Польско-русская мозаика

                ПОЛЬСКО-РУССКАЯ МОЗАИКА:
                Отображение политической полемики средствами поэтической публицистики

       К числу приоритетных задач исторической науки всегда принадлежал поиск возможностей расширения источниковой базы, привлечение новых или остававшихся ранее недостаточно исследованными материалов, отражающих различные стороны происходивших в отдельные периоды времени ключевых событий отечественной истории. Одной из таких потенциально интересных групп исторических материалов могут служить литературные отклики на важнейшие социально-политические процессы, включая военные столкновения, на которые, разумеется, активно реагировали все слои общества. Не было в этом отношении исключением и ожесточенное русско-польское вооруженное противостояние в XVIII–XIX столетиях, вызвавшее большое количество откликов с обеих сторон конфликта. Анализ этих откликов может стать своеобразным литературным дополнением имеющихся источников военного и дипломатического характера, связанных с изучением истории подавления Российской империей национально-освободительных восстаний на территории бывшей Речи Посполитой и в сопредельных землях.            

               
                I. От «буяна» до «молодца»
       Восстание 1794 года под предводительством Тадеуша Костюшко прочно вошло в историю русско-польских отношений и в дальнейшем неоднократно подвергалось переосмыслению и переоценке. Диахронное рассмотрение литературных откликов позволяет проследить основные этапы менявшегося восприятия русской стороной личности своего непримиримого противника. 
       По горячим следам событий образ Костюшко изображался, разумеется, сугубо в негативном плане, как, например, В. Г. Рубаном в сатирическом  «Дифирамбе пану Фаддею Костюшке», посвященном разгрому повстанческой армии Костюшко русскими войсками у местечка Мацеёвицы:

                Костюшка патриот усердный и покорной.
                Доверенность к себе всего народа вняв,
                Телохранителей и знатно войско взяв,
                Пошел на москалей ко замку Мачевице... <...>
                Уж слышен был ляхов крик, как и волчий вой,
                И рыщет на коне Костюшка, как ирой,
                Гордится важностью и лошадь господина!
                Последует за ним и вся его дружина [1, с. 12].

       Вся тяжесть вины за произошедшее кровопролитие и позор понесенного поляками сокрушительного поражения возлагались Рубаном исключительно на самого Костюшко:

                Недолго, в шесть часов, вся кончилась пирушка.
                Исчезла туча сил! упал с коня Костюшка! <...>
                Вся свита, как и вождь, от русских чаш став пьян,
                И бедствия сего виновник сей буян! [1, с. 2].

        Словом, главе повстанцев выпала в глазах русского общественного мнения весьма незавидная роль развенчанного антигероя.
       Однако чуть позднее, с высоты одержанной русской стороной окончательной победы над мятежниками, их лидер стал восприниматься как вполне достойный соперник, чье вынужденное смирение перед русской воинской мощью призвано было эффектно оттенить славу торжествующей России. Таким предстает Костюшко в стихах И. И. Дмитриева на присоединение польских провинций к Российской империи (1795):

                И сильных вождь оцепенел!
                «Где Польша? – вздрогнув, размышляет, –
                Где ж будет, – в ужасе вещает, –
                Российским подвигам предел?» [2, с. 313]

       Закономерно, что в последующие десятилетия, в посмертной ретроспективе, образ Костюшко стал частью национальной истории русского и польского народов, окрасившись трагическим ореолом, – в частности, у А. С. Пушкина в набросках послания поляку графу Г. Ф. Олизару (1824):

                И мы о камни падших стен
                Младенцев Праги избивали,
                Когда в кровавый прах топтали
                Красу Костюшкиных знамен [3, с. 203].

       Итоговый этап трансформации образа Костюшко наступил в 1863 г., когда в условиях нового, уже третьего по счету, польского восстания исторический прецедент капитуляции прежнего лидера мятежников был использован В. И. Асконченским в инвективе «Полякам-лжепатриотам» с сугубо пропагандистской целью – для увещевания руководителей очередной польской смуты:

                Когда Косцюшко молодец,
                Свою отдавший честно шпагу,
                Сказал: «Poloniae конец», –
                То кто ж дальнейшую отвагу
                Пустой мечтой не назовет,
                Затеей дерзкой, бесполезной? [4, с. 251]

          Так бывший главный антигерой стал наконец-то «молодцом», хоть и с явственной иронической коннотацией.

               
                II. Ахиллес росской Паллады
       Главным героем военной кампании 1794 года против восставшей Польши по праву стал генерал-аншеф граф А. В. Суворов-Рымникский, удостоенный за молниеносный штурм Праги, сильно укрепленного варшавского предместья, звания генерал-фельдмаршала. Вполне закономерно поэтому, что он оказался воспет многими русскими стихотворцами, причем образ его неизменно подавался в преувеличенно панегирических тонах. Так складывалась и закреплялась суворовская легенда, значительный вклад в формирование которой внесла отечественная поэзия того времени.
       Первые же победоносные сражения Суворова с польскими отрядами были расторопно переложены на слова походной солдатской песни его сподвижником генералом П. С. Потемкиным еще в сентябре 1794 года:

                От Немирова до Бреста,
                Как на крыльях, пролетал;
                Нет ни ночи, нет ни места,
                Где б он с войском отдыхал;
                Лишь достиг, везде карает,
                Лишь увидел, победил:
                Дивин, Кобрин он срывает,
                В Бресте всех их истребил [5, с. 41].

       Когда к началу октября слухи о триумфах Суворова стали достигать имперской столицы, личный знакомый полководца В. Г. Рубан поспешил сочинить торжественную «Песнь на победы, одержанные графом Суворовым-Рымникским», акцентируя мотив справедливой мести мятежным полякам за умерщвленных ими в апреле 1794 г. воинов русского гарнизона Варшавы:

                Суворов! отмщена тобой сарматов злоба!
                За смерть своих поверг ляхов ты в мрачность гроба,
                И чуть в пределы лишь Сарматии вступил,
                Узрел ее и скоп мятежный истребил! [6, с. 5].
         
       Весть о последовавшей 29 октября капитуляции Варшавы вдохновила П. М. Карабанова на сопоставление образа Суворова с античными героями – мужественным Ахиллом и великим Цезарем:

                Давно ли слух до нас достигнул,
                Что твой бесстрашный Ахиллес
                Твой гром в пределы Польши двигнул?
                И се, как будто бы с небес
                Слетев, мгновенно поражает:
                Повсюду меч его сверкает
                К погибели противных сил.
                Трепещут села, веси, грады...
                Се воин росския Паллады
                Пришел, увидел, победил [7, с. 135].

       Г. Р. Державин, близкий приятель и усердный почитатель Суворова, еще более выразительно и лаконично уподобил русского полководца одновременно военному гению Александру Македонскому и нравственно образцовым римским философам:

                По браням Александр, по доблести стоИк,
                В себе их совместил и в обоИх велик [8, с. 203].
 
       Несомненную историческую ценность имеют свидетельства из первых рук о воинских дарованиях Суворова, исходящие от участника польского похода подполковника И. И. Завалишина:

                Где он: там ратники имеют десять рук;
                Там труд забавою, там нет ни нужд, ни скук;
                Единой бодростью сердца всех пламенеют,
                С единым рвением к свершенью дела спеют... [9, с. 16].

       Завалишин не преминул отметить благородное милосердие, оказанное великодушным победителем покорившимся мятежникам:

                Суворов как друзей сарматов обнимает;
                Из глаз его слеза умильна истекает:
                Великая душа, где долг зовет, гремит;
                Но к человечеству любовь всегда хранит [9, с. 44].

       Идеализированный образ Суворова стал каноническим для официальной литературы и историографии. Лишь в конце 1840-х годов политэмигрант А. И. Герцен, возлагая вину за кровопролитное покорение Польши на императрицу Екатерину II, в полемическом азарте переосмыслил роль полководца в этих событиях, назвав его «свирепым живодером Праги» [10, с. 392].

               
                III. Неудачливый красавец-герой
       Однако в тени суворовского триумфа остался еще один полководец, который должен был занять его место, если бы Фортуна не распорядилась иначе. Этим неудачником оказался молодой генерал-майор граф В. А. Зубов, младший брат последнего екатерининского фаворита Платона Зубова. Именно этот 23-летний военачальник был послан императрицей во главе отдельного отряда на подавление польского восстания с расчетом на обретение легкой славы и снискание свежих лавров. Но дела приняли другой оборот: в первом же сражении с польскими войсками Зубов был ранен вражеским ядром, вследствие чего ему пришлось ампутировать ногу. Так поход для него закончился, едва начавшись. И хотя Екатерина II в качестве моральной компенсации пожаловала его чином генерал-поручика, ей пришлось срочно искать замену несостоявшемуся герою.
       Впрочем, несмотря на неудачу Зубова, его придворный статус предполагал обязательную долю одических чествований по случаю понесенной им во славу Отечества раны. И официозные пииты не преминули воспеть злоключение молодого героя, как, например, это сделал анонимный автор «Оды на взятие Варшавы» (1794):

                Меж тем орлы вперед летят;
                Но огнедышащи драконы
                Еще рыгают смертный яд.
                И се, прешед чрез все препоны,
                Стремится юный рыцарь в бой;
                Разит мечом противных, гонит
                И под стопы их выю клонит.
                Но что я зрю? в крови герой. –
                В награду днесь греми во славе,
                В Российской, храбрый вождь, державе! [11, с. 5]
 
       Самый яркий образ графа Зубова создал Г. Р. Державин, конъюнктурно стремившийся панегириком младшему брату фаворита снискать благосклонность императрицы. Вполне логично поэтому, что в оде «На взятие Варшавы» пострадавший на войне Зубов становится носителем наивысших патриотических добродетелей и олицетворением образцового верно-подданного:

                Царедворец, живший нежно,
                Просится на страшный бой,
                Сносит труд и скорбь прилежно
                И на смерть идет стеной. <...>
                Пули, ядры, раны смертны
                За царя приемлет в дар;
                Награжденья нам бессмертны
                Слово царско, слава, лавр [8, с. 207].

       Не ограничиваясь эпизодической обрисовкой образа Зубова в батальной оде, Державин адресует ему частное комплиментарно-декламационное послание «К красавцу», добавляя новые эффектные штрихи к парадному портрету идеального героя:

                Фортуна, властною рукою
                Бросая жребии людей,
                Души и тела красотою,
                И прелестьми тебя честей,
                И сердцем добрым наградила,
                В любви и в брани для побед:
                Но тут же в младости судила
                В войне тебе ужасный вред.

                Увы! Добра и зла смешенье
                Неразделимо в жизни сей.
                Коль часто скорби и терпенье
                Есть участь самых и царей!
                Что ж в свете есть славней сей доли,
                Как кровь по должности пролить?
                Теперь и зависть против воли
                Должна в тебе героя чтить [8, с. 163].

       Иначе говоря, мирная поэзия предназначена была уврачевать рану неудачливого героя взамен так и не доставшихся ему воинских лавров.      

               
                IV. Витязь-мститель Украйны
       Во время второго по счету, Ноябрьского восстания 1830 года, и последовавшей за ним полномасштабной русско-польской войны 1830–1831 гг. центральной фигурой на заключительном этапе боевых действий, приведших к очередному взятию штурмом Варшавы русскими войсками, был генерал-фельдмаршал И. Ф. Паскевич, возглавивший действующую армию в июле 1831 года. Успешное завершение военной кампании принесло Паскевичу титул светлейшего князя Варшавского и звание наместника Царства Польского. Авторитет фельдмаршала в военных и придворных кругах чрезвычайно укрепился. Ничуть не меньшую популярность обрело его имя и среди самых разных групп российского общества.
       При этом особого внимания заслуживает восприятие личности Паскевича, уроженца Полтавы, его земляками-украинцами. Известный военный историограф Российской империи Д. Н. Бантыш-Каменский в своем труде «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» (1840–1841) не забыл подчеркнуть украинское происхождение Паскевича, являвшегося потомком полкового сотника Паська-Цалого: «Фамилия его двести лет известна в Малороссии; предки проливали кровь под знаменами гетманов; дед, Григорий Иванович, переименован из бунчуковых товарищей в надворные советники; отец, Федор Григорьевич, служивший в Малороссийской коллегии, под главным началом Задунайского, имел чин коллежского советника; оба пользовались общим уважением, заслужив его умом, обходительностию и благородным образом мыслей» [12, с. 186–187]. Таким образом, в официальных военно-исторических источниках национальный аспект родословной Паскевича получил достаточно подробное освещение.
       Не осталась в стороне и художественная литература. Соотечественник Паскевича, уроженец Слободской Украины, писатель, критик и журналист О. М. Сомов, проживавший в то время в Петербурге, выпустил в сентябре 1831 года под псевдонимом Порфирий Байский специальную брошюру «Голос украинца при вести о взятии Варшавы». В это издание вошло два стихотворения – одно на русском языке («Песнь на усмирение Варшавы»), а другое на русифицированном украинском («Лист от украинця до ляхив»). Каждый из этих стихотворных текстов не просто акцентировал внимание читателей на украинских корнях Паскевича, но и напрямую соотносил его военные заслуги в подавлении польского восстания с героической деятельностью гетмана Богдана Хмельницкого, также ведшего непримиримую вооруженную борьбу с Польшей. В таком контексте покорение Паскевичем Варшавы интерпретировалось как логическое завершение национально-освободительной войны под руководством Хмельницкого против польского владычества над украинскими землями:

                Витязь Карса, Эривана!
                Над тобою, как Алкид,
                Тень великого Богдана
                Соплеменная летит.

                «Мой он витязь, сын Украйны! –
                Восклицает с облаков. –
                Он, как я, расторгнул тайный
                Ляхов сих кичливых ков.

                Ляхи! снова в мощной длани
                Желтоводский меч блеснул:
                Витязь мой, решитель брани,
                Богатырски им взмахнул.

                Вам ли голосом надменным
                Святотатственно вопить
                И ярмом иноплеменным
                Вновь Украине грозить?

                Сын Украйны-Немезиды
                Дерзкий рог опять сломил
                И опять ее обиды
                Быстро, грозно вам отмстил!» [13, с. 6–7]

       Свою «Песнь на усмирение Варшавы» Сомов сопроводил подробными примечаниями, раскрывающими для русских читателей важнейшие реалии украинской истории: «Желтоводский меч.  Первая знаменитая победа Богдана Хмельницкого над поляками была на Желтых водах (что ныне в Екатеринославской губернии). Сын Украйны-Немезиды.  Несправедливости, коими поляки угнетали малороссиян, особливо в делах веры, семейств и собственности, были основанием той праведной народной ненависти, которой следы и поныне существуют в Малороссии. Ляхами и теперь еще в некоторых местах стращают малых детей и называют людей, не держащих слова; а название католик считается весьма обидною бранью. – Странно, как нынешние поляки могли мечтать о добровольном к ним присоединении Малороссии!» [13, с. 12]
       Второе стихотворение Сомова еще в большей степени национально акцентировано, причем не только благодаря своему языку, но и за счет метафорической идентификации фельдмаршальства Паскевича с историческими традициями украинского гетманства:

                Аж гульк... Варшава пид пятой!

                И пан Паскевич-Эриваньский
                Уже в ней з табром стоит,
                И корогвы его гетманьски
                Там витер тихо шавелит.

                Вин любый сын козацькой славы,
                Як за Хмельницького була;
                Вин царьский лицарь верный, бравый:
                Йому и честь и похвала! [13, с. 10–11]

       Характерны своим ярким национальным пафосом примечания «Словаря пояснительного», приложенного Сомовым к «Листу от украинця до ляхив» и предназначенного для русских читателей, не так хорошо знакомых с украинским языком: «Гетьманский. – В малороссийской поэзии главнокомандующего невозможно выразить иначе, как званием гетмана. <...> Козаки. – Малороссияне доныне сами себя называют козаками, в отличие от господских людей, которых называют они крепаками или пидданцями. Козацькая слава – т. е. слава Малороссии. Весьма употребительное выражение, встречающееся в историческо-военных песнях малороссийских. Корогва – хоругвь, знамя (во множ. числе корогвы). <...> Табор – воинский стан малороссийских козаков» [13, с. 13–15].
       Таким тесным параллелизмом между новейшими подвигами русской армии, возглавляемой потомком казацких старшин Паскевичем, и славными преданиями украинской военной истории Сомов старался плотнее интегрировать в сознании своих читателей Украину и Россию, подчеркнуть вклад украинских сил в совместную с русскими победу над исконным общим врагом – Польшей, а также повысить статус Украины в составе единой Российской империи. Тем самым национальный пафос оказался искусно поставлен на службу общегосударственной идеологии.
       Замысел Сомова был благосклонно принят и вполне одобрен имперской правительственной прессой. В частности, рецензент официальной газеты военного ведомства «Русский инвалид» отозвался на выход брошюры Сомова положительной рецензией, обращая внимание всех патриотических настроенных читателей на «два весьма хороших стихотворения на русском и малороссийском языках. С примечаниями к обеим сим стихотворениям» [14]. Впрочем, официальная поддержка инициативы Сомова совершенно закономерна, поскольку военные победы во все времена способствовали сплочению народов в рамках общего торжествующего государства. 

               
                V. «Голодный пес» и собачья смерть
       По психологическому закону персонификации исторических событий каждая война имеет как своих героев, так и антигероев. Не стала исключением и русско-польская вооруженная борьба в 1830–1831 гг. И если фигура ее главного героя с русской стороны, фельдмаршала И. Ф. Паскевича, сомнений не вызывает, то на роль антигероя совершенно неожиданно попал его предшественник – фельдмаршал граф И. И. Дибич-Забалканский, ставший в буквальном смысле жертвой этой войны.
       По свидетельству Д. В. Давыдова, выразившего мнение подавляющего большинства русского генералитета и офицерского корпуса, именно Дибича считали виновником нерешительного ведения боевых действий и затягивания кампании. Не случайно поэтому Давыдов, крайне раздосадованный ходом дел, отвел душу в сатирических куплетах «Голодный пес», положенных на мотив испанской песенки «Трагала, перро!» («Глотай, собака!»):

                Лях из Варшавы
                Нам кажет шиш,
                Что ж ты, шаршавый,
                Под лавкой спишь?
                Задай, лаяка,
                Варшаве чес!
                Хватай, собака,
                Голодный пес! [15, с. 319]

       Впрочем, негативное отношение к Дибичу проявилось отнюдь не сразу. Первоначально русские стихотворцы (правда, находившиеся далеко от театра войны) дифирамбически воспевали победы полководца, оказавшиеся, к сожалению, Пирровыми:

                Война кипит!
                Душа горит отвагой!
                Знамена русские под Прагой,
                И Дибич наш врагов разит!.. [16]
(Н. Кириллов, «Чувство при получении известия об одержанной победе над польскими мятежниками под Прагою, 13 февраля 1831»).

       Другой автор, Н. В. Данилевский, в «Гласе умирающего поляка после сражения, бывшего под Прагою», от лица раскаявшегося мятежника сокрушался об участи повстанцев:

                Мне жалко их: но уже поздно!
                Уж Дибич-Забалканский здесь,
                Уж воинство российско грозно
                Край заняло отчизны весь!.. [17, с. 13]

       Внезапная смерть Дибича от холеры была воспринята армией равнодушно, но вызвала патетическое выражение скорби в сочиненном неким поручиком Низовского полка А. Соловьевым поэтическом «Чувствовании при горестной вести о кончине генерал-фельдмаршала графа Дибича-Забалканского». Примечательно, что расторопный поручик ловко сумел одновременно и помянуть умершего военачальника, и встретить панегириком нового:

                Но, ах! болезненная весть!
                Вождя утрата невозвратна:
                Нет Дибича!.. Паскевич есть!
                Ура! греми, отважность ратна! [18, с. 125]

       В дальнейшем эту преемственность двух полководцев окончательно канонизировал в «Русской песни на взятие Варшавы» В. А. Жуковский:

                Спи во гробе, Забалканский!
                Честь тебе! Стамбул дрожал!
                Путь твой кончил Эриванский
                И на грудь Варшавы стал [19, с. 282].

       Разумеется, в официальную историографию образ Дибича вошел в обязательном героическом ореоле, как явствует, например, из книги Н. А. Полевого «Русские полководцы» (1845): «Честное исполнение долга своего, преданность и усердие к царю и отечеству были достоинствами Дибича. <...> В занятиях по должности был он неутомим, на поле битвы храбр, умеряя горячность характера соображением» [2: 200–201]. И лишь ретроспективное обращение к синхронным поэтическим откликам на деятельность Дибича воссоздает намного более объективную историческую картину.   

               
                VI. Архистратиг России
       Последнее из трех польских восстаний против русского имперского владычества, Январское 1863 года, вызвало появление на общественной сцене России крайне противоречиво-го государственного деятеля – М. Н. Муравьева, пожалованного титулом графа Виленского за проявленные им заслуги в подавлении повстанческого движения в Северо-Западном крае. Как известно, в передовых кругах русского общества Муравьев имел весьма негативную репутацию, прочно укрепившую за ним прозвище «Вешатель». Однако среди консервативных групп проимперски настроенных патриотов-государственников его деятельность на посту виленского военного губернатора оценивалась очень высоко – как героический подвиг, совершенный во имя торжества русских начал над враждебной стихией полонизма. Анализ многочисленных адресованных ему стихотворных посланий наглядно демонстрирует механизм декларативного отождествления личности Муравьева с идеализированным образом державника, столпа Отечества, карателя крамолы, верного слуги престола, истинного «архистратига» великой России. 
       Начато было такое поэтическое отождествление Ф. И. Тютчевым, контрастно противопоставившим фигуру Муравьева его оппонентам из либерального лагеря. Защищая Муравьева от их нападок, Тютчев одновременно выступал с гневно-язвительным обвинением его противников в отсутствии у них истинного патриотизма и государственной позиции:

                Как извинить пред вами эту смелость?
                Как оправдать сочувствие к тому,
                Кто отстоял и спас России целость,
                Всем жертвуя призванью своему, –

                Кто всю ответственность, весь труд и бремя
                Взял на себя в отчаянной борьбе
                И бедное, замученное племя,
                Воздвигнув к жизни, вынес на себе, –

                Кто, избранный для всех крамол мишенью,
                Стал и стоит, спокоен, невредим,
                Назло врагам, их лжи и озлобленью,
                Назло, увы, и пошлостям родным [21, с. 210].

       Примеру Тютчева последовал князь П. А. Вяземский, предпочтя бесплодным либеральным рассуждениям четкие практические действия виленского губернатора:

                Кричать не мудрено, а мудрено делами
                Так править хорошо, как Муравьев – Литвой [22, с. 210].

       Апологетом русификаторской политики Муравьева выступил также В. И. Аскоченский:

                Измену и мятеж сразив рукою сильной,
                Ты Вильно называть нам заповедал «Вильной»,
                И русскую семью на почве родовой
                Поставил ты стоять уж твердою ногой [23, с. 200].

       Одержанную благодаря жестким действиям Муравьева победу русского дела над польской смутой воспел и безвестный Н. Марков:

                Минуты тяжкие, крамолы полонизма
                Из края русского ты с корнем вырвал вдруг! [24, с. 5]

       Так панегирические интонации сочетались с патетическими инвективами против внешнего врага.
       Политическим результатом поэтической полемики вокруг личности и деятельности Муравьева стала четкая поляризация Вяземским русского общества на «своих», т. е. патриотов-русофилов, и «чужих», иначе говоря – пособников польской крамолы:

                Кто Муравьеву враг, его кто порицает,
                России тот не сын и русскому чужой [22, с. 210].

       А окончательные итоги острой полемики подвел Тютчев в лаконичной эпитафии скоропостижно скончавшемуся Муравьеву:

                На гробовой его покров
                Мы, вместо всех венков, кладем слова простые:
                Не много было б у него врагов,
                Когда бы не твои, Россия [21, с. 227].

       Да, конечно, историческое переосмысление внесло в последующем весьма существенные коррективы в эти чересчур однозначные и слишком уж прямолинейные оценки, однако факт остается фактом: Муравьев ушел из жизни в статусе общепризнанного героя всероссийского государственного масштаба.   

               
                Литература
          1. Рубан В. Г. Дифирамв пану Фаддею Костюшке, разбитому и взятому в плен с предводимыми им польскими мятежниками, при замке Мачевице, в 60 верстах от Варшавы, 29 сентября 1794 года. – СПб.: Тип. Гос. воен. коллегии, 1794. 3 с. 
          2. Дмитриев И. И. Полное собрание стихотворений. – Л.: Сов. писатель, 1967. – 504 с.
          3. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 2. – Л.: Наука, 1977. – 310 с. 
          4. Незамай В. [Аскоченский, В. И.] Полякам-лжепатриотам // Домашняя беседа. – 1863. – 28 сент. – Вып. 39. – С. 250–253.
          5. Потемкин П. С. На победы в Польше 1794 года // Рассказы старого воина о Суворове: В 3 кн. Кн. 1. – М.: Изд-во «Москвитянина», 1847. – С. 41–42.
          6. Рубан В. Г. Пеан, или Песнь на победы, одержанные генералом графом Александром Васильевичем Суворовым-Рымникским над мятежниками польскими в окрестностях города Бреста-Литовского, близ Крупчицкого монастыря, при реках Мухавице и Буге, текущем в Вислу, 6 и 8 сентября 1794. – СПб.: Тип. Гос. воен. коллегии, 1794. – 8 с. 
          7. Карабанов П. М. На взятие Варшавы в 1794 году октября 29 дня. В день тезоименитства ее величества государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской // Стихотворения нравственные, лирические, любовные, шуточные и смешанные, оригинальные и в переводе Петра Карабанова. – Изд. 2-е. – М.: Университ. тип., 1812. – В 2 ч. Ч. 1. – С. 134–136.
          8. Державин Г. Р. Сочинения. – СПб.: Академич. проект, 2002. – 712 с.
          9. Завалишин И. И. Сувороида, поема героическая. Творение Иринарха Завалишина, Фанагорийского гранодерского полку подполковника; сочинена в Варшаве в 1795 году. – СПб.: тип. В. А. Плавильщикова, 1796. – XXXVI, 66 с.
          10. Герцен А. И. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 3. – М.: Гос. изд-во худож. лит., 1956. – 644 с.
          11. Анонимный автор. Ода на взятие Варшавы. – Б. м., 1794. – 7 с.
          12. Бантыш-Каменский Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов: В 4 ч. Ч. 4. – М.: Культура, 1990. – 373 с. (Репринтное издание).
          13. Байский П. [Сомов, О. М.] Голос украинца при вести о взятии Варшавы. – СПб.: тип. Н. Греча, 1831. – 16 с.
          14. Анонимный автор. Рецензия на «Голос украинца при вести о взятии Варшавы» // Русский инвалид. – 1831. – 5 нояб. – № 280. 
          15. Давыдов Д. В. Голодный пес // Воспоминания о польской войне 1831 года // Русская старина. – 1872. – № 10. – С. 318–319.
          16. Кириллов Н. Чувство при получении известия об одержанной победе над польскими мятежниками под Прагою, 13 февр. 1831 // Северный Меркурий. – 1831. – 11 февр. – № 18.
          17. Данилевский, Н. В. Глас умирающего поляка после сражения, бывшего под Прагой. – М.: Тип. Н. Степанова при Имп. театре, 1831. 15 с.
          18. Соловьев А. Чувствования при горестной вести о кончине генерал-фельдмаршала графа Дибича-Забалканского // Дамский журнал. – 1832. – № 21. – С. 123–125.
          19. Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 2. – М.: Языки рус. культуры, 2000. – 840 с.
          20. Полевой Н. А. Русские полководцы, или Жизнь и подвиги российских полководцев от времен императора Петра Великого до царствования императора Николая I. – М.: Терра, 1997. – 232 с. 
          21. Тютчев Ф. И. Полное собрание стихотворений. – Л.: Сов. писатель, 1987. – 448 с.
          22. Князь Вяземский П. А. <Князю А. А. Суворову> // Русская старина. 1883. – № 4. – С. 209–210. 
          23. Незамай В. [Аскоченский, В. И.] Басни и отголоски В. Незамая. – СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1869. – VIII, 222 с. 
          24. Марков Н. Два акростиха в память умерших современных нам героев: М. Н. Муравьева и М. Д. Скобелева, твердо посвятивших жизнь свою на служение родине. – СПб., 1884. – 8 с.

          2009–2010; 2026