Миниатюрки

     Попрошайка.

  Она научилась попрошайничать. Оказалось - дело нехитрое. Только правильно выбрать жертву жалости и сыграть рольку по Станиславскому, всей фигурой, а не только голосом...
У неё было два любимых места и одно не очень, но самое хлебное - между вокзалом и вещевым рынком на пешеходном переходе. Она просто выходила на кучку приезжих раскинув руки со словами "товарищи, не откажите в просьбе". Провинциалы в оторопи откупались мелочью и торопились перейти пока зелёный. На это были два базарных дня...
В будни ходила в "засады". Утром и днём подскакивала к одинокому мужику и просто просила рубль "на хлеб". Мужики давали. Бабы - никогда, она у баб и не просила.
Вечером ходила на "Бродвей", отрезок проспекта вдоль парка. В сумерках из парка слышалась музыка. Прохожие были на расслабоне, кавалеры выёживались перед сосками без вопросов. Днём там было пусто, народ молча зыркал и прибавлял хода...
А раз в месяц ездила в побирушный вояж. Брала специальную попрошайскую картонку с детскими фотками и покупала билет до станции подальше. Ждала пока не пройдут  коммивояжёры с потравой на жуков, порнодетективами в ассортименте, прочим всяким-разным. Пока не отпоют под аккордеон "малиновый звон" под Малинина и не отпиликают на скрипках каприз из Паганини студенты института культуры. Мелко крестилась в тамбуре троекратно и выходила типа на сцену, резко отдёрнув тугую тамбурную дверь. Бенефис!
Публика кемарила впривалку на баулы. Шабашники резались в картишки. Скупые дачницы и прочая шелупонь давно сошли... Так послушайте, люди добрые, печальную повесть про мать-одиночку и её больных деток! Идти ровно, в глаза не смотреть, голосом не дрожать. Пусть тебя окликнут, молча протянут купюру. Давали много, шабашники баксами, других не было, челноки железными рублями, типа последним... Пройдя электричку насквозь, она в последнем тамбуре прятала картонку-приманку и скромно садилась к окну. Занавес!
Подавшее раскладывала дома на кухне. Железо к железу, баксы особо. Дети вертелись под рукой. Муж молчал перед теликом. Ждал. "Пошли", маяковала она. "Хочу зефи-ир...", канючила дочка вслед...
В магазе сперва брали водки. Потом - сладкое детям. Потом "на все" еды...
Водку открывали по пути, такой был нетерпёж. После двух глотков отпускало. "Оставь!", одёргивала мужа уже человеческим голосом. Муж обнимал за плечи и так и шли...

     Gott liebt dir

   Эту историю я слышал от прихожанина церкви пятидесятников "Возрождение". Дело было в 41-м, недоброй памяти году. Отходили на Гомель "битые" части, чаще всего мелкими группами и одиночками без карт и связи; назовём это - "драп нах Остен"...
   И вот такой бедолага-одиночка уклоняясь от облавы цепью, уклонился в непролазную топь, на местном полесском наречии - "дрыгву". На крик нарисовался фриц и протянул винтовку-манлихер во спасение очень "дальнего" человека. А сам поспешил догонять цепь, понимай - отпустил из плена красноармейца. Тот не растерялся (комсомолец, ворошиловский стрелок!) и фрица из мосинки в спину - бац... Тот только обернулся - "Gott liebt dir" (Бог любит тебя) и упал, улыбаясь в небо...

   Фриц давно в раю, а "красноармейцу" никакой земной жизни нет. И меня эта история обожгла жаром раскаяния-"отмщения", воистину "не убий". Как там у Высоцкого: "убъёшь - везде найду, мол...".

     Позвонить Людовике Владимировне.

     "позвонить Людвике Владимировне"/напоминание карандашом на двери сортира

   Людвика Владимировна, сухая женщина с глазами закрывающимися веками снизу-вверх как у птеродактиля. Вечно лечившаяся от пяти-семи болезней сразу. И болезни все-то странные. Вроде тех, за которые в учёных фолиантах. Которые поражают несущественные и загадочные органы и органчики. (Даже дико,что в привычном организме есть такие финтиклюшки.) Болезни Людвики Владимировны скорее пристали лошади Пржевальского...
   Помнится, увидав первый раз обладательницу редкого имени и редких болячек, засмотрелся как закрываются на миг её глубоководные глаза. И сразу загадал за ней склонность к странным советам и невероятным рецептам, амулетам типа оберега из прядки рыжей девственницы или копыта той же лошади Пржевальского. Это вам не аспирин-горчишники! У неё имелись в арсенале и таинственные пассы над больной головой больного. "На этом боку болит?",- строго спрашивала она, подтискивая подушечку. Укутывание ножек и высвобождение ручек происходило очень решительно.Решительно она была бы устроительницей шабаша на Лысой горе.
Вопросы врачебные, впрочем, всегда загадочны: "Печень? А это где?",- ответил я раз легкомысленно и упёрся в рептилоидный взгляд Людвики Владимировны (она же тёща)...
   "Этот" (типа фрукт) называла она меня "за глаза". "Где ваши эти... чайные ложки?",- спрашивала она не мигая. Это значило - надо идти на кухню, искать нужный ящик, который не выдвигается ни в какую, а потом выскакивает сразу весь, со всем хламом, готовым грохнуться как шариковая бомба. "Нужен упор",- думалось всегда. Но не делалось никогда. И скользкая как рыбка ложечка выуживалась левой рукой (всегда!)...
В наследованной леворучести подозревалась почему-то вполне праворукая бабка Серафима-покойница.
   Мы "обзывали" друг дружку на "Вы", как дежурный лейтенант в участке. Я сначала злился, ляпал жонке,- "что за хрень!". Та всегда на ту сторону, поминая "дворянскую" родню.
У неё хранился томик Пушкина с ятями и фитами. И я отступался, убитый фитами...

     Лото с дьяволом.

   Он начал кипятиться... Это видно было по нервности, с которой он мешал ложечкой сахар, как поддевал снизу вверх горячее, ушёл в процесс самотужным йогином, в типа "позу чая".
-"А скажи...(тут длинная многозначительная пауза, ещё и подчёркнутая ненужным двиганием чашки, - я всё забываю твоё имя...".
Тут он просто затарабанил ложкой.
У Лидии Леопольдовны глаза сузились в вертикальную риску как у дьявола. Это значило, что она пришла в известное расположение духа и можно ждать самого неожиданного, можно считать дьявольского хода.
-"А скажи, голубчик, с кем это я тебя на днях видела-а в кино-о?.."
Слова ядовито растягивались, а рука, подёрнутая тонкими морщинками, легла на мою приглашением в игру. Типа теперь мы в паре. Хотя, естественно, каждому предстояло время от времени брать игру на себя...
   "Шестьдесят шесть!"...

     Открытие бара.

   В баре почти никого не было. Без посетителей он был похож на аквариум без воды.
Она согласно кивнула - "...а мы в нём рыбки, я - гуппия"- "а я - карась" -"так что нам нальют?"- "шампанское?"- "лучше кофе"- "согласен"...
Он шёл к стойке размышляя какое имя подойдёт бармену, к его синей тройке. "Володя?" - но мешала бабочка, "Игорь?"- да, так лучше, типа Игорёк...
"Игорёк", сидя на чём-то невидимом, читал что-то, согнутое много раз так, что для перехода к новому столбику надобились манипуляции типа "кубик-рубик". "Салют, Игорь" - бармен кивнул. Судя по всему он отзывался на любое имя,- "Я слушаю..."
Он оглянулся: она рассматривала стены, точнее на них развешанное: чёрные, типа африканские маски с вылезшими из глазниц зыркалами, формой черепа схожие с крутыми экспонатами Кунсткамеры...
Боковой свет обращал бармена в пингвина на фоне стеклянного айсберга. "Пожалуйста"- придвигая меню с невозмутимостью служителя морга. "Слушай, а ты точно Игорь?"-"Олег"- "Два зелёных айзека",- икнулся Хемингуэй.
Он вспомнил открытие этого бара...

     Мои позывные.

   Позывной (устаревшее - "кличка", новое типа блатное - "погоняло") это и есть настоящее имя человеку. А то что в метрике записывают, так это для т.н. "идентификации", тот же порядковый номер. Как там у Цоя - "...мой порядковый номер на рукаве".
    Первый мой позывной - школьный, "Барыга", то бишь скупщик краденого, хоть и не барыжничал я вовсе. Не очень типа... Но позывной не выбирают. Позывной меняют!
   В универе первый год я ходил безымянный, как и не было меня. Но на втором отличился невиданным деянием - вдумчиво прочёл и законспектировал все три тома "Капитала". От препода мне случился "отл.", а от сокурсников погоняло "Марксист".
   "В людях" имел я работу, семью и обыкновенное имя-отчество. Но грянули "лихие", канула работа, ляснулась семья. Вступил в в криминальные ряды и был крещён аж двумя позывными, с двух сторон криминальной схемы. С одной стороны я был "Пушкин", а с другой - "Норьега". Что за схема вы должно быть догадались...
   "Сколь верёвочке не виться, а совьёшься ты в петлю", пел Владимир Семёнович за таких как я... Свилась мне не то чтобы прямо "петля", но крепкая шестёра усиленного режима. А на зоне без погоняла никак. Или будешь "чёрт", в лучшем случае 'эй" или "этот". Стала зона меня типа крестить. Окрестили по месту основного обитания за отсутствием широкой криминальной известности - "Минский". Так и отторчал до звонка, с администрацией не сотрудничая, от работы откосившись, но и к блатным не примкнувши. На то у меня был особенный умысел...
   К "делам" я таки вернулся. Только уже чтя УК. И получил новый позывной, какой не скажу. Вы же "не при делах". А вот при делах литературных я отметился конкретно. И чтобы боялись и уважали нарёкся эпатажно-эстрадно - "Бешеным", в англоязычии "Madman"ном. Всё одно, думал, не станут печатать, демоны. Так хоть плюну в московские рожи...