Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ
Павел Лушин отпустил волонтёров, измученных долгими поисками в сложных условиях. Те расходились без лишней суеты, но в их движениях сквозило особое недовольство людей, которые долго бились над задачей и так и не смогли её решить. Кто-то ещё оборачивался на тёмный зев тоннеля, будто надеялся, что тот вдруг выдаст свою тайну, а кто-то уже доставал телефон, чтобы набрать родным. Лушин благодарил каждого по имени — не для галочки, а искренне: он понимал, что эти люди пришли, потому что не могли остаться в стороне, и это заслуживало уважения.
Он подошёл к злополучной палатке и вгляделся в двух молодых людей, стоявших под надзором полицейского наряда. На вид им было лет по двадцать, может, чуть больше — тот возраст, когда кажется, что смерть — выдумка для стариков, а значит, можно позволить себе любую дерзость. Внешне — самые обычные парни, но в глазах у обоих читалось что-то, заставлявшее держаться настороже. Взгляд у них был странно расфокусированным, будто они видели не Лушина и не лес вокруг, а нечто за пределами этой реальности. Не безумие, нет — скорее, глубокая сосредоточенность на чём-то своём, недоступном постороннему взгляду. Так смотрят люди, долго пробывшие в темноте: даже яркий дневной свет не способен их до конца ослепить.
Лушин предположил в них адептов местной легенды — тех, кто не просто верит в слухи о БГК, а строит вокруг них целую картину мира. Он уже встречал таких: они собирали вырезки, переписывали друг у друга «достоверные» свидетельства, ездили по заброшкам, чтобы «почувствовать место», и свято верили, что где-то в тоннелях спрятан ключ к чему-то большему — к знанию, к силе, к разгадке, которая перевернёт всё. Для них «можно идти» было не фразой, а приказом, который нельзя ослушаться.
— Документы, — коротко бросил Лушин, не тратя слов на любезности. Опыт подсказывал: в подобных ситуациях вежливость считывается как слабость, а слабость даёт зелёный свет лжи.
Парни достали из внутренних карманов водонепроницаемых курток паспорта и молча протянули их подполковнику. Лушин задержал взгляд на куртках. «Май, жара, тридцать градусов, пыль столбом, а они в плотной, непромокаемой ткани, — пронеслось у него в голове. — Не по погоде. Значит, готовились к подземелью». Он прикинул: в тоннелях БГК температура едва дотягивает до пяти градусов, а влажность почти стопроцентная. Эти куртки — не прихоть, а продуманное снаряжение.
Лушин опустил взгляд к их ногам. Высокие резиновые сапоги были густо облеплены синей глиной. «Глина, скорее всего, из тоннелей, — отметил он про себя, приглядываясь внимательнее. — Причём свежая, ещё влажная, налипла слоями — они шли по вязкому слою совсем недавно. Максимум полчаса назад. А волонтёры прочёсывали местность с самого утра и их не заметили. Значит, парни либо зачем-то ходили по болоту, либо были в БГК и вышли с другого хода».
Лушин открыл паспорта и тщательно сверил фотографии с лицами, задерживаясь на мелких деталях: форме носа, линии бровей, старом шраме над левой бровью у одного из парней — белёсом, изогнутом, словно полумесяц. Всё совпадало. Документы были подлинными. Имена — самые заурядные, какие встречаются на каждом шагу. Прописка — не местная: один из Добнинска, второй — из соседней области. Лушин машинально зафиксировал эти детали и вернул паспорта.
Один из парней был плотным, с тяжёлой, неторопливой пластикой, будто каждое движение требовало отдельного усилия. Широкие кисти, неровный трудовой загар, тёмные ободки под ногтями — типичный селянин. Второй — подвижный, нервный, с быстрым взглядом и суетливыми жестами. Тонкие белые пальцы то и дело тянулись к пустому карману, где обычно лежит телефон, и, не находя его, парень едва заметно вздрагивал. Типичный городской житель, «программист», привыкший к постоянной связи. В обычной жизни эти двое вряд ли сели бы за один стол даже ради кружки пива — слишком разные привычки, разный ритм. Но здесь они оказались в одной связке, рискуя жизнью в заброшенном объекте. Что их объединило? Возможно, лишь эта отрешённость: оба были сосредоточены на одном внутреннем сигнале, идущем откуда-то изнутри, — из того, куда не заглядывали посторонние.
— Это ваша палатка? — Лушин кивнул на брезентовое сооружение. Палатка была поставлена грамотно: растяжки натянуты ровно, колышки вбиты под правильным углом, дно подстелено полиэтиленом. Чувствовалась рука опытного человека.
Оба молча кивнули.
— Докажите.
— Мы телефоны в палатке оставили. Разрешите принести? — быстро отозвался тот, кого Лушин мысленно окрестил «программистом».
— Действуйте, — кивнул подполковник, не сводя с них пристального взгляда.
«Программист» откинул полог, достал из рюкзака телефон и демонстративно поднёс к лицу — экран сразу разблокировался. Затем он нажал кнопку вызова, и тут же зазвонил второй телефон — в соседнем рюкзаке. «Толстяк» взял его, поднёс камеру к лицу, и тот тоже разблокировался.
Лушин чуть склонил голову, анализируя. Телефоны действительно принадлежали парням. Но почему они оставили их в палатке? Современный человек не расстаётся с гаджетом ни на минуту. Либо это поразительная небрежность, либо правильный расчёт: под землёй телефон бесполезен — связи нет, заряд быстро сядет, а лишний вес только мешает. Второе означало, что парни готовились к спуску осознанно, и не впервые.
— Хорошо, вещи ваши. Теперь объясните: зачем вы ходили в тоннель? Из-за нарушения границ охраняемого объекта мы развернули спасательную операцию. Посмотрите вокруг — сколько людей здесь было, — Лушин обвёл рукой опустевшую поляну, где ещё виднелись следы десятков ног, примятая трава, брошенные бутылки из-под воды. — Время, ресурсы, риски. За это полагается штраф. При повторном нарушении — пятнадцать суток.
Штрафа он выписывать не собирался — ему нужно было не наказать, а вывести на разговор. Давление порой заставляло людей проговориться, выдать ту самую лишнюю подробность, за которую можно ухватиться и вытянуть из них всю правду.
— Мы не ходили в тоннель! — отозвался «программист» с той неестественно ровной интонацией, которая всегда настораживала Лушина. Голос не дрожал, не сбивался — и именно эта безупречная гладкость выдавала заранее обдуманный ответ. Живой человек волнуется, путается в словах, ищет формулировки. А этот говорил, как читал по шпаргалке.
— Тогда где вы были, пока мы тут бегали по местности, разыскивая вас? — в голосе Лушина прозвучала лёгкая насмешка, рассчитанная на то, чтобы сбить эту показную невозмутимость. Он знал: если человек врёт, достаточно сменить угол атаки — и его ложь начнёт рушиться.
— Дальше от вас. Потом услышали крики и пришли, — так же быстро ответил «программист». «Толстяк» при этом безучастно смотрел в небо, словно разговор шёл не про него. Лушин отметил эту подробность: второй парень избегал контакта, не смотрел в глаза, не вступал в диалог. Не от страха — скорее, по привычке: пусть говорит другой, я промолчу и не дам лишней информации. Это тоже было знаком: они действовали как слаженная пара с распределёнными ролями.
— И что вы делали «дальше от нас»? — Лушин сделал шаг ближе — не угрожающе, а как бы с искренним любопытством. Он ждал, что парень сам не выдержит и добавит что-то лишнее.
— Хотели собрать ветки для костра. Телефоны не взяли. Без навигатора не смогли сориентироваться и заблудились, — безразлично бросил «программист».
Лушин помолчал, взвешивая его слова. Версия выглядела неубедительно. Да, нынешняя молодёжь порой поразительно самонадеянна, но не до такой степени, чтобы идти в незнакомый лес без телефона — рядом с заброшенным объектом, о котором ходят мрачные слухи. Это не легкомыслие. Это ложь — топорная, собранная наспех, не учитывающая моментов, которые Лушин уже успел заметить: куртки, не подходящие для летней жары, глина на сапогах, что косвенно указывало на спуск под землю.
«Они упорно не хотят говорить, — думал Лушин, перекатывая в голове вопросы, словно тяжёлые свинцовые шарики. — Что они пытаются скрыть? Есть ли что-то ещё, кроме похода в тоннель? А если с ними были другие, сколько их всего было? Пятеро? Больше? Где они сейчас — наблюдают с расстояния или затаились в тоннеле? Как заставить их проговориться? Не приказом, не угрозами — тут нужна иная тактика, тоньше, чтобы сами выдали лишнее слово, которое всё раскроет».
— Собирайте палатку. Поедете в город, в отделение. Напишете объяснительные. Потом я вас ещё раз допрошу, и тогда решу, что с вами делать, — произнёс Лушин спокойно, без крика, но с такой интонацией, чтобы спорить никому в голову не пришло.
Молодые люди не стали возражать, лишь в глазах мелькнуло недовольство. Они принялись сворачивать палатку — резко, суетливо: один нервно скручивал полотнище, второй выдёргивал колышки с такой силой, будто мстил им за что-то. Лушин наблюдал, не вмешиваясь.
«Если они не стали отказываться от поездки в город, значит, другие члены группы сейчас не нуждаются в помощи и, скорее всего, находятся на поверхности, парням не надо дожидаться их выхода», — подумал он с осторожным облегчением. Поведение туристов не снимало вопросов, но хотя бы давало возможность исключить худшее.
Лушин отошёл к полицейскому наряду. К нему тут же обратился пожилой сержант с аккуратными усами — дотошный служака и его давний приятель. Тихо, чтобы не слышали молодые люди, он спросил:
— Ты чего с ними собираешься делать? Почему не оставишь здесь под расписку? Нам их в «клетку» сажать, пока ты не подъедешь? — В его голосе слышалось лёгкое раздражение: у наряда и без того дел было невпроворот.
— Не надо в «клетку». Посади их в дежурной части на скамейку возле стола, выдай каждому ручку и бумагу. Скажи, что, пока не напишут объяснительные, я их не отпущу. Главное — увезти их отсюда. У меня такое ощущение, как только мы уедем, они опять полезут в БГК. Судя по ним, одного раза им мало. А из Верпухова сюда добираться долго — может, за это время остынут, передумают лезть в опасные места. Мы же не хотим возвращаться сюда и вновь их искать?
Сержант кивнул, принимая логику старшего. Но затем чуть помедлил и добавил тише:
— Понял. Сделаем. Только ты, Павел Владимирович, подумай как следует. У них глаза больно странные, будто они знают что-то, чего мы не знаем.
— Я тоже это заметил, — тихо ответил Лушин, по-прежнему не сводя взгляда с парней. — Именно поэтому их нельзя оставлять здесь. Пусть посидят в дежурке, подумают, стоит ли им ещё раз рисковать, напишут нам о своих мотивах. В городе, под присмотром, им всяко будет лучше, чем если оставим тут!
Полицейские повели молодых людей к машине. «Толстяк» двигался неохотно, а «программист», прежде чем сесть в салон, бросил короткий взгляд в сторону Лушина. Взгляд был молниеносным, но не случайным — так смотрят, когда хотят понять, «прочитал» ли их полицейский и какие у него теперь планы. Лушину этот взгляд не понравился. Так смотрят люди, имеющие на все случаи определённые сценарии. От таких всегда стоит ждать дальнейших неприятностей.
Лушин проводил взглядом отъезжающий автомобиль полиции, потом сел в свою служебную машину и завёл двигатель. Он на минуту замер, прислушиваясь к ровному гулу мотора и к тому странному ощущению, которое родилось у него после взгляда «программиста».
Павел Владимирович поехал не туда, куда изначально собирался, — а в место, куда очень не хотелось ехать, но теперь обстоятельства вынуждали.