Штосс. Симуляция окончания повести

Это не мой труд, это труд, скажем так, моего хорошего знакомого. Поэтому это не заявка на участие в конкурсе. Просто прочитав это окончание, мне показалось, что так мог сделать только Лермонтов.



Пламя свечей, казалось, трепетало не от сквозняка, а от какого-то внутреннего, неведомого страха. Штосс сидел напротив меня, и бледное лицо его было неподвижно, как у мертвеца, но глаза... эти странные, мутные глаза, казалось, видели не только мои карты, но и самые тайные, стыдные изгибы моей души.

Мы играли молча. Звук падающих на зеленое сукно карт раздавался в тишине комнаты, подобно ударам часов, отсчитывающих не минуты, а мгновения чьей-то тайной агонии. Я не помню, сколько я выиграл или проиграл; золото на столе казалось мне теперь прахом, а ассигнации — ничтожными лоскутами, которыми судьба забавлялась, как кошка измученной мышью.

— Ваш ход, — произнес он наконец. Голос его был тих, но в нем послышалось мне что-то такое, от чего кровь застыла в моих жилах, а по спине пробежала та самая дрожь, которую я испытывал лишь раз в жизни, когда в горах Кавказа на меня из-за камня смотрел барс.

Я взглянул на свои карты. Пики. Черные, как крыло ворона, пики. И вдруг мне показалось, что фигуры на картах зашевелились. Дама пик... нет, это был не картон. Это было лицо той женщины, которую я однажды мельком видел в толпе на Невском проспекте и чей образ с тех пор преследовал меня, как проклятие, не давая спать по ночам. Ее мертвенно-бледное лицо с горящими, как угли, глазами смотрело на меня с пожелтевшей бумаги.

— Вы играете не на деньги, — сказал Штосс вдруг, и слова его прозвучали как тихий, но неотвратимый приговор.

— А на что же? — спросил я, силясь сохранить видимость того светского равнодушия, за которым мы, петербургские жители, так привыкли прятать пустоту наших душ.

— На то, что вам всего дороже, — ответил он, не отрывая от меня своего тяжелого, свинцового взора. — На ваш покой. На ту искру божественного огня, которую вы в своем ослеплении называете свободой воли.

Странная вещь! Я не испугался. Напротив, какое-то мрачное, болезненное любопытство охватило меня. Разве не все равно? Разве не была моя жизнь пустой, бесцельной ссылкой, где я, как корабль без руля, носился по волнам скучного света? Что такое люди? Толпа слепцов, бредущих в пропасть. Если этот человек — демон, пусть заберет мою душу; если это лишь игра больного воображения — по крайней мере, я почувствую что-то новое, выйду из этого заколдованного круга петербургской скуки.

— Я согласен, — сказал я и усмехнулся, хотя сердце мое билось где-то в горле.

Штосс медленно протянул руку и перевернул последнюю карту. Это был не туз и не король. На пожелтевшем картоне был изображен... я сам. Да, я, стоящий в этой самой комнате, с тем же выражением холодной безнадежности и насмешки на лице. Но позади меня, из темного угла, на меня смотрело чье-то лицо. Лицо Штосса. Только теперь оно не было бледным; оно пылало тем нездешним, багровым огнем, который освещает бездны.

Комната вдруг наполнилась ледяным холодом. Свечи погасли сами собой, но мрак не наступил. Стены кабинета словно раздвинулись, растворились в тумане, и я увидел бесконечную, уходящую в черную бездну лестницу, по которой поднимались тени. Они не имели лиц, но я знал, что это те, кто когда-то, как и я, сидел за этим столом, кто считал себя людьми, а оказался лишь пешками в чьей-то вечной и страшной игре.

Штосс встал, и тень его, гигантская и уродливая, легла на стену, заслонив собой единственный источник света.

— Идемте, — сказал он, и в его голосе теперь не было ни злобы, ни торжества, лишь бесконечная, вековая усталость. — Игра окончена. Вы проиграли.

Я хотел крикнуть, броситься к двери, но голос мне изменил, а ноги, повинуясь какой-то неведомой, роковой силе, сами понесли меня вперед. Я шагнул в ту черную, холодную мглу, где меня ждала не смерть — о, смерть была бы милостью! — но нечто гораздо более страшное: вечное, бесплодное прозябание в обществе существ, которые забыли, что значит быть живыми.

И когда дверь за мной захлопнулась, мне показалось, что я услышал далекий, насмешливый смех, который тут же потонул в шуме петербургского дождя, барабанившего по мостовым...