Самобытный поэт. Георгий Лелевич

Лелевич открыто выступал против классического наследия, предлагая реформировать преподавание и изучение литературы. Критик полагал, что русская литература начинается отнюдь не с Пушкина, а с Некрасова. «Капитанская дочка» и многие другие пушкинские произведения, по мысли Лелевича,– образчик буржуазного искажения действительности и представляют интерес для пролетариата только как исторические памятники. Известны также разборы творчества А. Ахматовой, С. Есенина, М. Булгакова, в которых критик рассматривает авторов в качестве «мелкобуржуазных пережитков прошлого».
В начале 1935 г. Лелевича как «неблагонадежного» подвергли «партийной чистке». В то время подобная кампания проводилась по всей стране. Лелевич был арестован в начале 1937-го. Ему были предъявлены необоснованные обвинения. Он якобы являлся и «врагом народа», и «недобитым отпрыском». Поэт мужественно защищался и обвинения в свой адрес полностью отрицал, однако всё было тщетно. Его осудили на десять лет лагерей. Умер  в конце 1937 г. на Колыме. Место захоронения неизвестно.
Евгений Евтушенко  писал: «…Давайте не будем забывать о том, что Георгий Лелевич был не только публицистом, но и самобытным неординарным поэтом. Беда в том, что он оказался в те годы почему-то непризнанным. Сейчас, когда давно утихли дискуссии тех лет, именно поэзия Лелевича возвращает нам его незаслуженно забытое доброе имя».

КОММУНЭРА ОБ АГИТАТОРЕ.

Окончив бурный митинг на заводе,
Где он толпу, как старый кормчий, вел,
Сквозь тьму и вой осенней непогоды;—
Глубокой ночью он домой пришел.
Издерганный, голодный, утомленный.
Он на кровать свалился, сам не свой.
Как вдруг звонок тревожный телефона
Захохотал над сонной головой.
В ряду казарм, не удержав ни пункта,
Ему звонит дрожащий военком,
Что взвился флаг бессмысленного бунта
Над темным и обманутым полком.
И по глухим заснувшим переулкам
Его промчал с хрипением мотор,
Туда, вперед, навстречу залпам гулким,
Туда, где бунт ползет из тайных нор.
И вот казарм угрюмые громады
Блеснули жутко бельмами огней…
Он видит море шашек и прикладов
И чей-то труп;—;внизу, у ступеней.
Один прыжок на стол окровавленный,
И полилась прерывистая речь,
А вкруг;—;мятеж, слепой и разоренный,
И головы, отхваченные с плеч.
И торопясь привычный агитатор
Метал слова в ревущую орду,
И кто-то речь покрыл похабным матом
И плюнул пулей в красную звезду.
И выстрела грохочущие звуки
Вдруг оборвали жаркие слова.
На липкий стол, с глухим зловещим стуком,
Пробитая упала голова.
Но это недосказанное слово
Всех обожгло, волнуясь и дрожа,
И в первый раз прикрикнули сурово
Бойцы на атаманов мятежа.
И в день, когда над черным катафалком
Прощальных флагов реял красный шелк,
За гробом шел, забыв свой ропот жалкий,
Под красным знаменем мятежный полк.