Путь Маши. Глава 5. Юбилей Карпова

Юбилей Константина Петровича, как событие районного масштаба, праздновали в Доме культуры, на втором этаже. Приехали писатели из областного центра.
 
Мария чувствовала себя, как рыбка в воде. Знакомилась, подписывала первую свою книжку.
 
Приехал и сам Пётр Кержаков, высокий, плечистый. Внимательно посмотрел на раскрасневшуюся, пьяную без вина Марию, книжку принял, ничего не сказал. А Маше и не нужно было никаких слов, она была счастлива, что он здесь, и книжку взял.

Маша резвилась, взахлёб общаясь с очередным журналистом или писателем, и вдруг поймала на себе полный ненависти и осуждения взгляд Анны Егоровны. Она, царица всех мероприятий и застолий в районе, вдруг оказалась не у дел, задвинутая на задворки. А какая-то пигалица Кузнецова чувствовала себя в писательской среде как у себя дома.

Маша знала, что Анна Егоровна обязательно отомстит. Но сейчас её это совершенно не волновало, она была счастлива.

После официальной программы, с награждением юбиляра, букетами, открытками и речами, выступлениями гостей, песнями и плясками местной самодеятельности, все сели за столы. Но Маша посидела чуть и незаметно ушла. Пить она не хотела, общаться и ловить на себе злобные взгляды редакторши устала. Тем более, что Анна Егоровна  пришла в себя и произносила многоречивый тост. Она наконец-то почувствовала себя хозяйкой и звездой.

Утром в редакции все были притихшие. Как-то почувствовали, что Анна не в духе. Но настроение её сразу улучшилось, когда в редакторском коридоре раздался зычный голос Кержакова. Маша услышала его, сидя в своём кабинетике, но решила носа не высовывать.

Прошло полчаса, и вдруг возник суетливый Константин Петрович и сказал, что Машу зовут к редактору.

Она оставила недопечатанную статью и отправилась в логово льва. Картина была такая. Во главе стола восседала Анна Егоровна, красная, как помидорка. Почётное место рядом занял Пётр Кержаков, далее сидел Карпов. Чинно сложила руки на коленях главный бухгалтер, очень гордая тем, что попала в элитное общество. К ней притулился старенький Капустин, он пытался поймать на вилку кусочек сала. На другой стороне стола наблюдались рыжеволосая пышногрудая начальница типографии, худощавый печатник, две тихие типографские женщины. Стол украшали домашние разносолы и целая батарея бутылок.

Мария не стала устраиваться напротив начальницы, а, взяв стул, уселась рядом со стариком Капустиным Тимофеем Ильичом.
 
Анна Егоровна царствовала. Вела умные беседы, а Маша потихоньку клевала салаты, до которых смогла достать. Думала только о том, как бы по-тихому отсюда слинять.

Капустин её опередил. Долго прощался и кланялся, исчез за дверью. Только Маша решилась пересесть на его место, чтобы дотянуться до солёных груздочков, как на свободный стул грузно опустился... Кержаков. Маша обмерла.

— Ну давай выпьем, Кузнецова, за знакомство!

Пришлось выпить. После второй рюмки язык у неё развязался и её понесло. Она говорила о его книге, о том, на каких строчках плакала. И Кержаков вдруг тоже смахнул набежавшие слёзы. Потом она рассказывала, как гостила в его родной деревне и начала описывать дорогу от трассы через берёзовую рощу, по песочной дороге вдоль холма, где паслись куры и индюки, мимо высоких крепких домов со светлыми окнами...  И он прослезился во второй раз...

— До самого нутра достала ты меня, Кузнецова, — глухо проговорил он.

Маша ушла в свой кабинет, не хотела напиваться допьяна. Кержаков пришёл следом. Написал стишок-посвящение, а потом приступил к более детальному исследованию. Спросил:
— Сколько у тебя было мужиков, Кузнецова?
Маша, покраснев, ответила, что один. Муж.
— А что же ты тогда такие стихи пишешь?
— Какие?
— Ну такие... Будто через всё прошла?...
Маша не знала, что ответить, углубилась в свои бумаги.
— А ведь ты подлая, Кузнецова, — выдал он вдруг и внимательно заглянул в её глаза. Маша в изумлении уставилась на него, не веря своим ушам. Побелела и ощутила боль в солнечном сплетении. Этакий энергетический удар. Он посмотрел, посмотрел, а она опустила голову, и снова уставилась в бумаги, ничего не отвечая. Губы её дрожали. Он ожидал, видимо, любой реакции, только не этой.
 
Маша не стала юлить, не стала грубить. Повела себя как ребёнок, которого ударили ни за что ни про что, сменилась с лица, радость в глазах погасла, она замкнулась и ушла в себя. Умерла для общения. Кержаков посидел ещё немного и ушёл, Маша головы не повернула. Он долго ещё сидел в кабинете ответсекретаря, а уходя, стукнул кулаком в дверь. Попрощался.

Что-то в нём изменилось по отношению к Марии. Позже она с недоумением и обидой пожаловалась Константину Петровичу, они попробовали разобрать ситуацию, что в то время была непонятной. Но позже всплыла история с доносом Крутикова, стало более-менее ясно, из-за чего сыр-бор. Но Маша долго ещё была настороже с Кержаковым.

Иногда, на писательских мероприятиях, получалось перекинуться с ним парой-тройкой реплик. И прозу, и стихи Марии он читал. Хвалил за детали, поинтересовался, откуда у Машиной неверующей героини возникла вера. Благодаря ему, Маша вспомнила о своей бабушке, что молилась вечерами перед сном, и эпизод этот вошёл в книгу.
Когда Кержаков организовал областную литературную газету, Мария стала одним из постоянных авторов. Брал он, конечно, далеко не всё, что она присылала. Но печатал регулярно.

Несмотря на взаимную настороженность, откликнулся на просьбу Карпова и дал прекрасную рекомендацию в Союз писателей России, назвав Марию «боевым штыком российской литературы».  Но до этого было ещё много лет впереди.