажги свечу свою в   Д у ш е!  Свечу под Небесами!
      И Бог услышит и поймет, и путь укажет верный,
      и обретешь друзей в пути по Духу, во Вселенной!


То есть без благодарности  Господу и прославления Его наш жизненая дорога  "темна как ночь". Эта мысль потрясает своей духовной глубиной и образной выразительностью.   Вдумайтесь в глубину этой великой истины: если мы не воздаём хвалу своему Творцу, причём  искренно, от всего сердца, то находимся во тьме! 

                ***
         А если что  пойдёт не так и если заблудился,
         Бывает всякое подчас - с дороги может сбился,
         Свеча в душе освЕтит  путь и ярче разгорится
         И сердце помощь обретя, ровнее будет биться...
         Гори свеча моя, гори! Гори во славу Бога!
         Без Света Этого темна, как ночь моя дорога...


Тысячи других стихотворений Людмилы Иоффе как живые лучики этой Свечи, прославляющей Бога, вдохновенно несут  веру, надежду, любовь, нежность, ласку, утешение и  радость не для прославления себя, а во Славу Божию. Каждый из них наполнен своей неповторимой музыкой, а все вместе они складываются  в романтичную симфонию Света. Они живут в необозримом пространстве, проникая в сердца других людей, утешая и радуя их, а вместе с ними живёт в них и их автор. Из этих сердец как из живых страниц  складывается её неповторимая книга, о которой хочется сказать стихами:

               Прекрасная книга из тысяч
               живых романтичных страниц
               Наполнена Верой, Любовью,
               Надеждой и пением птиц...


                5. "Твой мир открыт для пенья райских птиц!"

Хотите услышать  пение этих чудесных птиц? Прочитайте стихотворение «Мир райских птиц!» и оно научит Вас их слушать. Начинается оно с веры надежды и любви, приводящих к мудрости и благодарности Богу:

                Когда ты ждёшь, надеешься и веришь,
                Мечтаешь и любовь свою хранишь!
                Ты, обязательно, чуть-чуть мудреешь,
                И Бога за Любовь благодаришь!!!

А вместе с   благодарностью Богу в душе воцаряется  божественная Весна исполненная  любви ко всем людям и земным тварям:

                Ведь это Бог дает тебе надежду!
                И ты становишься терпимей и добрей,
                И воцаряется Весна в душе, как прежде!
                Ты Любишь всех на свете! Всех людей!

Душа как чудесный цветок раскрывается от этой любви ко всему божьему миру и познаёт Любовь Божью: ведь подобно познаётся подобным. Божественная любовь, любящая всех, познаётся только той душой, которая тоже возлюбила всех:

                А, полюбив весь мир, ты расцветаешь,
                Твоя  д у ш а   открыта без границ,
                Ведь Бог - Любовь! Ты это знаешь?!
                Твой мир открыт для пенья райских птиц!

Стихотворение исходит из самого сердца, так что это явно чувствуешь. Любовь к каждому отдельному человеку подобна  песне райской птицы! Какое удивительное сравнение, скрытое в внутри стихотворения как загадка. А вопрос, который звучит прямо из Эдема и обращён именно к тебе:

      "Ведь Бог - Любовь! Ты это знаешь?!"

И какое продолжение:

     "Твой мир открыт для пенья райских птиц!"

То есть для любви к каждому!



                6. "Рай  -  состояние нашей Души!"

Что же тогда в нашей жизни тот рай, в котором поют эти чудесные птицы? В стихотворении «Дарите Любовь!» мы  находим ответ:

       А,  Рай  -  состояние нашей  Д у ш и !
       Чем больше любви, доброты - тем богаче!
       Желай людям   счастья, на помощь спеши,
       Люби своих ближних, любимых - тем паче!

Эти слова звучат как гимн самой Любви, спешащей творить добрые дела, и призывающей всех последовать её примеру! После таких стихов ощущаешь в душе прилив энергии и желание дарить свою любовь всем нуждающимся в ней!

Какой великолепный небесный подарок читателям!


             7. "Дарить себя - вот Дар большой!"

А вот и жизненное кредо бессмертной Души.  Любовь, которая «всему начало»,  учит нас дарить другим всего себя.

          Что держит человека на Земле?! - Любовь!
          Любовь - Она всему начало!
          Так   повелел нам наш Отец,
          Другого в жизни не искала...

          Любовь во всём и ко всему:
          К природе, музыке, любимым
          К родителям! К родной земле...
          Лишь так становишься единым
          Ты с этим миром и с  собой
          И всё идёт само-собой...

          Проходит время, ты взрослеешь
          Умом и сердцем и   д у ш о й,
          Живёшь и любишь, коль умеешь
          Дарить себя - вот Дар большой!

          Тогда, становишься счастливым,
          Ты любишь жизнь, она - тебя
          И мир становится красивым,
          Ведь это счастье - жить любя!

                («Жить, любя»!)

То есть дарить себя это такой большой Дар, от которого и другие и сам ты духовно обогощаешься больше всего. Ведь чем больше ты даришь своё сердце другим, тем больше у тебя его становится. Поистине это одно из самых великих чудес.

Итак, чистая  Д у ш а,  пронизанная божественным светом, видит во всём светлое присутствие Творца, хочет прославлять Бога, который есть Любовь, уподобляться Ему:  искренно любить всех  и   дарить всего себя другим, и в этом находить своё счастье, райский сад, Царство Божие.
 
Восхищение вызывает то, как автор образует единое целое со своими произведениями. У неё это получается так просто и легко как дыхание. Когда читаешь такие стихи  на лице сама собой появляется улыбка и а в душе возникает ликующая радость. И потом вдыхаешь полной грудью и как в детстве хочется жить дальше. Это волшебное воздействие поэзии Людмилы Иоффе и её Души, светящейся в ней...


                8. «Учиться радоваться надо у детей»

Обрести душевный рай может только тот, кто сохранил в себе внутреннего ребёнка с его способностью искренно радоваться, верить и любить. Поэтому стихотворение «Не грусти!»  учит нас уподобляться детям в самом главном: в умении искренно радоваться, забывая обиды!

Эта простая, но великая истина в стихотворении отлита в совершенную форму:

       Учиться радоваться надо у детей,
       Пытаться быть в  д у ш е,  как дети.
       Они обиды долго не хранят,
       Поскольку верят в лучшее на свете.
       Для них всегда цветёт Эдемский сад!
       Ведь Царство Божье это дети!»

Восхищает непреходящая красота этих стихов! От предпоследнего стиха веет райской благодатью:

      Для них всегда цветёт Эдемский сад!

А заключительный стих, увенчивающий стихотворение, звучит как чудесное озарение:

       Ведь Царство Божье это дети!

Это озарение приводит в восторг и звучит как настоящее откровение! Это лучшее, что было сказано о детях после слов Господа: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное».

Как будто чудесный Ангел, обняв меня своим крылом, утешил и поведал великую истину, от которой на сердце стало так светло и радостно!

В стихах  о своём счастливом детстве Людмила Иоффе щедро дарит нам радость детского восприятии окружающего мира как божественного подарка.



                II. «Твоё детское сердце»

Внутреннее  дитя есть в каждом из нас, но во многих оно уснуло. Стихи Людмилы Иоффе пробуждают в нашей душе детское сердце.  Они зовут его за собой в потерянный рай детства, и щедро  дарят нам утраченное счастье.

        1. «Я бегу через детство»

В стихах этого поэта о детстве как нигде щедро разлито восхитительное сияние детского счастья, сотканного из «чистоты, простоты и любви Ко всему, то что есть на земле».

        Я бегу через детство к тебе,
        По зелёной траве босиком...
        На поляне нежнейших цветов,
        Я украшусь цветочным венком,

        Что сплету из цветов полевых!
        Их прекраснее нет для меня!
        Лучше всяких роскошных духов,
        Запах детства и светлого дня!

        Чистоты, простоты и любви,
        Ко всему,то что есть на земле,
        Я бегу по тропинке к тебе,
        Мой прекрасный и радостно мне!

        Фридерик Шопен - "Счастье"

Музыка Шопена, вдохновившая поэта написать эти стихи, образует с этим произведением одно целое, гармоничное как само Счастье!

Это Счастье я так явно пережил, читая эти стихи, что они стали частью меня как и стихотворение «Я летаю!».


               2. «Я летаю!»

«Запах свежескошенной травы... От него душа моя хмелеет. Как хочу я в детство, на простор, в первозданный лес, от счастья, млея. Земляника манит под кустом, запахом божественным и нежным, и ромашки в белом и простом одеяньи, шелестят одеждой.  Райская картина! Тишина... Только пенье птиц, да звук кукушки. Изумрудна! В радужных цветах, солнцем освещенная опушка. И тропинка... Заведет куда, извиваясь светлой гибкой змейкой... может - в сказку, где живет Яга, ну, а может... просто в никуда. Ели темно-синие вокруг, стройные, высокие, прямые. Где-то дятел стукает, тук-тук и от счастья сердце цепенеет. Счастье! Счастье! Счастье!!! Красота!!! Я смеюсь, кружась под облаками! А потом - нырну в траву, замру, распластаюсь, разведя руками.  В небо посмотрю, зажмурю глаз, солнечными бликами играя, словно вижу Чудо в первый раз!  Господи! Всевышний! Я летаю!»

Здесь в каждом стихе сквозит "младенческая грация души". Создаётся впечатление, что в  душе Людмилы живёт эта маленькая девочка, трогательная чудесная и романтичная! В этом стихотворении она раскрылась так ярко, как нигде! Благодаря ей можно увидеть Природу глазами ребёнка, испытать от этого настоящий детский восторг и непередаваемое Счастье! Хочется погружаться в него вновь и вновь и никуда из него уходить. Остаться подольше! И летать вместе  с маленькой лирической героиней!

«В небо посмотрю, зажмурю глаз, солнечными бликами играя,словно вижу Чудо в первый раз! Господи! Всевышний! Я летаю!»

Это самая искреняя и чистая молитва, птицей вырвавшаяся из глубины детской души!  Какой божественный подарок!


                3. «Моей маме!»

Стихотворение Людмилы Иоффе «Моей маме!» в свою очередь трогает до глубины души! В нём столько любви и красоты одновременно, что в сердце возникает радостный восторг!

«Чудесный лес красивый подмосковный! Мы с мамой там любили побродить... Я любовалась женской красотою, хотелось мне на маму походить... Прекрасные красивые глаза, цвет васильков, - глубокие, большие, а в них горит любовь и доброта, и ум, и нежность, и души порывы. И лес подчеркивает эту красоту. На фоне леса - мама - словно фея! Распущенные волосы до пояса скользят и обрамляют стан её, лелея. Я - юная. Я маму-обожаю! Она ещё могла прекрасно петь! Идём по лесу, песни распеваем... Как мне хотелось на неё смотреть!!! Так и смотрела бы всегда, не отрываясь, на мамину красу и доброту!!! О, мама, милая, любимая, родная! Любовь к тебе на веки пронесу!»

Лес и мама как фея в нём с огромными глазами цвета васильков и маленькая дочка этой феи! Вся в маму! Восхитительно!

Какая изящная лирическая пластика:

«Распущенные волосы до пояса скользят и обрамляют стан её, лелея.»

Это стихотворение  властно берёт в свой лесной плен. так же как и  «Речка-счастья».


                4. «Речка счастья»

Казалось бы простой речной пейзаж! Но сколько в нём жизни, любви и красоты:

«Речка, под названием Сестра, хрусталем воды своей манила, до чего ж прозрачною была, красотой своей с ума сводила! Вдоль воды-кувшинок хоровод источает запах нежный, влажный. Смотришь и кораблик-лилия плывет, он живой,а вовсе не бумажный! Желтый яркий,солнечный песок обрамляет речку, как картину. А вдали - колышется лесок, где бушуют заросли малины.»

Я не могу вспомнить в мировой поэзии такого же эмоционально яркого пейзажа! Он властно притягивает к себе и берёт душу в свои ласковые объятия, полные хрустальной живой воды, кувшинок и бушующих вдали зарослей малины! А эта лилия, как белоснежный живой кораблик, плывущая в струящихся водах реки!

Неожиданно приходит озарение: «Речка, под названием Сестра» в этом стиховорении это наша таинственная старшая Сестра - Природа! Мы с ней в самом тесном неразрывном родстве, которое открывается лишь детям и истинным поэтам. И такими поэтами конечно же в первую очередь являются рыбаки! В стихотворении их двое папа и маленька дочка, с детства умеющая оценить всю красоту окружающего её мира:

«Я, малышка, со своим отцом, утром спозаранку - на рыбалку! Он ловил налимов и гальцов, их за жабры надевал на палку. Это - сказка! Это чудный сон! Мы втроем -отец и я, и речка.»

Маленькая королева увенчивает эту романтическую картину великолепного природного Царства:

«Я, как королева! Вот мой трон - золотой песок прозрачной речки! Счастье бесконечное в глазах! Смех и радость! День чудесный ярок!»

Это великолепная кульминация! Её стремительно сменяет радостное возвращение домой:

    Ждет нас дома мама - друг родной! Мы несем кувшинки ей в подарок!

И конечно же мама оценит и улов и эти кувшинки, источающие запах реки! Какая волшебная идиллия, полная детской восторженной радости!

Для истинных ценителей поэзии это стихотворение бесценный дар. Оно как живой солнечный зайчик, посланный из детства, в котором мы были так безмерно счастливы!


                5.  "Трава - по пояс!" 

Стихи Людмилы Иоффе о детстве просто волшебные. В них столько хрустальной чистоты, искренней детской радости и любви, что сердце читателя не просто радуется, но поёт от счастья вместе с поэтом. Эти стихи щедро дарят людям детстово! Возвращают им утраченный рай! Это бесценный подарок! Что может быть дороже его!

Перечитывая эти стихи вновь и вновь, я вдруг понял, что в поэзии Людмилы живёт настоящий гений Детства! А в стихотворении "Трава - по пояс!"  этот гений так трогательно явил себя в траве, что восхищённая душа не может оторваться от этой чудесной картины:

    Я вспомнила раннее детство,
    когда мне - по пояс трава!
    Ромашки, склоняясь в поклоне,
    негромко шептали слова...

Этот гений такой прелестный, что даже ромашки радостно открывают этому милому ангелочку свои самые заветные мысли и мечты:

    О чём же они рассказали...
    О том, как прекрасна земля,
    как долго они тосковали
    по солнцу, по лету, дождям.

    Про то,как оденутся в платья,
    в свой белый и нежный наряд!
    И кто-то, сорвёт их, на счастье!
    Веночек сплетёт, просто так.

Где ещё открылся пленительный «ромашковый рай», так трогательно и трепетно как в этих трёх катренах! Где ещё он поведал детской душе так доверчиво о самом своём сокровенном!

Мечты рамашек гармонично переплетаются с мечтами ребёнка в одно гармоничное целое, в один «букет»:

       Я слушала их и мечтала,
       как выросту, стану большой,
       а после, ромашки срывала.
       Букет собирала домой!

И вот этот чудесный букет из ромашек, будто осуществив их мечту, девочка приносит любимой маме:

       Там милая мама хлопочет!
       Готовит, стирает и ждёт.
       А дочка,букет ей приносит,
       на счастье!!! И сердце поёт!!!

Тут сердце поёт и у дочки и у мамы и у всех читателей!!! Потому что это невероятно трогательно!!! Это просто свято для каждой человеческой души!!!

В стихах Людмилы Иоффе о детстве чистая детская любовь, сказка, музыка и природа сливаются в одно гармоничное целое, прекраснее которого нет ничего на свете!   Это чудо может происходить только в детском сердце, которому посвящено стихотворение о Маленьком принце.


                6. «Твоё детское сердце»
 
             Не имеет значения, что стали мы взрослыми,
             Если в сердце твоём вечно детство живёт!
             Ты тогда не расстанешься с яркими звёздами,
             Будешь верить и ждать,  волшебство оживёт...

             Где-то в небе блуждает нежный   Маленький принц,
             Любит он наблюдать, как приходят рассветы,
             Красотою любуется ярких и светлых  зарниц,
             Свет своей чистоты посылает с волшебной планеты...

             Это трогает душу, озаряет  прекрасной мечтой,
             Человек без мечты, как без Солнца холодное лето,
             А мечта согревает и манит своей красотой,
             Словно Маленький принц  издалёка нам дарит приветы –

             Это символ добра, бескорыстной любви, чистоты...
             Ты в ответе за всех,  кого приручил своим сердцем,
             Очень хочется сердцу чтобы сбывались  мечты
             И любви, доброты, никогда,  не закрылись бы дверцы!


Стихотворение о детстве, которое как Маленький принц живёт в нас - настоящий шедевр. Оно чисто, светло и радостно! В нём слышатся «бубенцы» звёзд, которые подарил при расставании лётчику принц (мягкий «т» и «ц» в словах «принц» «наблюдать «любуется», «зарниц», «солнца», «дверцы»). И один бубенец в сердце... Конечно же бубенец любви, который глазами не увидишь, потому что «зорко одно лишь сердце»...

На SUNO можно услышать песню, написанную на эти стихи(http://suno.com/s/E949aq09APTSY6rS). Маленький Принц  олицетворяет в песне чистоту детского сердца и бескорыстной любви:

             Это символ добра, бескорыстной любви, чистоты...
             Ты в ответе за всех, кого приручил своим сердцем,
             Очень хочется сердцу чтобы сбывались мечты
             И любви, доброты, никогда не закрылись бы дверцы!

В песне есть очень изящный припев о Маленьком Принце:

             Где-то в небе блуждает нежный Маленький принц,
             Любит он наблюдать, как приходят рассветы,
             Красотою любуется ярких и светлых зарниц,
             Свет своей чистоты посылает с волшебной планеты...

В нём невероятно красивы два заключительных стиха! Маленький Принц "Красотою любуется ярких и светлых зарниц» словно трепетными ресницами Вселенной! Их не хватало в сказке и они появились, очаровывая своими нежными всполохами сердца слушателей!

Насколько мне помнится, этот странствующий малыш прилетел на Землю на перелётных птицах! Для меня птицами, которые принесли на землю Маленького Принца, стали  романтичные стихи и песни Людмилы Иоффе! Теперь «Самое главное — сказку не спугнуть» !



          7. Три заветные сказки о любви

А какие волшебные прочтения любимых сказок можно найти в этой восхитительной Симфонии детства! Вот мои самые любимые. Первое о Герде  и Кае из «Снежной королевы»:

                <...>

      Влюблённые сердца  стремятся  к своей цели,
      Как в шторм и бурю не сдаются корабли...

      Или в метель, как преданная Герда босиком,
      Без устали искала сердцем Кая,
      Нашла, своей любовью растопила в сердце лёд,
      Чтоб счастье обрести  потерянного Рая...

                («Параллели»)

Какая рифма в конце: «Кая» - «Рая»!  В ней имя возлюбленного для любящего сердца Герды «рифмуется» с раем.

А вот стихотворение «Стойкий!», посвящённое   стойкому оловянному солдатику:

           Оловянный солдатик стойкий...
           Ты, из сказки пришёл невольно,
           Рассказать о своей любви,
           Как бывает на сердце больно,

           Когда выхода  сердцу нету
           И сгустились чёрные краски.
           Тяжела жизнь и нет просвета,
           Так бывает в житейской сказке.

           Ты, всё выдержал стойко, отважно,
           Не согнулся и не сломался
           И остался верен мечте своей,
           Ты, расплавился, но не сдался!

           Ты, сгорел от любви, не согнулся.
           Капля олова - в виде сердца,
           От  тебя осталась на память,
           Но, любви не закрылась дверца...

Нигде так поэтично не воспета стойкость и восхитительное  благородство и верность этого молчаливого рыцаря без страха и упрёка. Оловянная капля сердца, в которую он весь переплавился и в которой «любви не закрылась дверца», - это потрясающе! Читая эти стихи, ты наконец  догадываешься, что именно в эту дверцу и пархнула танцовщица, чтобы там остаться навсегда! 

Это стихотворение стало чудесной песней, которую можно послушать на SUNO  (http://suno.com/s/5NDrX5d3XgnCLFLs).

А какой другой поэт смог так глубоко и трогательно выразить печаль так самоотверженно, но так безответно любящей Русалочки:

             В голубом и глубоком море,
             Проживали на дне русалки
             И для тех моряков, кто их слышал,
             Надвигалось большое горе...

             Они пели зазывно и томно,
             Обольщая красой неземною.
             Корабли разбивались о скалы,
             Морякам надо было помнить!

             Что нельзя вой русалок слушать,
             Ведь они моряков зазывали,
             Обольщая сладким видением,
             Чтоб потом  корабли разрушить,

             Увлекая в пучину моря.
             Разбивался корабль о скалы,
             То, была у русалок забава,
             Кораблям же  - страшное горе...

             С принцем, так однажды случилось.
             Плыл с командой в открытом море,
             И, корабль потопили русалки,
             Но, русалочка в принца влюбилась...

             Одна милая, юная, добрая, нежная,
             Что от всех отличалась своей красотою,
             Она принца от смерти в пучине спасла.
             В ней любовь загорелась впервые безбрежная...

             Ах, русалочка милая, сердце наполнилось
             Грустью незбыточной, что не дано,
             Чувству любви расцвести и исполниться,
             Море.... и небо.... Не суждено...

               («Русалочка»)

В этом стихотворении  словно вылилась душа Русалочки! В начале лирическая героиня как будто сказку по своему рассказывает, так по-детски наивно будто малым детям... А в конце последнее четверостишие так трогательно, что и камень растрогался бы. Тот самый на котором сидит Русалочка.

Это так сильно! Чувтвуешь как способно грустить любящее сердце! Печаль безграничная и глубокая как море и небо! Я так остро чувствую это заключительное четверостишие стихотворения, как если бы и моё сердце как эта маленькая героиня ступало босыми ногами по острым ракушкам или ножам.

Контраст между деткой сказкой шести первых катренов и этой грустью в последнем четверостишии потрясающий! И это усиливает впечатление.

Да минует всех искренно любящих судьба Русалочки!

Герда, стойкий оловянный солдатик и Русалочка... Три эти волшебные  идеала самоотверженной любви и верности  расцветают в поэзии Людмилы Иоффе как сказочный трилистник детства. Он цветёт на земле, а Маленький Принц  блуждает в небесах.



                III. Безграничная радость Юности!

Поделившись с нами самыми счастливыми мгновениями своего детства,  Людмила Иоффе  дарит нам и безграичную радость своего  юношеского восприятия мира в поэтической миниатюре  «Заполярье!»  Такое ощущение, что в ней сама Юность, кружась, восторженно танцует среди вечных снегов:


                1. «Заполярье!»

«Когда-то давно я была с родителями в краю необыкновенной красоты, в Заполярье, Тюменьской области (Ямало Ненецком национальном округе), посёлке Нумги, в нефтеразведочной экспедиции.   Край этот забыть невозможно! И сколько там было потрясающих людей, сколько дружбы, счастья и радости!

Я была там только одну зиму, но это было такое счастье!   Белое безмолвие...
Горящие бриллианты чистейшего, первозданного снега, под ослепительно ярким солнцем! Мороз - тридцать градусов, но ни ветерка, от этого - совсем не холодно, только бодрость и безмерная радость лёгкости и чистоты!

Работала я там в детсаду,музыкальным работником, еще и в школе (дети соскучились по живой музыке). Боже мой! Как же мы полюбили друг друга: дети и я, тоже, почти, дитя...
Вечером, когда всех детей забирали домой, я оставалась абсолютно одна в детском саду, за окнами уже было темно. Рояль и я..... Потом, я находила пластинки,
 старые, особенно, мне нравилась - "Голубые города". Ложилась на пол на ковёр и занималась гимнастикой, под романтичную музыку "Голубых городов".... Свет не включала, он был у меня в душе и необыкновенная романтика дальних дорог и городов!
Нежное счастье... бесконечно милой юности...
Когда становилось совсем темно, я шла домой и меня встречала моя собака Манга, необыкновенной красоты и преданности, породистая лайка, серо-белого окраса, с прекрасными и чистыми глазами. Как гордо она несла мои рукавички в своих белоснежных зубах!
А в выходные дни,я любила вечером ходить на замёрзшую на несколько метров Обь, с собаками, благо, их там было много,  щедро угощала их сливочным печеньем, а сама,
танцевала под чудным "чёрным" небом с мириадами ярчайших , крупных звёзд и пела...
Собаки преданно охраняли моё счастье тишины и слияния с моим любимым небом.....

               Посвящается моим родителям, уникальным людям....
                Светлая память.....»

Господи, как это красиво!

И «Горящие бриллианты чистейшего, первозданного снега, под ослепительно ярким солнцем!»

И «замёрзшая на несколько метров Обь»...

И эти милые дети, «которые соскучились по живой музыке» в этом «белом безмолвии»...

И «Манга, необыкновенной красоты и преданности, породистая лайка, с прекрасными и чистыми глазами» гордо несущая «рукавички в своих белоснежных зубах!»

И на фоне этой величественной первозданной природы восхитительная гамма самых светлых чувств:

«Мороз - тридцать градусов, но ни ветерка, от этого - совсем не холодно, только бодрость и безмерная радость лёгкости и чистоты!»

«Как же мы полюбили друг друга: дети и я, тоже, почти дитя»

Всё это гармонично складывется в невероятно романтичный и эмоциональный фильм-автопортрет на фоне первозданной Природы! Как внешний, так и внутрений, задушевный:

«Вечером, когда всех детей забирали домой, я оставалась абсолютно одна в детском саду, за окнами уже было темно. Рояль и я..... Потом, я находила пластинки,
старые, особенно, мне нравилась - "Голубые города". Ложилась на пол на ковёр и занималась гимнастикой, под романтичную музыку "Голубых городов".... Свет не включала, он был у меня в душе и необыкновенная романтика дальних дорог и городов!»

Это внутренний свет в душе, солнце в груди, окончательно покоряет!

Наконец, увенчивает этот восхитительный образ Юности танец и пение на промёзшей почти до дна Оби «под чудным "чёрным" небом с мириадами ярчайших, крупных звёзд»!

В этой невероятно поэтической миниатюре великолепный пейзаж, живой сюжет и восхитительный автопортрет слились в одно неразрывное целое, полное первозданной радости и любви! Здесь какой то восторженный образ Юности, прикоснувшейся к Вечности, так ярко представленной в природе Заполярья!

А как осеняет эту картину светлый образ родителей!

Я как будто увидел невероятно яркий сон о Юности! И он так властно покорил меня, что я продолжаю смотреть его дальше и не хочу просыпаться!

Я могу бесконечно писать об этом шедевре!


                2. «Безмерная радость!!!»

У этого  стихотворения в прозе есть чудесное продолжение! Оно изящно увенчивает этот шедевр! В нём находит своё самое яркое выражение безудержная, безграничная радость  Молодости! Танец на берегу зимней реки под звёздным куполом Заполярья – её кульминация!

Мне трудно найти  стихотворение, в котором так вдохновенно и ярко было бы пердано счастье быть молодым:

             Мне не забыть никогда этот край, это чудо!
             Край Заполярья, Тюменьскую область, Надым!
             Там, где была бесконечно весёлой, счастливой!
             Счастье и радость безмерная - быть молодым!!!

Луна, танцующая с юной лирической героиней это полный восторг:

             Лёгкий снежок в белом танце кружИтся и падает,
             Чисто кругом, только снег, а вокруг - тишина...
             На берегу зимней речки танцую под небом я,
             Мне хорошо! В небе звёздном со мною, танцует Луна...

Творец,  которому поэт  выражает свою безмерную благодарность, незримо благословляет эту сцену своим таинственным присутствием во всём:
 
             Мир бесконечен, а звёзды такие прекрасные!
             Яркое  небо глубокое манит такой красотой!
             Боже Всевышний! Какая я всё же, счастливая!
             Эта картина останется в жизни со мной.

Счастье так щедро излучается от этого стихотворения, что читателя охватывает восхищение, и он надолго остаётся  во власти этого танца бесконечно радостной Юности!

Романтичная девушка, танцующая с луной и звёздами на берегу Оби, промёрзшей на несколько метров вглубь – это торжество Жизни, её победоносный Венец!
 


                3. «Белое безмолвие»

Звершает этот  цикл произведений, посвящённых восхитительный Молодости стихотоврение  «Белое безмолвие». В нём первозданная чистота вечно юной души гармонично отражается в первозданной чистоте природы. Благодаря этому в  одухотворённом ландшафте сияющих снегов таинственно открывается «Блистающий Мир»  души Поэта. Я не знаю другого произведения, в котором была бы так прекрасно выражена безбрежность, красота и  чистота человеческой души во всём её восхитительном блеске!

             Белое безмолвие... Вспомнила...
             Белизна,  чистота, мороз.
             Снег на солнце горит бриллиантами,
             До чего же красиво, до слёз!

             Тишина. Солнце в небе красуется
             Минус тридцать, а ветра нет,
             Но не холодно, сердце волнуется,
             Как красив бриллиантовый свет,

             Что исходит от яркого снега,
             От его необъятных широт белизны,
             На  д у ш е -  хорошо и нега,
             Разливается радостью новизны....

             Я такой красоты не встречала,
             Это чудо для глаз и восторг!
             Снег и солнце красою венчало,
             Чтоб забыть никогда не смог,

             Эту радость волшебного  царства,
             Как невесты наряд белизну!
             Красоты неземной убранство!
             Cнег и солнце, любовь и весну!

Снег и солнце как невесту облачает снежную пустыню  в эту и божественную Красоту, в «эту радость волшебного царства», в эту "любовь и весну" как в подвенечный наряд. И душа в этом стихотворении радостно сияет как  эта чудесная Невеста, радуясь этому таинству, о котором хочется сказать: "Остановись мгновенье, ты прекрасно!"

Три эти шедевра образуют цикл посвящённый безмерной радости Молодости. В нём романтизм блистает во всей своей потрясающей силе и красоте!



                IV. Чудеса Природы

Лирическая героиня Людмилы Иоффе  это вечно молодая романтичная душа. Её восприятие природы, людей, музыки и искусства проникнуто атмосферой детской искренности и юношеской романтики.  Своё жизнелюбие и  оптимизм эта душа щедро передаёт читателю. 

Красота природы для этой души это одно самых прекрасных  чудес, которое радостно воспевает она.  В цикл стихотворений о природе вводит нас стихотворение «Как прежде - Свет!», ставшее песней:


                1. «Как прежде - Свет!»

             Горит романтика в глазах,
             А сердце - вечно в небесах!
             Всегда манит морей  простор,
             Лесов зелёных,  синих гор...

             В   д у ш е   моей,  стихи витают,
             И вольной  птицею летают,
             Туда,  куда зовёт мечта,
             Где здёзд прекрасных чистота...

             Где лунный свет мерцает сказкой,
             И радуга,  смеётся  в  красках,
             И солнце весело на небесах сияет,
             От этой красоты душа парит и тает...

             Проходит время,- всё, как прежде,
             Всё те же мысли... Свет надежды.
             Всё те же ценности и вера в чудеса,
             Которые,  нам  дарят Небеса....

Песню можно услышать на SUNO (http://suno.com/s/Gk1pyAH1C47pE2Gb).


Эти чудеса «нам  дарят Небеса», поэтому и  красота природы открывается для романтичной души  проежде всего на Небе.
 

                2. «Небо - Обитель Творца!»
 
               Все, что на небе, всегда привлекает.
               Солнце и звезды, месяц, луна.
               Небо - таинственно! Небо бездонное,
               Небо - Обитель Творца! 

               Звезды мерцают, маня неизвестностью,
               тайной неведомой дальних миров...
               Нету картины прекрасней загадочней-
               звездного неба для мудрецов. 

               А на закате, картины на небе-
               чудо такое, не передать!
               Гений, Божественной пишет Рукою!
               Краше картин для души не сыскать! 

               С детства люблю смотреть в небо волшебное
               и любоваться его красотой!
               И представлять,что такое - Вселенная...
               И окрыляться надеждой, мечтой! 

               Может быть где-то на дальней
               Планете кто-то, с Другой Стороны,
               так же мечтает, любит, страдает
               и созерцает, как мы... 

                («Небо»)


                3. «Сикстинская капелла»

Только поэт Ренессанса способен увидеть в небе  чудесную «Сикстинскую  капеллу».

                Сегодня небо, как Сикстинская капелла!
                Картинами прекрасными расписано,
                Из ярких и пушистых белых облаков,
                Как-  будто Ватикан из прошлых из  веков,
                Нам показать "явился" это чудо!
                Не отрываясь в небо я смотрю,
                Такую красоту , вовек я не забуду!!!
                Как- будто Микеланджело "старался",
                А краски его -  были облака,
                Во свём возвышенном великолепии,
                Присутствовала Божия рука!


                4. «Голубой шатёр!»

Небо никогда не бывает одним и тем же. Каждый раз оно видится по-новому, рождая всё новы е новые догадки о его тайнах:

                Какое сегодня прекрасное небо! 
                Прозрачность, воздушность, голубизна!
                Как купол сферичный над нами сияет-
                шатёр голубой без конца и без дна .
                Вот так бы смотрел и смотрел бесконечно
                на небо волшебное ,полное тайн!
                Что скрыто за этим шатром неизвестности...
                быть может -спасительный рай?...


 


                5. «Сапфировое небо первозданное»

В стихотворении «Сапфировое небо первозданное» небо окружено двумя эпитетами «сапфировое» и «первозданное». Они создают один из самых неповторимых и прекрасных образов вечернего неба в мировой поэзии! Сапфир в свою очередь обрёл в этом сочетании свою особенное величие и неповторимость:

      Сапфировое небо первозданное,
      когда ещё нет ни одной звезды на нём,
      глубокое, бездонное, бескрайнее,
      как хочется проникнуть в эту тайну в "голубом".
      Что  скрыто за сапфировыми бликами...
      ну почему так   небо манит нас собой..?
      Божественное и необычайное,
      в котором  вертится наш грешный Шар Земной.

Другие эпитеты («глубокое, бездонное, бескрайнее» «Божественное и необычайное») ещё больше усиливают впечатление! Наконец, сапфир привносит в небо тайну: «Что скрыто за сапфировыми бликами...».

   В таком волшебном небе хочется утонуть.


                6. "Луна купается в снегу"

Ночное небо в стихотворении  "Луна купается в снегу" превращается у Людмилы в сказочный небесный пейзаж:   
   
     Луна купается в снегу
     На фантастичном берегу,
     Из облаков в ночной тиши
     На звёздном небе. Ни души
     Со мною рядом... Я - одна
     Любуюсь сказкой  из окна...
     А лунный  свет  волнует  взор -
     Волшебный сказочный простор...
     Причудлив дивный небосвод,
     Луна... и звёздный хоровод...
 
Красота стихов невероятная! Второй такой восхитительной луны я не знаю! Это какая-то небесная Диана-охотница, украдкой купающаяся в небесных снегах. Читателю передаётся взволнованное восхищение лирической героини.


 
                7. "Полный грёз"

 "Серпик серебристый  - в небе - голубом" в стихотворении  "Полный грёз" такой же волшебно-романтический, "лучистый" :


     Серпик серебристый  - в небе - голубом,
     Молодой, лучистый -  над моим окном,
     Одинок, прекрасен,   Он пока - без звёзд,
     Сказочно-волшебный  месяц полный грёз...

     Я стою, любуюсь, глаз не оторвать,
     Красотой  земною... Хочется  летать,
     Там, где звёзды светят, серебром -  луна,
     Красота  небесная   -  дивная страна...

     Уходить не хочется, небо всё темней...
     Месяц ярче светится без огней,
     Появились звёздочки в небе высоко,
     Трудно мне покинуть  это волшебство...

На земле эту поэтическую душу больше всего восхищает лес, которому Людмила Иоффе  посвятила несколько своих стихотворений.


                8. «Одна среди леса»

У каждого большого поэта есть свой лес... У Данте, у Гёте, у Пушкина, у Лермонтова, у Тютчева, у Цветаевой... Но меня больше всего манит в Лес Людмилы Иоффе, потому что он необыкновенно Живой, сказочно Чудесный и в нём царит Благодать, от которой на душе становится светло и радостно! Ни в каком другом лесу не чувствуешь себя так восторженно празднично! Её стихи пронизаны бесконечной любовью к лесу, Она с ним «на ты»! И от этого её лес преображатся и преображает всех кто в нём оказывается.

В нём  мама превращается в чудесную фею, а её дочка в маленькую принцессу:

           Так сказочно, дивно и величаво,
           Как рыцари, ели стоят на посту,
           И я, как принцеса, средь бала,
           Хочу показать им свою красоту,

           Танцую средь них, дивных елей,
           Пред каждой - поклон,реверанс,
           Себе представляю я рыцарей смелых,
           Которых я видела в сказках не раз,

           Таинственно, сказочно,невероятно,
           Одна среди леса, лишь пение птиц,
           И рыцари-ели, - волшебно, приятно,
           И радости, счастью - нету границ!!!

В этом  лесу душа готова как в детстве восторженно летать от переполнившей её радости и счастья:


                9. «Лесное царство!»

А вот ещё одно восхитительное стихотворение о Лесе, которе стало песней,-  "Лесное царство" Эта песня погружает в романтическую атмосферу лесного Чуда! И душа становится частью его! Она вся гармонична! Я не могу передать её красоты! Её нужно просто слушать и наслаждаться!


             Я наслаждаюсь тишиной,
             Где соловей поёт лесной,
             Где птичий нежный перезвон
             Такою негой напоён...

             Готова слушать и вдыхать
             Лесного царства благодать!
             Там раскрывается душа,
             Жизнь так волшебно хороша!

             А лес,- такое чудо света!
             Такая радость для поэта!
             Душа свободна там, легка
             Как дуновенье ветерка...

             Оковы городских забот
             Уходят и ничто не жмёт...
             И с лесом ты теперь на ты,
             Там нет привычной суеты...

             Где всё спокойно...Благодать!
             Что сердцу хочется летать
             И петь,как птица о любви
             И воспевать красу Земли...

             А лес, - такое чудо света!
             Такая радость для поэта!
             Душа свободна там, легка
             Как дуновенье ветерка...


Что происходит с душой поэта в этом лесу? Она преображается становися лёгкой и летает

             Душа свободна там, легка
             Как дуновенье ветерка...

И музыка передаёт этот лёгкий полёт (http://suno.com/s/YFgM12DC5ztEymdE).


                10. «Тишина»

В лесу царит волшебная, живая тишина! Душа среди постоянных городских шумов устаёт как птица в клетке, а в лесной тиши

             Щебет нежный, птичьих голосов,
             "Отпускает" душу от оков...

Восхитительная метафора! Обычно мы привыкли, что птиц выпускают из клетки, а у Вас в стихотворении лесной птичий щебет выпускает «из клетки» человеческую душу. И она начинает жить подобно свободным птицам своей полноценной творческой жизнью, Поэтому её так тянет в лес:

             Хочется, душою отдохнуть, забыться,
             Чтобы в тишине волшебной, вдохновиться...
             Встретить Музу, на лесной тропинке,
             И стихами, набросать " картинки",
             То, что видел, всё, что важно сердцу,
             Вдохновлённый Музой, открыть дверцу,
             Сердца своего, навстречу свету,
             Тишина лесная, как бальзам поэту...

Здесь открывается «дверца сердца» «навстречу свету»! Людмила Иоффе  так проникновенно это написала, что я почувствовал себя в этом благословенном лесу  бесконечно счасливым, так что моё сердце как птичка вспорхнула на одну из веточек этого лесного царства тишины и самозабвенно запела!

А вот ещё одно стихотворениее о волшебной лесной тишине, в котором лес открывает лирической героине свои объятья:


                Тихий лес

          Тихий лес предо мной  расступился,
          И раскрыл мне объятья свои,
          Свежим запахом елей струился,
          Берендеево царство любви!

          Звонко пели в деревьях пичуги,
          Стрекотали кузнечики в такт,
          Белка прыгала с ветки на ветку,
          Наслаждайся красой! Просто так!

          Этой нежной гармонией  леса,
          Этим царством покоя, без суеты,
          Даже небо в лесу - не такое,
          Что привык видеть в городе ты.

          И на сердце - такая отрада!
          Хоть сама вместе с птицами пой,
          Царство леса - для сердца услада!
          Возвращаюсь счастливой домой!

Какое удивительное открытие делает душа попав в это лесное царство: 

          Даже небо в лесу - не такое,
          Что привык видеть в городе ты.

Каждый раз устремляя свой взгляд в "лесное" небо я радостно убеждаюсь в этом.


И третье стихотворение о тишине леса, напоённой  "песней" его благоуханий:

                Лес!

             Как тихо в лесу... На сто вёрст тишина...
             Лишь пение радостных птиц. Я - одна....
             Ушла ото всех, чтоб побыть в тишине,
             В волшебном лесу, как-будто во сне...

             Берёзки - родные, как нежные сёстры,
             А братья мои - это ели и сосны,
             А птицы лесные -  милые люди,
             Друзья дорогие, которые любят....

             Хожу, наслаждаюсь, любуюсь росой,
             По нежной траве на поляне - босой!
             О счастье! В волшебной стране Берендея!
             Поёт мое сердце, от счастья пьянея...

             А воздух лесной - это целая песня!
             Таких ароматов - нет в жизни чудесней,
             Медвяный, еловый, сосновый, цветочный,
             Да разве опишешь восторг этот точно...

             С букетиком нежным  цветов и восторгов,
             Домой возвращаюсь, стихами наполнив,
             Свои впечатления счастья и света,
             Спасибо за чудо, прекрасное Лето!!!

                ( Из летних воспоминаний!)

Как давно Поэзия не ходила в лесу по травам босиком! Это рождает в сердце такой непередаваемый восторг! 



                11. «Яблоневый сад»

Не меньшее чудо чем лес и яблоневый сад детства. 

             Яблоневый сад благоуханный
             Белый и цветущий ранним летом,
             И такой  пленительный, желанный,
             Как приятно  вспоминать об этом...

             Белоснежных лепестков  кружение –
             Словно  нежных мотыльков порхание...
             Это видеть всё - такое наслаждение!
             Память бережёт воспоминание...

             Пчёлы наслаждаются нектаром,
             Бабочки  кружАтся  над цветами...
             Яблоневый сад зовёт к себе   недаром.
             Белоснежными  воздушными снегами,

             Что лежат в подножии деревьев
             И смешались с яркою травою,
             А быть может, белоснежных перьев
             Летнею чудесною порою...

             Трогательно, радостно и нежно
             Аромат волшебный источая,
             Сад цветущий, яркий, белоснежный
             Мне приснился, красотой  пленяя...
 
      (Посвящается моему детству в Подмосковье.)

На эти стихи тоже написана песня. Её можно услышать на SUNO: http://suno.com/song/bae0cc9c-e18c-4e57-87af-6be8240bbca0. Слова песни, голос и музыка пронизаны таким благоуханием, которого я не встречал ни в одной песне. Душа  начинает восторженно кружится с лепестками, когда певец поёт: 

             Белоснежных лепестков  кружение –
             Словно  нежных мотыльков порхание...




                12. «Из солнечного Рая!»

Цветы в поэзии  Людмилы Иоффе такие живые и прекрасные, будто они дарованы нам «из солнечного Рая!»


      Как я люблю  цветы прекрасные - любые!
      Они дарЯт восторг! Они, как мы - живые!
      На клумбе, иль - в траве,в саду,в оранжерее
      Иль - в вазе на столе! Я их люблю, лелею!

      От них в душе - покой, на сердце - безмятежность,
      От них - волной любовь и аромат, и нежность!
      Изысканны иль нет, просты, скромны, иль ярки,
      На свете для меня милее нет подарка!

      Цветы - природы дар! Божественный подарок!
      Без этой красоты наш мир не будет ярок...
      Однажды, на Дону, я видела тюльпаны!
      Гигантские поля - цветочные барханы !

      Вот это красота!!! Великая картина!!!
      Под небом голубым, в цвету  аквамарина!
      И в зелени травы,насыщенного цвета!
      Вот это - чудеса!!!Я не забуду это!!!

      А в поле...васильки... - нежнейшее видение!
      Как неба синева!  Такое ощущение...
      Цветы - прекрасней нету вас! Поэзия цветная!
      Вы - Дар земли и красоты из солнечного Рая!

У Людмилы Иоффе волшебный дар передавать в стихах красоту природы во всей её неповторимой яркости. Это  стихотворение о цветах звучит так вдохновенно, что действительно попадаешь в какой-то солнечный Рай! При этом удивляешься, почему раньше ты не видел всей этой красоты. Точнее ты её конечно видел, но не такой восхитительно прекрасной!

В середине стихотворения расцветает удивительнейший пейзаж:

      Однажды, на Дону, я видела тюльпаны!
      Гигантские поля - цветочные барханы!

      Вот это красота!!! Великая картина!!!
      Под небом голубым, в цвету аквамарина!
      И в зелени травы,насыщенного цвета!
      Вот это - чудеса!!! Я не забуду это!!!

Эта картина поражает своей величественной красотой. Такое запечатлевается в душе навсегда! В этом могущественная сила настоящей Поэзии.

А как сказано о васильках!

      А в поле...васильки... - нежнейшее видение!
      Как неба синева! Такое ощущение...
      Цветы - прекрасней нету вас!

Это восторженная ода цветам не имеет себе равных! В ней как в волшебном зеркале отражается красота романтической Души, её "цветочные барханы"!



                13. «В моё окошко ярко светит месяц»

Душа одухотворяет всё, что она видит в природе, так что месяц становится для неё улыбаюшимся принцем, которого сопровождает свита звёзд.

             В моё окошко ярко светит месяц,
             Причём, такой красивый, молодой,
             Он, словно лодочка плывёт, он светел,
             И  нежно  улыбается, друг мой.

             Залюбовалась на него, красавца,
             Стою и восхищаюсь красотой,
             А рядом - звёзды, в голубом убранстве,
             Его сопровождают всей гурьбой.

             Вот так бы и стояла неподвижно,
             Мечтая , о загадочных мирах,
             Или о сказке, " Маленького принца",
             Как одиноко Ему там, на небесах...

             В моё окошко ярко светит месяц,
             Я не могу уйти, пока он здесь, со мной,
             Как много красоты на белом свете,
             Как много сказочного, яркого, друг мой!

Это стихотворение стало чудесной песней , которую можно услышать  на SUNO (http://suno.com/s/iinCq1XVyv7NLcRB). Создаётся впечатление, что месяц в  песне шествует по небу грациозно танцуя. 

Поэзия Людмилы Иоффе одуховворяет не только луну, месяц  и  звёзды, но и  лес, реку, луг...
 

                14. "Водопад"

В одном из самых восхитительных её стихотворений чудесным образом оживает водопад:

       Какое чудо - водопад в горах!
       Он как живой струится и бежит...
       Ты им любуешься и радуешься. Ах!
       И взор твой с восхищением следит

       За этим чудом редкой красоты,
       Ведь он живой, он дышит и поёт,

Здесь звукопись слилась со светописью во всём разнообразии этих звуков и отблесков, наполняющих стихи:

«чу», «пад», «ор», «жив», «стру - ится», «жит», «ся», «ся», «ищ», «чу» «красо».
А как этот водопад эмоционально окрашен! Но самое главное «он дышит и поёт»! Романтичная лирическая героиня словно угадывает в звучании водопада отдельные слова его чудесной песни и у неё рождается догадка, что он «неистово» спешит встретиться с кем-то:

       Спешит сбежать с отвесной высоты
       Его в низу как - будто кто-то ждёт...

И она вступает в разговор с водопадом, задавая ему свой вопрос:

       Кто ждёт тебя, волшебный водопад,
       Что ты так быстро и неистово бежишь?!
       Быть может , кто-то, очень тебе рад!
       И ты так звонко и отчаянно спешишь...

И конечно же она получает от него ответ. Но не сообщает его нам! Это её тайна, от которой стихотворнение становится ещё прекраснее!

И так всё в этом произведении вдохновенно и гармонично звучит, что водопад становится самым прекрасным образом влюблённого, спешащего на свидание! Так что это стихотворение могло бы украсить собой любую  великую поэму о любви. Однако само по себе вне всякого контекста оно ещё прекраснее! Оно рождает необъяснимую радость и восторг в душе! Оно какое-то универсальное. В нём надежда, ожидание встречи и её восторг!


                15.  Заросший пруд...

Чудесным образом оживает в поэзии Людмилы Иоффе и пруд:

             Заросший пруд... Пустынно у пруда...
             Деревья  низко накренились,
             Покрылась ряскою вода
             И очертанья   изменились....

             А раньше,  пруд манил водой
             Такою чистой, леденящей
             Плескались дети там гурьбой
             В его  хрустальности  блестящей.

             Вокруг пруда   деревья  в ряд
             Его красиво обрамляли,
             Кувшинок  солнечный наряд...
             Прекрасный пруд не знал печали,

             Он чистой радовал водой
             И красотой  прибрежных лилий,
             Он был  когда-то  молодой
             Ну а теперь - в плену идиллий*...

             Он  дремлет... Тихо у пруда...
             Его уж  редко посещают,
             Покрылась  тиною вода...
             Лишь  звёзды  ночью навещают...

             Но, он  по-своему  красив,
             Как на картине  Левитана,
             Мазками яркими  застыв,
             Как продолжение   романа....

             ("Заросший пруд" картина Левитана)

Этот  пруд не просто живой! В нём чудесным образом отражается человеческая жизнь во всём богатстве её юности и старости! Такое удаётся не часто даже великим мастерам слова. Какие светлые сны грезятся ему:

             Плескались дети там гурьбой
             В его хрустальности блестящей.

Какие вдохновения навещают этот старый пруд! Они как звёзды таинстввенно купаются в нём!  Этот пруд в поэзии явление гораздо  более возвышенное и прекрасное в поэзии, чем картина Левитана в живописи.

Только Лермонтов умел так вдохновенно одуховорять природу. «Это был настоящий волшебник, когда он брался за балладу, в которой у него выступали, как живые лица, - горы, деревья, море, тучи, река. "Дары Терека", "Спор", "Три пальмы", "Русалка", "Морская царевна", "Ночевала тучка золотая...", "Дубовый листок оторвался от ветки родимой» ... Читатель с самым притуплённым воображением всегда невольно забудется и поверит чисто человеческим страстям и думам Казбека и Шат-горы, Каспия и Терека, - тронется слезою старого утеса и залюбуется мимолетной золотою тучей, ночевавшей на его груди. Одно стихотворение в таком же роде, "Сосна", заимствовано Лермонтовым у Гейне. У Гейне есть еще одна подобная вещица: "Лотос". Все названные лермонтовские пьесы и эти два стихотворения Гейне составляют все, что есть самого прекрасного в этом роде во всемирной литературе; но Лермонтов гораздо богаче Гейне» (Андреевский «Лермонтов»).
 
Три стихотворения, приведённых выше,  показывают, что Людмила Иоффе не в меньшей степени чем  Лермонтов и Гейне владеет этим чудным волшебством. В одухотворённых образах молодого месяца, водопада и заросшего пруда романтично отразились три мужских возраста. Отрок ещё не познавший любви, влюблённый молодой человек и мужчина преклонного возраста.




                V. «О, Музыка! Ты -  чудо»

Душа в поэзии Людмилы Иоффе очень поэтичная и музыкальная. Поэтому она так легко и гармонично воплощается в стихи, а стихи сами собой становятся песнями.

Музыкальные поэтические прочтения Вивальди, Баха, Шуберта, Шопена  наполняют поэзию Людмилы Иоффе как поющие волны. Они идут одна за одной как в одном из стихотворений имена великих композиторов:

            Моцарт! Бетховен! Россини! Верди!
            Стравинский! Брамс! Адам! Чайковский! Пуччини!

                ("Эхо веков")

Имя Россини звучит как светящиеся на солнце морские брызги над волнами, а Пуччини как бурлящие пеной морские пучины. И они рифмуются в этом перечислении...

Каждое стихотворение о музыке у Людмилы Иоффе это признание в любви к ней. Но среди них есть три стихотворения, в  которых это признание  превращается в потрясающий гимн Музыке.

                1. «Эхо веков!»

        Музыка, это печаль, радость и наслаждение!
        Музыка, это связь дальних веков. Поклонение!
          К  прошлым столетьям, векам -
        Моцарт! Бетховен! Россини! Верди!
        Стравинский! Брамс! Адам! Чайковский! Пуччини!
        Можно перечислять до бесконечности,это
        Эхо великих имён музыки, радости, света!
        То, что нас всех роднит, соединяет веками!
        Музыка - эхо веков, что пролегло между нами!

В этом стихотворении музыка образно названа «эхом веков». Это значит, что каждое столетие рождает свою неповторимую музыку, которая является его голосом, обращённым к современникам и к будущим поколениям. И когда эта музыка ушедших веков звучит в наше время, она доносит до нас как эхо голоса этих отдалённых эпох, пробуждая в нас их чувства и идеалы.

 Так, например, волшебным эхом 19-го века до нас доносится  музыка   П. И. Чайковского к балету "Спящая красавица".
 

           2. «П. И. Чайковский  и М. Петипа!»

     Прекрасная музыка гения - Петра Ильича Чайковского,
     Страстная и романтичная, сложная и виртуозная -
     Это балет волшебный, написан на сказку Перро -
     "Спящая красавица" - написано очень давно...

     Смысл этой милой сказки - борьба между злом и добром,
     Музыкой гениальной раскрыт виртуозно в нём,
     В этом великом балете - Мариуса Петипа,
     В великолепном либретто! В великолепных "па"!

     Утренний свет, пробуждение - это Аврора! Добро!
     Музыка нежная, светлая - солнце струится в окно...
     Фея Сирени, прекрасная - символ Весны и Любви!
     Музыка дивная, нежная, словно поют соловьи!

     Добрые феи, Авроре, дарят таланты, способности,
     Музыкой тонкой, звонкой, искрящейся, бесподобной!
     Щедростью,нежностью, смелостью,они наградили принцессу,
     Музыка - всё выражала, в красках, подобных свету!

     Но, омрачает праздник, забытая, Карабос!
     Злобная мрачная фея-ведьма, "орлиный" нос.
     Музыка - грозная, мрачная, символизирует смерть,
     Страх вызывая, тревогу,как налетевший смерч!

     Но, слава Богу, в сказках, - Добро побеждает Зло!
     Это, Любовь, конечно, препятствиям всем назло!
     ДИзире - принц, поцелуем будит Аврору от сна,
     Царство от сна пробуждается и наступает Весна!!!

     Радость! Веселье! Гармония! Чудо Любви! Весна!
     Апофеозом прекрасным, сказка завершена!
     Музыкой яркой, красивой, сказочной, дивной, нежной!
     Но и немного, грустной, минорной, хотя, и с надеждой!

     Великому Петру Чайковскому и Мариусу Петипа, посвящается.

Стихотворение вдохновенное и жизнерадостное как эта музыка.  А какие  сказочные яркие имена! Дизире как фейерверк, а Аврора какая розово-пурпурная! И такая нежная улыбка у неё на устах!  Об этой улыбке  не сказано, но её видишь, потому что Душа поэта отражается в этом балете как в волшебном зеркале.



                3. «Разговор»

Стихотворении «Разговор» - это ещё более страстное признание в любви к Музыке чем «Эхо веков!»  Такое же прекрасное как она сама:

         Пронзительная музыка... Волшебница - рука!
         Виолончель и звонкая гитара,
         А в зале - тишина, не слышно  "ветерка",
         Прекрасных музыкантов трепетная пара...

         Ведут свой разговор так чувственно - красиво
         И публика внимает, не дыша,
         На лицах  музыкантов всё написано. О, диво!
         О, музыка прекрасная! О, как ты хороша!

         Ты - Вечность! Ты Божественно красива!
         Язык Твой дивный, чудный, неземной...
         Тебе дана неведомая сила!
         О, счастье быть наедине  с Тобой!


         Закончен разговор и... взрыв аплодисментов!
         Оваций нескончаемых букет!!!
         Чудесным музыкантам, подарившим радость -
         Волшебной музыки неугасимый Свет!


              (Hauser & Petrit Ceku - Concierto de Aranjuez - Adagio )

И третье, самое утончённое  и трогательное объяснение в любви к Музыке:               


                4. «О, Музыка! Ты - чудо, радость, грусть...»

      О, Музыка! Ты - чудо, радость, грусть,
      Всё сразу, словно жизнь, её капризы,
      Твоё значенье описать я не берусь,
      Загадочен твой лик, как образ Моны Лизы,

      Непредсказуема, прекрасна и таинственна!
      Ты действуешь на наши души и сердца,
      Материя твоя волшебная, единственная,
      Подобна магнетизму, таинству Творца!

      О, кто тебя придумал?! Точно - гений!
      Кто первым был?!  Быть может, - соловей?!
      Концерт   услышали  его  произведений!
      А может Первым музыкантом был Орфей?!


Это стихотворение меня поразило своим сравнением музыки с ликом Моны Лизы и с таинством Творца! По поводу стиха "Загадочен твой лик, как образ Моны Лизы" я думаю с моей стороны не лишним будет упомянуть, что Джоконда смотрит на нас, слушая лютню, потому что Леонардо да Винчи, когда ему позировала Мона Лиза, специально приглашал лютниста. Так что выражение её лица действительно таинственно являет лик музыки!

И ещё в этом стихотворении очень изящно сказано о таинственных истоках музыки. И в этом оно гармонично перекликается со стихотворением «Рождение поэзии» (1915-1916) Вячеслава Иванова:

        Когда над землею невинной
        Сиял первозданный эфир,
        Слил шепоты мира в единый
        Отгул мусикийский — Зефир.

        Под миртами слушала Ева:
        Меж миртовых пел он ветвей;
        А с тихого райского древа
        Уж вторил ему соловей.

Вслед за рождением музыки появляется на свет и поэзия:

        И в перси восторженной девы
        Наитье гармоний сошло,
        И девственных гимнов напевы
        Эдем огласили светло.

         (Вячеслав Иванов «Рождение поэзии», 1915-1916)

„Отгул мусикийский“ Зефира, пение соловья и девственные гимны праматери человечества соединяются в единую трёхголосную фугу, наполнившую Эдем. Так хочется, чтобы она никогда не прекращалась... В поэзии Людмилы Иоффе  поэзии эта фуга превратилась в настоящую Симфонию, которуя я с восхищением слушаю!


                5. «Как-будто!»

До нас не дошли "девственных гимнов напевы" первой девы, которые "Эдем огласили светло", но в стихотворении «Как-будто!» на мой взгляд один из них так восхитительно передан, что я не могу сдержать своего восторга! Бывают редкие мгновенья, когда поэзия становится божественно красивой. Это стихотворение как раз такой редчайший случай! В нём такое умиротворение, пронизанное Любовью, что хочется восторженно воскликнуть вместе с Фаустом: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!»

    Я наслаждаюсь тишиной...
    Лишь соловьиный свист порой
    Доносится из далека,
    Как дуновенье ветерка...

   Так хорошо, в душе покой...
   Как будто Божию Рукой
   Меня в блаженство погрузила -
   Любви Божественная Сила...

В этом шедевре царит нежнейшее и тончайшее веяние благодати! Это так ощутимо! Это невероятно красиво передано восхитительными сравнениями и волшебной звукописью!

Это тоньше чем гётевское «Горные вершины спят во тьме ночной» и фетовское:

     Шепот, робкое дыханье,
     Трели соловья,
     Серебро и колыханье
     Сонного ручья,

Даже «Лунная ночь» Йозефа фон Эйхендорфа уступает по нежности этому веянию!

В нём таинственно отразилась женская душа! Вечная Женственность во всей её внутренней гармонии!

Такое стихотворние могла написать только Женщина, поэт от Бога!

Я умолкаю, чтобы не нарушить той гармонии, которая царит в этом небесном творении!



                VI. Волшебная мелодия любви

Как видно из этих стихов и песен, любовь – самая прекрасная из всех мелодий.  Этой «мелодии любви»  посвящено стихотворение Людмилы Иоффе «Волшебная мелодия!»
 
                1. Волшебная мелодия!

            Мелодия волшебная, мелодия любви,
           Души соединения, где мы с тобой одни,
           В заоблачных высотах, в долине грёз,
           Блуждают наши души, в мерцанье звёзд,

           В волшебном поднебесье, среди миров,
           Мелодия взаимности, мелодия веков,
           Сопровождая  д у ш и, влюблённые сердца,
           Мелодия взаимности, где счастье без конца!

           Волшебная мелодия - у каждого своя,
           Когда она взаимная, волнуются сердца,
           Навстречу раскрываются гармонией любви,
           И счастьем заливаются на сердце соловьи!

Это стихотворение о той самой  волшебной мелодии, о которой А.С. Пушкин писал:

           Из наслаждений жизни
           Одной любви музыка уступает,
           Но и любовь — мелодия...

Скорее всего о ней писал и М.Ю. Лермонтов в своём стихотворении «Ангел»

           Он душу младую в объятиях нес
           Для мира печали и слез,
           И звук его песни в душе молодой
           Остался — без слов, но живой

           И долго на свете томилась она,
           Желанием чудным полна;
           И звуков небес заменить не могли
           Ей скучные песни земли.

Ангел у Лермонтова словно подсказывал душе ради чего она должна жить, чего искать. У лермонтовской «молодой души»  эта мелодия осталась безответной, как песня одинокого Соловья.

А в этом стихотворении Людмилы Иоффе душа обрела эту мелодию взаимной любви:

           Мелодия волшебная, мелодия любви,
           Души соединения, где мы с тобой одни,
           В заоблачных высотах, в долине грёз,
           Блуждают наши души, в мерцанье звёзд,

           В волшебном поднебесье, среди миров,
           Мелодия взаимности, мелодия веков,
           Сопровождая души, влюблённые сердца,
           Мелодия взаимности, где счастье без конца!

Это мелодия Соломона и Суламифи, Ромео и Джульетты, Изольды и Тристана, Неморино и Адины.... Эта «Волшебная мелодия», которая «у каждого своя» самое драгоценное, что есть у нас. Она прекраснее Баха, Моцарта и Вивальди. Тот, кто уловил её или стал ей – тот безмерно счастлив!

Всё это стихотворение пронизано этой волшебной мелодией! Она отчётливо слышится в нём! Она радостно льётся в поднебесье, в котором парят любящие души в этом  стихотворении! От неё действительно

               ...счастьем заливаются на сердце соловьи!

Поэту  удалось так возвышенно и красиво воспеть бессмертную мелодию взаимной любви, что душа читателя замирает от восхищения.



                2. «Что для меня, любовь, могу сказать. - Гармония, взаимность, где любовь едина!»

Красота этой мелодии любви чудесно передана в песне «Что ценно для меня». В ней трепетная душа лирической героини делится свой заветной мечтой о совершенной любви, «непреходящей, вечной, неизменной...»

            Как хочется в любви гармонии единой –
            Духовной, чувственной, душевной...
            Тогда Она живёт непобедимой!
            Непреходящей, вечной, неизменной...

            Кто не мечтает о любви такой?!
            Наверное, не все о том мечтают
            Многообразен этот мир земной
            И есть другое, что предпочитают...

            Всё это верно, каждому своё
            Так мир устроен наш многообразно,
            Кому -смычок важней,  кому - ружьё,
            Что дорого одним, другим - неважно...

            Что для меня, любовь, могу сказать –
            Гармония, взаимность, где любовь едина!
            Любить, оберегать, надеяться, прощать!
            Тогда любовь воистину  непобедима....

                («Что ценно для меня»)

Эту песню на стихи Людмилы Иоффе   можо услышать на SUNO (http://suno.com/s/jIBKBeVkP7Qrsywb)


                3. «Первозданный Сосуд!»

Откуда в людях мечта о такой любви? В стихотворении «Первозданный Сосуд!»  Людмила Иоффе посвящает нас в Легенду об идеальном первозданном Сосуде любви.   

               Мы свои "половинки" растеряли по Свету
               И мечтаем. "собраться" в Единый Сосуд,
               Как когда-то нас создал, Отец наш Небесный,
               Мы об этом мечтаем, но грехи не дают!

               И кому посчастливится, кто - чистый душою,
               Те, найдут " половинку" и сольются навек,
               Как Сосуд Первозданный и  благоухающий,
               Полный жизненной силы, Любви - Человек!

               А пока, мы скитаемся в поисках счастья...
               Мы страдаем и любим, к сожаленью, не тех,
               Что даны нам от Бога, что нам гармоничны,
               Но надеяться надо, что ждёт нас успех!


Эта прекрасная легенда показывает, что в людях от сотворения мира заложено стремление  к этому утраченному идеалу.




                VII.  Влюблённая Женщина

                1. «Девочка, девушка, женщина»

Нигде я не встречал такого изящного поэтического описания женщины в трёх главных периодах её жизни: детстве, юности и возрасте её совершенства!  Это настоящий поэтический перл, посвящённый Женщине!

Это утончённое миниатюрное стихотворение по своему изяществу подобно  лучшим ювелирными изделиями Бенвенуто Челлини:

      «Милая девочка - куколки, бантики... Возраст лелейный - хрупкий цветок!
      Девушка - юная, стройная, нежная, тонкая, гибкая, пламя, восторг!
      Женщина - мудрая, милая, добрая, страстная, сильная - "роза ветров"!
      Чувства глубокие, нежность бескрайняя, море любви..... без берегов !»

И девочка, и девушка и женщина блистательно выточены в слове!
Выразительные средства эпитеты и сравнения в высшей степени гармоничны! Они дышат вдохновением!

Ещё это стихотворение походит на распускающийся цветок: вначале является маленький бутончик: «Возраст лелейный - хрупкий цветок» , затем этот бутончик начинает пламенно распускаться: «Девушка - юная, стройная, нежная, тонкая, гибкая, пламя, восторг!»  это распускающийся бутончик на гибком стебле, и, наконец, этот цветок предстаёт во всей своей потрясающей красоте, блистая на весь мир своими восхитительными лепестками как ветра своими крыльями, как море своми волнами:

      Женщина - мудрая, милая, добрая, страстная, сильная - "роза ветров"!
      Чувства глубокие, нежность бескрайняя, море любви..... без берегов !

Всё стихотворение звучит как Музыка! Это самый прекрасный гимн Женщине известный мне! В нём женщина гармонично отражается в живой Природе, а живая Природа в женщине. 


                2. «Влюблённая Женщина»

Во всём своём великолепии трепетная женская душа этой «розы ветров» раскрывается в стихотворении «Влюблённая Женщина»:
 
              О, Бог мой! Сердце полюбило...
              Спасибо Господи Тебе!
              В моей душе - такая радость, нежность, сила,
              Я удивляюсь и твержу себе:

              "Ну что с тобой?! Ты как девчонка
              Порхаешь, плача и смеясь
              Похожа сердцем на ребёнка,
              От счастья весело кружась"...

              Я, полюбила...Что за чудо!
              Восторгу, счастью нет конца...
              Благодарить я Бога буду!
              Молю Всевышнего  Отца:

              "Храни любовь, Отец Небесный
              И радость сердца, сохрани!
              Мой друг пока что, бессловесный,
              Наполни Светом наши дни!"

              Услышь меня!  Я верю,  слышишь...
              Ты - чуткий, нежный, Бог - с тобой!
              Ты мне в стихах  ответ напишешь
              Волшебной краской  голубой,

              Что в  небе солнечном весною
              Так дивно  радует сердца,
              Что всё поёт  и всё родное,
              Как-будто  счастью нет конца...

              ( Мирей Матье - "Влюблённая женщина")
 
Влюблённость в этом стихотворении изливается так же терпетно и искренно как в письме Татьяны. Каждое слово напоено чувством. Более того в нём есть то, чего нет в том письме - молитва. 


                3. «Лепестки роз»

В стихотворении «Лепестки роз» влюблённая женская душа угадывет зарождение ответного чувства в сердце возлюбленного:

              Когда сердце наполнено нежностью
              Его плоть - лепестки дивных роз...
              Это значит, что радость безбрежная
              Поглотила мечтой в мире грёз...

              Всё как раньше, но сердце острее
              Ощущает весь мир,  что вокруг
              И в душе и на сердце светлее,
              Словно манит   таинственный друг

              Издалёка,  из призрачной дали,
              Что мерцает волшебным  огнём
              Вы огонь этот  так долго ждали
              И ночами   мечтали  о нём...

              И,  однажды,  огонь разгорелся
              Ярким  пламенем  в вашей крови,
              И  прекрасною   песней  воспелся -
              Нежной  музыкой светлой любви...

Звучит потрясающе! Это квинтэссенция романтизма. Но кроме того всё стихотворение дышит нежностью и лаской как благоухающая роза! Не удивительно, что оно стало песней, в которой слова и музыка так неповторимо благоухают любовью (http://suno.com/s/iWgJ4atFXblZzC5Q).

Замираешь от восхищения, видя как  «роза ветров» распускает свои лепестки в сердце возлюбленного!


                VIII. Поиски родственной души во вселенной

Чтобы обрести эту «мелодию взаимности,  мелодию веков», в которой  «любовь воистину  непобедима» трепетная  Душа лирической герини ищет во вселенной родственную ей душу. Она   находит её, теряет  и снова обретает как Маргарита в романе Булгакова. Не случайно этому роману о силе женской любви Людмила посвятила три своих стихотворения. В них я нашёл  самое лучшее  прочтение «Мастера и Маргариты». Читая их понимаешь, что в этом романе сокрыта жемчужина. Людмиле Иоффе удалось показать её как на ладони.


                1. «Сила Любви! Мастер и Маргарита!»

              Женщина! Маргарита! Смелая, стойкая, не одолимая!
              Душу свою за мастера, отдала, не боясь, за любимого!
              Страшные испытания, прошла, чтоб спасти своё счастье,
              Была королевой у Волонда, кровью сочась, сквозь пальцы...
              Всё одолела, всё вынесла! И получила в награду!
              Хоть, ничего не просила! Мастера! Сердца отраду!

Благодаря этому стихотворению я вдруг понял, что в мировой литературе нет второй такой  женщины! Ради неё и был создан роман. Людмила показала это так кратко, ясно и поэтично, что возникает радостное чувство будто из самого романа был пущен этот жемчужный солнечный зайчик.

А как же Мастер, родственная душа Маргариты?  Вот другое стихотворение, посвящённое ему:


              2. «О, трижды романтичный Мастер...»

              "О, трижды романтичный Мастер"...
              Как страстно - о писателе-поэте!
              Хотя он сам в себя давно не верит,
              Не верит ни во что на белом свете...

              Он даже разуверился в любви
              Той женщины, которую любил безумно.
              Давно погас огонь в его крови,
              Всё в его жизни стало неразумно...

              Всё потеряло смысл и цену жизни,
              Он больше думал  о прощальной тризне
              И как уйдёт  и унесёт  своё
              Ненужное и жалкое творенье,
              В которое вложил так много сил
              В небытие уйдёт... Придёт забвенье,
              Свечу  свою он грубо загасил...

              Но нет! Такое не случится,
              Вмешается судьба под именем Любовь
              И с помощью  её жизнь возродится
              В пустой душе и слабом  сердце вновь...

              Любовь...Она его согреет, приголубит
              Даст силу веры в самого себя
              И он как раньше, снова жизнь полюбит,
              Заполнив пустоту! Надеясь и любя...

                («О, трижды романтичный Мастер!»)

Это стихотворение гармонично дополняет первое. Так искренно и глубоко о Мастере могла сказать только любящая его Маргарита!

Третье стихотворение гармонично завершает этот цикл стихотворений, посвящённых великому роману.

Это монолог самой Маргариты! В этом нет никакого сомнения! Маргарита рассказывает Мастеру об их первой встрече и о любви, которая «нагрянула внезапно и поразила словно гром!» Её речь льётся плавно и восторженно! Это слова, вырвавшиеся из глубины любящего сердца, обращены к утраченному и вновь обретённому возлюбленному! От них невозможно оторваться! Она так долго хотела сказать это Мастеру и вот она, наконец, радостно говорит ему о самом дорогом, что есть у неё в жизни:


                3. «Маргарита! Встреча с Мастером!»

     "Я вышла с Жёлтыми цветами тебе навстречу, дорогой
      Тоска стояла за плечами, я потеряла свой покой...
      В моей душе печаль царила, печаль несбывшихся надежд
      О, как же пусто, грустно было. я шла судьбе на перерез!
      В моих глазах давно потухших вдруг загорелся огонёк
      Тебя увидела, любимый, ты шёл поникший, одинок...
      На зов души, тебя пронзивший, ты встрепенулся, подошёл
      Немного грустно улыбнулся, цветы увидев...Хорошо...
      Мы встретились с тобой глазами: "Вам нравятся мои цветы?!"
      "Не знаю я, да нет,пожалуй. Мне розы нравятся" - ответил ты.
      Букет цветов был тут же брошен, а ты поднял его с земли,
      Его я бросила по новой и мы вдвоём с тобой пошли...
      Любовь нагрянула внезапно и поразила словно гром!
      Душой мы стали неразлучны и обрели любовь и дом,
      В котором мы с тобой встречались и предавались там любви
      И своим счастьем упивались и насладиться не могли...

      Ты был писателем, поэтом, тебя никто не признавал...
      Писал о Понтии Пилате... Душой и сердцем изнывал,
      Что ты не понят и осмеян... "Зачем такую тему взял"?!
      Но, ты был ею одержимый, как скульптор ты её ваял!
      А я романом восхищалась! Его с тобой читали вслух,
      Он стал мне дорог и понятен, я полюбила его. Вдруг,
      Мы стали жить его судьбою, он стал нам дорог на двоих!
      Тебя я Мастером считала и ненавидела других,
      Которые не понимали глобальность темы и творца!
      Которые не принимали - от простака до "мудреца"..."

Этот монолог, как и «Письмо Татьяны к Онегину» - гармоничное целое! Здесь нельзя выбросить ни одного слова, поэтому я привёл его целиком!

       Читаю в полном изумленьи
       «и начитаться не могу»!

При этом Маргарита ни слова не говорит о том, на какие испытания она пошла ради этой любви, что претерпела ради своего возлюбленного!

И Мастер понимает, что истинная поэзия, о которой он грезил всю свою жизнь, это Любовь! Что подвигом своей любви его возлюбленная создала истинный шедевр, с которым не сравнится никакой другой! Что всей своей жизнью она ответила на его вопрос, который он, может быть и сам того не понимая, поставил в своём романе: «Что есть Любовь?»

Все три стихотворения образуют восхитительный триптих! В моём представлении он неотделим от романа, он гармонично связан с ним!



                4. Песня «Прольётся Свет».  Великая сила  женской любви.

На авторской странице  Людмилы Иоффе размещена песня «Прольётся Свет», которую она исполняет сама. В ней раскрывается вся сила женской любви, которую я не могу сравнить ни с чем! В ней такая бездонная глубина и потрясающая вера в Любовь!  Она начинается полётом Души в безграничных просторах космоса. В этой песне любящая Душа как Маргарита летит к своему возлюбленному чтобы вызволить его из бездны одиночества:

              В мерцании Планет, лечу к тебе, мой друг,
              Над Голубой Землёй, чтоб... сомкнулся... круг,
              Объятьем  нежных встреч, касаньем наших  рук,
              Чтоб разомкнуть скорей, порочный круг... разлук...

              Люблю тебя, зову тебя, ты услышишь зов, любовь храня,
              В душе своей... Душа к душе... Я лечу к тебе, лечу во мгле
              Не боясь  разлук, злобы темноты, долечу к тебе и  поверишь ты,
              Что нет сильней любви, которая жива! ...Поверишь, что любовь... моя... права...

              Поверишь ты,  в любовь  опять, начнёшь меня из бездны звать,
              Услышу я из темноты, как страдаешь,  ждёшь, храня мечты...
              И без устали, не страшась потерь, прилечу к тебе, ты откроешь дверь!
              Души своей родной, её дороже   нет!
              Так вырвусь я из тьмы... И прольётся... Свет... 
              Души твоей родной, Её дороже нет...
              Так вырвусь я из тьмы.... И прольётся... Свет...
              Прольётся.... Свет... Прольётся ...Свет...

У этой крылатой Души такая же потрясающая сила любви, преодолевающая все препятствия и преграды на своём пути как и у  героини Булгакова.   Жизнь для двух этих родственных душ  друг без друга  в этой песне – это «темнота», «тьма» «бездна» в которой должен пролиться Свет.  Причём Светом яляются эти души друг для друга.

              Так вырвусь  я из тьмы... И прольётся.... Свет.... 
              Души твоей родной, Её дороже нет...

Вот восторженный отклик одной из слушательниц на эту песню:
«Прекрасное исполнение!!! Чудесный, проникновенный голос!
Наверное, Тот, кто там, н а в е р х у, знает, кому давать талант!!!!»
(Адинцева Саша)

Крылатая душа ищет эту « Гармонию, взаимность, где любовь едина» и  обретает её в своих мечтах, во сне и наяву в лесу, на реке, в небесах...


             5. «Лесная фея» или прекрасное мгновенье

Стихотворение "Лесная фея" редкой романтической красоты, в котором страсть передана романтично, изящно и возвышенно:

     Она обожгла его терпким запахом хвои
     И в миг оказались они, как - будто бы двое
     На целой планете людей остались одни,
     А в сердце зажглись,  запылали любви огни...

     Она покорила его сиянием глаз глубиной,
     Губами горячими  тихо шептала: "Люблю, родной"

В этой страсти не только слияние мужчины и женщины, но и соединение человека с природой. Это первое. Найдено гениальное сравнение, от которого рождается истинный восторг:

    А тело послушное его мягким и сильным рукам,
    Слилось с его телом, как-будто по швам...

Это второе...

А третье - это Прекрасное мгновенье, которое остановилось:

     И замерли двое, единою плотью застыли,
     Что было вокруг не видели, всё позабыли,
     Сердца в унисон их стучали и стали единым целым,

И наконец завершающий небесный штрих:

Ангел накрыл их своим крылом нежным и белым...

Дыхание перехватывает от этого Прекрасного мгновенья так волшебно описанного в стихотворении. Вот этого мне не хватало у романтиков! Оно идеально выражает слова Гёте «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Только Женщина, поэт от Бога сумела это выразить так живо, восхитительно и вдохновенно!


                6. "Лодочка"

Эта гармония любви изящно воплотилась  в прекрасной  и радостной пасторали, в песенке под названием "Лодочка":

           А наша лодочка качается
           На нежной голубой волне
           И  песня в сердце разливается
           О нас с тобой. Мы как во сне...

           В прекрасном сне, где всюду лилии
           Плывут вдоль берегов любви,
           Нам хорошо! В душе - идиллия...
           Поют повсюду соловьи...

           О чём же эти песни дивные,
           Что соловьи поют вокруг,
           Похожи на баллады длинные,
           Они поют о нас, мой друг...

           О том, что на душе - идиллия
           И мы на лодочке вдвоём,
           Вдоль берегов плывём, где лилии
           И эту песенку поём...

           А наша лодочка качается
           На нежной голубой волне,
           Пусть эта песня не кончается,
           Как в ярком и красивом сне...

           О том, что на душе -  идиллия
           И мы на лодочке  вдвоём.
           Вдоль берегов плывём, где лилии
           И эту песенку поём....


Эта песня соткана из любви! Самой романтичной! В этой идиллии как в волшебной реке можно плыть бесконечно «вдоль берегов любви», «где всюду лилии»!

       «Поют повсюду соловьи...»

Это так тонко и изящно! Чувствуешь себя в Золотом веке! В Эдеме!

Невозможно передать всю бесконечную прелесть этой песни!  Не случайно она не кончается!


                7. «В одном Ключе»

Стихотворение «В ключе» - песня о любви и безграничном счастье двух романтичных душ, живущих «на одной волне»! Как две волшебные скрипки они пребывают «В одном Ключе, на яркой ноте»!

      В одном Ключе, на яркой  ноте,
      Мы можем вместе пребывать,

И как две волшебные птицы они способны

      Красиво, радостно, в полёте,
      За гранью призрачной летать....

За гранью идеального мира, недоступного для других, в котором царит истинная любовь, прекрасная как песня:

      И слушать дивной песни звуки,
      Перекликаясь в Небесах,

      (радостно и восторжено)

И конечно же как истинные романтики

      И протянув навстречу руки,
      Растаять с музыкой в мечтах...

То есть в своих мечтах растаять от блаженства как тает от него и сама мелодия любви!

Лучше о двух родственных романтичных душах, влюблённых друг в друга,  и не напишешь! Я изумляюсь красотой образов, символикой и мелодичностью стихотворения! И высотой его полёта!

Это третий полёт, который меня так восхитил после лермонтовского ангела, несущего в своих объятьях младую душу:

      По небу полуночи ангел летел
       И тихую песню он пел;

             («Ангел»)

И после полёта двух родственных душ Вячеслава Иванова:

      Мы — два в ночи летящих метеора,
      Одной судьбы двужалая стрела!
       («Любовь»)

Так, невзирая на времена и расстояния, эти три стихотворения соединились для меня в прекрасный трилистник: «Ангел», «Любовь» и «В одном Ключе!» Здесь любовь царит на земле, на воде и в воздухе.


          8. «Даже звёзды...»

Стихотворение «Даже звёзды...» это ещё одно откровение о великой силе любви, которая чудесным образом преодолевает все расстояния и превращает даже серьёзные преграды в соединяющие мосты!

          Нас навечно связало море,
          Хоть оно разделяет нас,

Горы как и моря тоже не могут разделить влюблённые сердца:

          Нас с тобой разделяют горы,
          Всё так странно бывает подчас...

          Но, душою я всё понимаю,
          Ведь для чувства преграды нет!
          Иногда, я от счастья летаю,
          Когда сердце слышит привет...

В третьем катрене раскрывается это чудо Любви:

          И как в песне любимой поётся:
          "Даже если живу без тебя"...
          Твоё сердце с моим рядом бьётся
          И в моём расцветает любя...

Я не знаю, где ещё это Чудо описано так восхитительно! Эти слова являются украшением всей любовной лирики, потому что в них раскрыта великая тайна любви!

Они звучат не только как нежный отклик на слова песни Юрия Антонова, но и ответ женского сердца на все вызовы этого мира, пытающегося разлучить влюблёных.

То есть любовь превыше моря и его девятых валов! Она превыше всех Эверестов и даже безмерно высоких звёзд! Потому что она Божественна! Она дышит где хочет! И там, где она дышит

         Твоё сердце с моим рядом бьётся
         И в моём расцветает любя...

В заключительном катрене лирическая героиня возвращается к морю и раскрывает тайну того, как оно навечно связывает любящие души:

          Алым парусом светлой надежды,
          Что живёт и не гаснет в мечтах,
          Сердце верит и ждёт, как прежде
          Свой корабль... в Алых парусах...

Любовь живёт надеждой и романтичной мечтой «Алым парусом светлой надежды»! И эта мечта притягиват к себе «корабль... в Алых парусах», который является символом любовного Счастья!


                9. «В сады Эдема ваши души улетают»

В стихотворении «Сказочные сны», ставшей очень мелодичной песней, эти мечты и надежды сбываются как волшебные сны:

           Любовь нас озаряет радостью и счастьем,
           Любовь нам дарит  Солнца яркий   свет!
           Кто принимает в нас  своё участье,
           Дороже этого участья,  просто нет!

           С тобой он сердцем и незримым взглядом
           Той нежной  связи, чего  крепче не бывает!
           Ты чувствуешь его с собою рядом,
           В сады Эдема ваши   д у ш и   улетают...

           А что в реальности?! - Общения, подарки
           Того, что ты не знала, дарит он любя -
           Жизнь и любовь  других поэтов, сказочные замки,
           Со всей  душою  открывает для тебя...

           Любовь взаимная - волшебна и прекрасна!
           Её вы ждали долго, как приход Весны,
           Божественной Весны и ждали не напрасно!
           Сбываются  с любовью  все сказочные  сны...

                («Сказочные сны»)

Эту песню можно услышать на SUNO (http://suno.com/s/QgJkIMWyBIn4CWw3).


                10. «Не зря!»

В стихотворении «Не зря!» вечно юная душа наконец открывает нам, для чего она пришла в этот мир:

                Мой возраст юн, как  возраст Афродиты,
                Которая из пены возродилась,
                Не зря пришла я в этот мир, где ты,
                Не зря на этом свете появилась...

                Несу Любовь, что мне дана, стихами-
                К родной земле, к прекрасным милым людям,
                Любуюсь звёздным небом вечерами
                И сердце отражает всё, что любит -

                Не суетность, сиюминутность бытия,
                А вечное, прекрасное, святое...
                Не зря пришли мы вместе ты и я,
                Ты в этом мире не один, нас двое...

                Мы рядом сердцем и душой, мой милый
                На нашей удивительной планете...
                И мир наш романтичный и красивый
                Прекрасней нет его на свете...

                Всё потому, что сердце может видеть
                И слышать музыку любимую свою...
                И невозможно  не любить и не увидеть -
                Любовь и нежность, преданность  твою!



                IX. «Огромный, Блистающий Мир»

В стихотворении о фильме "Блистающий мир" я увидел таинственный ключ ко всей романтической поэзии Людмилы Иоффе!

                1. «Блистающий мир»

             Мне открыл человек, изумительный фильм!
             О Любви! О Добре! И о Чуде!
             Что возможно летать, надо всем, в вышине,
             Если чистой, мечта твоя будет!

             У Души есть огромный, Блистающий Мир!
             Не подвластный не  злу и не мелким желаниям.
             Путь к Нему  освещён только вашей мечтой!
             Без дороги, тот путь! Только - ваши  желания!

             Был там, юноша славный и умел он летать!
             Людям он хотел  показать их стремление к совершенству!
             Чтоб Душа могла гармонии достигать - величайшее  из  блаженства...


             Но, никто, не поверил Ему. Око страха над всеми давлеет!
             Только зла,желали Ему! Верить в чудо они не хотели...
             Он всем сердцем желал  спасти, одну Душу "того отечества",
             Ведь, спасая, хотя б одного ты спасаешь Весь Род Человеческий!

             И, Он спас одного из людей, кто поверил Ему всей Душою!
             И по Небу летали они! Улетая...  их было двое!

          Впечатление от фильма"Блистающий мир".
          Фильм поставлен по роману и рассказам Александра Грина.

В этом стихотворении  Людмила Иоффе делится своими самыми сокровенными мыслями и мечтами!

Её поэзия это огромный Блистающий мир души, в который она как и герой этого фильма, зовёте всех, кто ещё не утратил веру в чудо!

Она  поёт «О Любви! О Добре! И о Чуде!», о том,

«Что возможно летать, надо всем, в вышине, Если чистой, мечта твоя будет»!

Она летает сама и зовёт за собой в полёт других! Нет ничего прекраснее этого полёта чистой Души!

Она открывает в этом полёте «величайшее из блаженств» «достигать гармонии» с окружающей нас природой, людьми и Богом! Именно благодаря этой гармонии мир, окружающий нас преображается, становится светлым и блистающим!

Но как и герою романа Друду в этом фильме ей верят лишь единицы! «Око страха над всеми давлеет! ... Верить в чудо они не хотели...» Это око как око Саурона во эпопее «Властелин колец» давлеет над людьми, отнимает у них веру в Прекрасное и не даёт им расправить духовные крылья, лишает истинной радости жизни, заменяя её выгодой и удовлетворением своих животных потребностей, тщеславием и гордостью, а так же страхом их потерять!

Однако те немногие сердца, которые она воодушевила душевно летать, скинув оковы неверия и страха, стали её блистательной Победой, ведь как говорится в фильме и в её стихотворении о Друде:

                Он всем сердцем желал спасти, одну Душу "того отечества",
                Ведь, спасая  хотя б одного, ты спасаешь Весь Род Человеческий!
                И, Он спас одного из людей, кто поверил Ему всей Душою!
                И по Небу летали они! Улетая... их было двое!

Это стихотворение по своему духу образует одно целое с символическим романом Грина и блистательной экранизацией его! Оно как в фокусе представляет главную идею этих романтических шедевров! Но это только начало! Продолжение же заключается в том, что вся поэзия Людмилы Иоффе открывает перед нами во всей красоте и величии этот «огромный блистающий мир», который и в книге Грина и в фильме Булата Мансурова остался таким далёким и недоступным. (Мы знаем лишь только, что Друд и Тави улетели туда. Но какой этот мир осталость тайной...)

Волей судеб Людмила Иоффе таинственная посланница, подарившая людям Блистающий мир своей души:

          У Души есть огромный, Блистающий Мир!
          Не подвластный ни злу и ни мелким желаниям

В своей поэзии она показала, что он такой «огромный» и «блистающий» потому что весь пронизан Богом, Его чудесным присутсвием! Этот мир делает таким ярким прежде всего «блистание Божества»! Как у Г.Р. Державина:

          Если я блистал восторгом,
          С струн моих огонь летел.
          Не собой блистал я — Богом;
          Вне себя я Бога пел.

Ещё этот мир такой «огромный» и «блистающий» потому что в нём царит Любовь. «Бог есть Любовь» открывает нам Святая Книга, а в поэзия Людмилы Иоффе чудесно показывает, что и Любовь есть Бог! Она пронизывает собой все темы её поэзии: Любовь к родной земле, к природе к родителям, к любимым! Она так божественно сияет в природе, в поэзии, в музыке, в балете и в кино! Людмила Иоффе  так радостно показывает этот чудесный свет Любви как ни один из поэтов! Ради этого она пришла в этот мир! Её призванье в том, чтобы нести Любовь. Присутствие этой Божественой любви в природе чудесно раскрывается во множестве её стихотворений.

От любви, чудесно являющей себя в природе и музыке она переходит к любви между людьми. И так, читая стихотворение за стихотворением мы входим в этот  чудесный мир, становимся его обитателями и учимся у поэта видеть во всём любовь и искренно любить природу, людей и всё Божие творение.

Всем своим творчеством Людмила Иоффе вдохновенно показывает, что только через ответную любовь ко всем и вся мы приходим к пониманию того, что « Бог есть Любовь»! (Ведь «подобное познаётся подобным»! Красота- красотою, а Любовь - Любовью!) В её поэзии чувствуется эта божственная сила Любви! И научившись у неё беззаветно любить весь этот мир, мы восхищении отвечаем ей:

Да, да, теперь мы это знаем и чувствуем вместе с Вами:

         Бог есть Любовь, любить велящая любимым
         Божественным огнём неугасимым!


                2. Мы на  «самой дивной из Планет»

Теперь наши глаза широко открыты, чтобы восхищённо увидеть всю безграничную красоту Мироздания:

        Гладят горы облака, стелется туман,
        Реки бурные текут. Сочные луга...
        И вулканы и моря, горные хребты,
        Замки дивные, озёра, райские цветы,
        И каньёны, острова, неба бриллиант,
        Лес, невиданной красы, яростный закат...
        Отмели прозрачных рек, с гор бежит вода,
        Чудо дивное - Земля! Ты прекрасна, Да!
        Яркий солнечный закат! Серебро Луны!
        Чудо музыка звучит, отражая сны...
        Отражает красоту, волшебство Земли,
        Это счастье и экстаз, на планете мы!
        Самой дивной из Планет - Чудо Красоты!
        Мы должны Её беречь с нежностью мечты...

                (Слушая, Pink Floyd!)

Поэт создаёт  в этом стихотворении  самый прекрасный портрет Земли! Как Леонардо свою Джоконду!

В этом стихотворении  душа парит над мирозданием,созерцая  красоты земли, в которых ключевое место занимет «неба бриллиант». Небо благодаря этой метафоре становится необыкновенно прозрачным и сверкающим, а бриллиант бесконечно огромным, царственным, великолепным! Так рождается это чудесное неразрывное сочетание!


Этот Мир блистает не только красотами природы, и небесным бриллиантом, но и «прекрасными, тонкими, умными людьми, населяющими его. Это обладатели Божьего Дара,  способные «Огнём своей души, зажечь в других "пожар".
 

                3. «Прекрасных, тонких, умных!»

           Люблю людей прекрасных,тонких, умных,
           Талантливых  дарить себя другим,
           И даже если солнца нет на небе,
           Д у ш о й  согреют, словно Херувим,

           От их присутствия тепло на белом свете,
           Они в подарок   получили Божий Дар -
           Умение Любить, дарить Любовь и радость,
           Огнём своей души, зажечь в других "пожар",

           Своего нежного и пламенного сердца,
           Не требуя взамен наград и похвалы,
           Они, как солнца луч согреют бескорыстно,
           В нелёгкий час, до следущей  "поры"...

Душа лирической героини видит в  в сердцах этих чудесных людей светлых Херувимов!  А тот,  кто видит в людях Херувимов,сердцем сам как светлый Херувим!


                4. «Красивые лица!»

В блистающем Мире души  царит гармония  внутренней (душевной) и внешней (телесной) Красоты! На лицах этих людей написана святая красота их сердеец.

Душа  несёт огонь этого идеала в современном мире, который изменил этому светлому гармоничному образу, увлёкшись фальшивыми образами внешней красоты, о которой поэт сказал «Сосуд она в которой пустота» или тёмной стороной человека. Это стихотворение воспевает этот утраченный идеал во всём его великолепии катрен за катреном:

           Я очень люблю красивые лица,
           В которые можно душой погрузиться,
           Не просто лицо, а образ прекрасный
           Духовный портрет, глубокий и ясный...

При этом душа  подходит к этому идеалу как художник, рисующий прекрасный облик в своей памяти:

           Не часто встречаешь подобные лица,
           В которые просто нельзя не влюбиться,
           Смотрю, как художник, пытаюсь понять,
           Как в памяти буду портрет рисовать...

И это очень важно, внутренне быть художником, чтобы в тебе и в твоей памяти жила красота, ведь «Красота в глазах смотрящего», - как точно подметил Оскар Уайльд.

Что же самое главное в этом идеале? Глаза! Леонардо да Винчи назвал глаза «окнами души». Но  поэтичкское определение в этом стихотворении мне кажется ещё точнее: они «Зеркало светлой и чистой души» И поэтому они «Чистые, ясные, как образа...» Поэт  нашёл это потрясающе верное сравнение: глаза как святые образа иконы... Они делают лица духовными.

           В облике главное - это глаза -
           Чистые, ясные, как образа...
           Зеркало светлой и чистой  д у ш и,
           Как же такие глаза хороши!

Они излучают в мир свет и тепло, в них отражается душевная любовь как в небесах:

           Цвет не имеет большого значения,
           Главное - мысли, добра излучение,
           Свет и тепло, что струится в глазах
           Как отраженье любви в Небесах...

Ведь Небеса это таинственное голубое зеркало, в котором светит солнце как отражение Божественной Любви! А наши глаза это тоже маленькие небеса и в них как звезда сияет божественная искра души, которая «горит и любит оттого, что не любить она не может»!

Важнейшие свойства Любви это «нежность - доброжелательность, сердца безбрежность!» И они находят выражение в улыбке:

           Нежные губы, со скрытой улыбкой
           Вам улыбнутся застенчивой скрипкой,
           Ведь за улыбкой скрывается нежность -
           Доброжелательность, сердца безбрежность!

В конце стихотворения душа  интуитивно ищет исток этого идала и безошибочно находите его в образе мамы:

           С детства люблю я подобные лица,
           Как хорошо, что ночами мне снится
           Мамина внешность, её красота -
           Образ духовный, души чистота...

                Посвящаю моей маме...
                в День рождения 25 февраля...
         

Образ мамы, живущий в нашем сердце является этим идеалом красоты нежности и любви! Он как внутренний родник становится в нас источником внутренней красоты, радостно воспринимающим красоту окружающую нас! Он весело журчит и восторженно восклицает вместе с русским поэтом:

            Поистине мир и велик и чудесен!
           Есть лица — подобья ликующих песен.
           Из этих, как солнце, сияющих нот
           Составлена песня небесных высот.

(«О красоте человеческих лиц» Николай Заболоцкий)

Стихотворение «Красивые лица»  звучат как эта «песня небесных высот», сотканная из прекрасных лиц, образов ликов! Блажен, кто может её услышать! Эти стихи прекрасно легли на музуку. На SUNO можно услышать эту очень эмоцирнально яркую песню (http://suno.com/s/FWcJliJ2T6wFcaeu).   

Мы превращаемся в слух, чтобы услышать дивную Музыку столетий и современных песен, которой наполнен  «огромный Блистающий Мир», музыку, о которой так восторженно сказано:

         О, музыка прекрасная! О, как ты хороша!
         Ты - Вечность! Ты Божественно красива!
         Язык Твой дивный, чудный, неземной...
         Тебе дана неведомая сила!


Но чей это голос  отчётливо слышится в этом поэтическо-музыкальном  Океане? Неужели это сама Любовь поёт свою песню самую "лучшую в мире"?

         Это чувство волшебно!
         В сердце сказкой живёт,
         Ведь любовь вдохновенно
         Свою песню поёт!
         Песня - лучшая в мире!
         Нет прекрасней её!
         И в восторженной Лире
         Бьётся сердце моё...

          ("31 Марта!")

Какое чудо услышать эту самую лучшую в мире Песню в исполнении самой божественной Любви!
 
Сердце поэта «трепетно бьётся в восторженной Лире», которой оно аккомпонируете самой Любви и поёт вместе с ней как любила петь со своей мамой Людмила Иоффе!

С восхищеной улыбкой мы слушаем эту Песню!

Блистающий Мир души Людмилы Иоффе – это Царство Божие, которое открывается для светлых душ уже на земле. В нём царит Всеобщая Гармония Любви, о которой эта душа поведала нам в одной из своих откровений:


                5. «Всеобщая Гармония Любви!»

            Если б все мы были одинаковы,
            это странно было б на Земле.
            Мы - частицы одного,но - разные,
            составляющие сущность в новизне.

            Мы - Сосуд разбитый и разбросанный,
            как осколки на "дорогах" Бытия,
            с разными талантами, поступками,
            каждый со своим отдельным "Я".

            Все должны пройти свой путь развития!
            Обновления,взросления, наук,
            чтобы  воссоздать Сосуд, утраченный,
            из всеобщих радостей и мук!

            Воцарится на Земле Гармония!
            Люди всех конфессий, расс, культур
            склеются в один Сосуд Всевышнего!
            И в Эдемском саде расцветут!

            И не будет распрей, злобы, жадности.
            Всё в одном величьи! Мир един!
            Нет вражды, гордыни, зависти!
            Лишь Один Всевышний - Господин!

Это стихотворение настоящее откровение! В нём есть какая-то первозданная простота, глубина и величие!

Я не дерзаю истолковывать таинственный смысл этого произведения. Ведь в нём заключена великая тайна Царства Божия: «Всеобщей Гармонии Любви!» И каждому даровано открыть её в меру его желаний, сил и способностей! Ведь каждый из нас только живой неповторимый осколок этого чудесного сосуда! Как нам это сделать, находим в самом стихотворении:

            Все должны пройти свой путь развития!
            Обновления,взросления, наук,
            чтобы воссоздать Сосуд, утраченный,
            из всеобщих радостей и мук!

То есть в поисках, полных «радостей и мук», дано нам найти утраченную первозданную гармонию истинной Любви!
Один из таких путей открывается в другом Вашем стихотворении на эту же тему «Первозданный Сосуд!»:

            И кому посчастливится, кто - чистый душою,
            те, найдут " половинку" и сольются навек,
            как Сосуд Первозданный и благоухающий,
            полный жизненной силы, Любви - Человек!

То есть в земной любви мужчины и женщины, как в любви первозданных Адама и Евы таинствено открывается этот «Сосуд Первозданный и благоухающий, полный жизненной силы, Любви - Человек!» Но придёт время и не только двое  познают это счастье, но и всё человечество станет этим чудесным сосудом, восставшим из черепков, благоухающим истинной Любовью и райским счастьем:

            Воцарится на Земле Гармония!
            Люди всех конфессий, расс, культур
            склеются в один Сосуд Всевышнего!
            И в Эдемском саде расцветут!

Не знаю, когда это произойдёт, знаю только, что это самый прекрасный сосуд, который когда либо был и будет на земле! Потому что этот сосуд является таинственным образом Царствия Божия:

             И не будет распрей, злобы, жадности.
            Всё в одном величьи! Мир един!
            Нет вражды, гордыни, зависти!
            Лишь Один Всевышний - Господин!




                X. Целительная энергия радости и счастья

О стихах Людмилы Иоффе хочется сказать по-пушкински ярко и восторженно:

          Творения "души прекрасной,
          Святой исполненной мечты,
          Поэзии живой и ясной,"
          Любви, Добра и Красоты!
 
От этой романтической поэзии исходит целительная энергия радости и счастья. Этим она отличается от поэзии Анны Ахматовой, Марины Цветаевой и Беллы Ахмадулиной. Такого светлого и жизнерадостного поэта не хватало русской литературе и он явился!

Мне кажется, что стихотворения Людмилы Иоффе возникают из очень светлых чувств, которые чудесным образом остаются внутри стихотворений и властно воздействуют на читателя, радуя его и  делая счастливым. Тайну этого феномена невозможно объяснить, ею можно только наслаждаться, как улыбкой Джоконды.

На этом  я не заканчиваю свою статью,  потому что то, о чём я упомянул  здесь, только капля в Океане поэзии имя которому Людмила Иоффе*.


------------------
*Стихи Людмилы Иоффе находятся на «прозе.ру».



             Заключение

Душа Лермонтова тоскует по райским звукам, лишь изредка обретая на земле мгновения гармонии. Ей тесно в пределах земного бытия, и потому её стремление неизменно обращено к свободе, к небу, к Вечности.

Душа Тютчева, тревожась  и страдая  в земной жизни, ищет высшего утешения и словно хочет, подобно Марии, прильнуть к ногам Христа, чтобы в иной жизни быть рядом с Ним — как дневная звезда возле Солнца.

Душа Цветаевой находится в трагическом противостоянии с земным миром. Она не может примириться с его пределами и, подобно крылатой Психее, устремляется за пределы видимого, ища на небесах той любви, которая никогда ей не изменит.

А душа Людмилы Иоффе идёт иным путём. Она ищет не только освобождения от земного несовершенства, но и возможности обрести гармонию и радость Царства Небесного уже здесь, на земле. Быть может, это и есть самое трудное: не только тосковать по Небесному, но суметь увидеть его отблеск в земной жизни, принять его и воплотить в собственной душе.

В этом, возможно, и заключается особая полнота её поэтического опыта. Ведь если душа лишь мечтает о гармонии, но не пытается обрести её уже в этом мире, её возможности остаются раскрытыми не до конца. Путь к Небесному Царству начинается не только за пределами земной жизни — он должен  начинаться здесь, в человеческом сердце.

Так четыре поэта — каждый в силу своей неповторимой личности и своего духовного опыта — дополняют друг друга в постижении великой тайны души. Лермонтов открывает её тоску по вечности, Тютчев — её стремление к Богу, Цветаева — её трагическую жажду совершенной  любви в Боге, а Людмила Иоффе — возможность обрести отблеск этой небесной гармонии уже на земле.

Их пути различны, но вместе они образуют единое духовное движение — от земной тоски к небесной любви, от внутреннего разлада - к гармонии, от человеческого сердца - к Богу.