Часть Первая И всё начинается заново. Глава 10

Сквозь стекло

К ночи буря разошлась не на шутку. Дождь хлестал по стёклам с такой силой, что казалось — ещё немного, и они не выдержат, вывалятся, оголив чёрные квадраты окон, и вода хлынет прямо в спальню. Ветер завывал, будто неведомое существо билось о сгнившие стены, норовило пробить их грудью, ворваться и смести всё, что ещё держалось на хрупких гранях порядка. Ян сидел в кресле — уже ставшем привычным, — укутавшись в дырявый плед, и ему всё казалось, что среди скрипа досок и нескончаемого воя он отчётливо слышит над головой посторонний шум, будто кто-то бродит по чердаку, как неприкаянный гость, ожидавший приёма. Грузно, медленно, шагами отмеряя секунды. Наконец не выдержав, Ян раздражённо поглядел на потолок, прищурился — и шум затих, оставив лишь осадок тревоги. Решив, что это ветер гуляет по дому, он опустил голову и натянул плед до самого носа, будто веря, что тот согреет.
Масляный обогреватель, который приволок дед Егор, грел разве что сам себя — он то трещал, то замолкал, видимо следуя своему внутреннему распорядку, разил старым, прогорклым маслом, и это было единственное, что выдавало в нём признаки жизни. Казалось, он — такое же убогое, полумёртвое существо, как и сам дом: пыхтел, сипел, пытался согреть, но тепло его было искусственным и жалким.
Катерина лежала на диване, свернувшись калачиком и укутавшись двумя одеялами — своим и мужниным, — но всё равно дрожала. Она не спала, лишь выглядывала из своего кокона, ожидая, как дальше будут разворачиваться события вечера. Ян не спешил — ему казалось, что он не уснёт и проваляется до глубокой ночи, а то и до утра, и потому решил сначала вымотать себя, а уж после лезть на диван. Может, Катерина своим безмолвным требованием сообщала, что объятия ей сейчас к месту, и Ян это понимал, но всё равно не шёл.
Комната освещалась слабым, желтоватым светом, еле разгонявшим тьму, и его хватало лишь на то, чтобы оттеснить самые плотные тени по углам. Лампу Ян отыскал в сенях, в шкафчике со старым хламом. Она была небольшая, с декоративной ножкой и жестяным абажуром, ткань с которого давно сняли, — и оттого тень от железных рёбер ложилась на стены, и свет делалася ещё таинственнее: он дробился, распадался на неровные полосы, и казалось, что по обоям шарят чьи-то длинные, тонкие пальцы.
Поежившись, Ян повернулся к Катерине — спросить, согрелась ли она, — но взгляд его против воли скользнул к углу, где покоились иконы. Святые смотрели строго, и поднятые персты, сложенные для крестного знамения, казались теперь не благословением, а немым предупреждением. В дрожащем свете их лица не выглядели ни добродушными, ни земными — они чернели провалами, глазницы были выедены тьмой, и взгляды устремлялись не на него, а куда-то сквозь, туда, где не было ни божественного света, ни надежды.
Холодок пробежал по спине. Ян, будто проверяя себя, перевёл взгляд на портреты прежних владельцев — те, что они с Катериной так и не сняли, свыкшись, как свыкаются с молчаливыми родственниками, что всегда незримо рядом. Мужчина смотрел прямо на Яна, с выражением угрюмым и непримиримым, будто уже вершил над новым владельцем некий суд за прегрешения, о которых тот не имел ни малейшего понятия. Его супруга глядела мягче, чуть склонив голову набок, и в этом чудилось не сострадание, а терпеливое ожидание. Казалось, оба смотрели с угрозой — как будто знали то, чего не знает он, и молча ждали, когда же это свершится.
Неожиданно лампа замигала — свет дрогнул, будто по стеклу прошла рябь, а после и вовсе начал метаться: то вспыхивал, озаряя комнату резко и болезненно, — то опадал, съёживаясь до еле заметного тлеющего уголька. Ян замер, не сводя с неё глаз. Он видел, как нить накаливания, таившаяся внутри, подёргивается, точно лапка умирающего насекомого.
— Погляди на неё, — Катерина высунулась из-под одеяла и указала на мигавшую лампу. — Свет мечется. Не пойму. Может, оттого что старая? Или она… того?
— Не того, — буркнул Ян и отмахнулся. — Это, наверное, в генераторе топливо заканчивается. Дед как зарядил его, так он и пыхтит. Долить надо.
Он поднялся и вышел, прикрыв за собою дверь, дабы сохранить в комнате хоть немного тепла. В сенях было холодно — Ян обхватил себя руками и, поёживаясь, пошёл к двери; дёрнул запор, и та, скрипнув, отворилась, впустив поток ледяного воздуха. Генератор стоял на месте; мотор работал ровно, но в звуке появилась хрипотца. Ян присел и открутил крышку горловины. В канистре, которую приволок дед, оставалось ещё примерно половина, но на сколько этого хватит, он не понимал — плеснул на глаз, закрутил крышку и вернулся в дом, надеясь, что хватит хотя бы до утра.
Зайдя в спальню, он сразу обратил внимание на лампу — та горела ровно, как и прежде, слабым желтоватым пятном, от которого, впрочем, было не больше пользы, чем от кромешной тьмы.
— Ты как? — спросил он, закрывая за собой дверь.
— Согреться не могу, — отозвалась Катерина. — Она вроде горит. Это ты там всё поправил?
— Поправил, — согласился Ян, присаживаясь на край дивана. — Не знаю. Плеснул не глядя, понятия не имею, сколько надо. Наверное, до утра тарахтеть будет. Ну, коли что — ты меня пихай, мне сходить не лень.
Катерина выскочила из-под одеяла и, обхватив его руками, прижалась. Ян ощутил, как она дрожит, будто внутри неё вибрировало нечто, что она не могла контролировать, что жило своей собственной жизнью и не желало униматься. И, пытаясь успокоить, он мягко погладил её по голове, как ребёнка, и нежно поцеловал в макушку.
— Это ужасно, — прошептала Катерина, уткнувшись носом в его грудь. — Ян… У нас нет ничего... Дом промёрзший, и даже эта твоя тарахтелка без толку…
— Да не причитай, справимся, — ответил Ян, хотя сам уже не был в этом уверен. — А до остального… Ну ты что. Я с тобой.
Вспыхнула молния — настоящим, режущим светом, а не тем подобием, что рождала старая лампа. Комната на миг обнажилась до последней трещины, до последнего пятна на обоях, и в этом свете всё стало чужим, словно вывернутым наизнанку, — будто они оказались в давно покинутом жилище и только теперь смогли увидеть всю истинность этого места. Следом послышался раскат грома, словно на крышу обрушилась бетонная плита; казалось, сам дом вздрогнул, стёкла задребезжали в иссохших рамах, и по пустым комнатам прокатился глухой стон — будто их ветхая хибара отозвалась на удар. Катерина вскрикнула и впилась пальцами в его свитер. Ян стиснул её крепче и поцеловал ещё раз.
Испугавшись, что стекло вылетело, он поглядел на окно: оно было на месте. Только снаружи разливалась тягучая чернота, в которой нельзя было разглядеть ни шоссе, ни отсвета фонарей, ни собственного отражения. Слышно было лишь, как ветер бьётся о стены, как дождь хлещет с ожесточённой настойчивостью и как вздымаются с земли опавшие листья. И на секунду Яну показалось, что там кто-то бродит — может, стонет в унисон с непогодой, может, пробует стены на прочность, а может, ищет дверь, чтобы войти. Он встряхнул головой, отгоняя мысль, для которой не было никаких разумных причин.
Ян отстранился, провёл пальцами по её щеке и поднялся.
— Оставим. Сейчас разденусь и к тебе, а то вон, вся дрожишь как лист.
Он уже взялся за край свитера, как внезапно на кухне что-то загремело. Катерина вскрикнула и натянула одеяло до подбородка. Ян резко обернулся к двери и замер, будто, оттуда в любую секунду мог вылететь незваный гость. Но шума больше не повторялось. Слышно было лишь, как ветер беснуется снаружи, да как капли неистово бьют по прогнившей крыше.
— Что это? — спросила Катерина почти шёпотом, не сводя глаз с двери.
— Да я почём знаю, — Ян старался сохранить твёрдость голоса, хотя сам слышал, как жалко это прозвучало. — На кухне что-то грохнуло. Ты сиди. Я погляжу.
Он вышел в сени. В темноте споткнулся о коробки, которые они с Катериной навалили к стене, пообещав когда-нибудь разобрать, и знатно выругался, будто те могли что-то сделать — извиниться или пойти вон с прохода. Боясь растянуться и не дай бог чего сломать, он шарил руками в темноте, пока не добрался до кухни, где не угадывалось никаких очертаний — будто кто-то стёр их, оставив лишь угольную мазню.
Кухня встретила его холодом, будто откуда-то надувал сквозняк. Ян не сразу разглядел, что входная дверь ходит ходуном: она качалась, будто кто-то толкал её снаружи, и билась о стену. Металлический запор взвизгивал, а петли, разболтанные временем, тянули свою скрипучую песню. И только тогда он осознал: когда заправлял генератор, забыл запереть дверь. Ветер подхватил её, выбил и теперь швырял из стороны в сторону. Видимо, это она бабахнула — и их напугала.
Он выглянул в чёрный проём — сам не понимая зачем и кого он там собирался обнаружить. На крыльце тарахтел генератор, а вокруг стеной стояла темень; дождь хлестал так, что не было видно ни двора, ни забора, ни соседского дома, в котором не горело ни одного окошка. Ян всмотрелся, и ему показалось, что в глубине тьмы он заметил движение. От испуга он замер, прищурился, будто так нечто неуловимое попалось бы ему на глаза, но там уже ничего не было. Впрочем, он не был уверен, что ему не почудилось, — может, усталость сказывалась, может, ветер гулял по двору, шебурша кустами да гоняя пожухлую листву.
Согласившись, что всё это лишь привиделось, он захлопнул дверь, потянул за ручку запора, загоняя его обратно в петлю. Проверил, точно ли держится, — дверь не поддалась. Удовлетворившись, что на этот раз ничего не приключится, он уже собирался уйти, и тогда приметил небольшой крест — тонкий, едва различимый, если не приглядываться нарочно. Можно было долго ходить мимо и не понять, что там что-то начерчено.
Ян потрогал доску, сам не понимая зачем, и подумал, что такие кресты, насколько он помнил, очень давно чертили на дверях, дабы защититься от тёмной силы, что выходила с погостов и шла по деревням. Впрочем, откуда он здесь мог взяться, Ян не знал; вероятно, в прежние времена бабка начертила, наслушавшись своего «эгрегора», или по иным причинам, которые теперь были окутаны пеленой неизвестности. А припоминая её несусветные речи касательно мистического и непонятного, сомневаться не стоило.
Когда он вернулся, Катерина снова лежала под одеялом, натянув до самого подбородка. Она поглядела на Яна с испугом — в глазах ещё стояла та давешняя тревога, и было видно, что она не скоро отпустит.
— Это дверь выбило, — сказал Ян, указав пальцем в сторону кухни. — Когда генератор ходил заправлять, видимо, запереть забыл.
Катерина не ответила; лишь неопределённо качнула головой и отвернулась к окну, глядя на темень снаружи.
Ян вздохнул, не понимая, как дальше действовать, и, присев на край дивана, решил немного отвлечь её.
— Ну вот, а ты всё болтала, мол, заявятся, дверь вышибать начнут, а тут видишь оно как — сама еле держится, — он попытался улыбнуться, но, видя безразличие на лице Катерины, осознал, что сказал глупость, и поспешил переменить тему: — Ты гляди, налаживается. Свет есть, тепло — хоть убогое, но появилось. Завтра к «Спутнику» сходим, докупить кое-чего, а то пустовато… Там у местных поспрашиваем — глядишь, знает кто, куда обратиться, кроме этого… Как его дед-то называл… Савелич что ли. Ну этого, сбрендившего лекаря.
— А надо идти-то? — тихо ответила Катерина, не поворачиваясь. — Ходить, бродить, искать чего-то в этом забытом месте? Я, если честно, уже ни во что не верю…
Ян пожал плечами.
— Да как же… Надо. Обустраиваемся потихоньку, ты руку к дому приложила, и я… Тоже кое-чего предпринял… Нам же, несмотря на все обстоятельства, пора возвращаться… к человеческой жизни…
— К человеческой… — повторила она, и в голосе её послышалась горечь. — А по-твоему, мы всё ещё люди? Я уже не знаю. Сидим в этой… гнилой хибаре, едим не пойми что, спим укутавшись, и всё время дрожим, а тут ещё дождина лупит по крыше, что дай бог не провалится… А ты всё про какую-то жизнь талдычишь…
Ян опустил голову и ничего не ответил, ибо сказать было нечего. Он понимал, что супруга права и имеет на то полное право, да только казалось, что он уже сделал всё возможное, дабы как-то поправить их скверное положение. Но какие здесь дела, когда ничего поправить невозможно — только пытаться не околеть от холода и растянуть сбережения подольше, дабы в желудке хотя бы что-то было.
— Я думаю, всё наладится, — наконец ответил Ян. — Просто время нужно. Не всё сразу, ты же понимать должна…
— Я-то, может, и понимаю, — она повернулась и поглядела так, словно не осуждала, а выпрашивала помощи. — Да только смысла в моём понимании? Не слепая, вижу, что ты стараешься, но ничего не меняется. Мы как сидели здесь, среди этой архаики, в холоде да сырости, так и сидим. А ты про изменения… Сам-то ещё в это веришь?
Не ответив, Ян поднялся, стянул свитер, джинсы и, бросив их на кресло, забрался под одеяло. Простыни были холодные, влажные, и он невольно поёжился, но прижался к Катерине. Поцеловал её в щёку, и она не сопротивлялась: то ли принимая нежность, то ли уже не будучи способной спорить. Снаружи завывал ветер, но никто из них уже не обращал внимания.
— Наверное, верю, — прошептал Ян, прижавшись лбом к её плечу. — Или мне хочется верить. Я не знаю, Катя. Просто принимаю как данность, ведь больше ничего не остаётся...
Так они и лежали, обнявшись и пытаясь согреть друг друга. По стёклам мерно настукивал дождь, будто выполняя некую обязанность — древнюю, непонятную человеку, но всё же неотвратимую, — и от этого стука в комнате становилось даже уютнее. Ян прикрыл глаза, чувствуя, как дыхание Катерины выравнивается, как уходит из её тела мелкая дрожь. Казалось, наступил катарсис, и в нём таял давешний страх, и тревоги касательно будущего, оставляя лишь тихое, но обманчивое равновесие.
И нарушая этот момент, прямо над крышей ударил гром, будто разом обрушив на проклятую землю всю свою тяжесть; тотчас вспыхнула молния, и комната на миг осветилась режущим белым светом — даже тьма в дальних углах обнажилась, демонстрируя глазу притаившиеся иконы. Катерина вздрогнула, вжалась сильнее. Ян погладил её по волосам и прижал её крепче, будто в этом судорожном объятии было что-то спасительное — как будто если не отпускать, то всё обойдётся.
Гром укатился за лес, и в комнате наступила тишина. Только дождь стучал по стёклам, будто ничего и не произошло.
Но что-то теперь было иначе. Ян не сразу понял что, и лежал, слушая стук, будто пытаясь свыкнуться с ним, как привыкают к тарахтению старого холодильника или к грохоту поездов под окнами. Тук. Тук. Тук. Казалось, он был слишком ровным, слишком отчётливым, слишком громким, как будто с небес падали не капли, а обломки гранита. Ведь дождь — это хаос, это сотни капель, падающих где придётся; размытый, шелестящий шум, в котором нет ни ритма, ни порядка.

Тук. Тук. Тук.

Ян повернул голову и поглядел в окно. Стекло казалось совершенно чёрным, и за ним нельзя было ничего рассмотреть. И всё же он не мог отделаться от ощущения, что капли падают не как попало, а именно в их окно. Словно это был и не дождь, а некто живой, дышащий, кто стоял снаружи, в непроницаемом саване из тьмы, и медленно постукивал по стеклу.
Ян затаил дыхание и прислушался. В комнате было тихо, тепло давно развеялось, и только дождь — или то, что он принимал за него, — настойчиво стучал, будто хотел, чтобы его услышали.
Катерина проснулась и теперь смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых кроме ужаса ничего не было. Она прижала ладонь к губам и прошептала:
— Ян… Это… что?
— Не знаю, — прошептал он, понимая, что голос прозвучал чуждо — как будто говорил не он, а кто-то другой.
Он не двинулся с места. Лежал, глядя на квадрат окна, и ждал, будто если не шевелиться, стук прекратится, растворившись в шуме дождя. Как будто если не оглядываться, оно само исчезнет; как будто реальность можно обмануть бездействием.

Тук. Тук. Тук.

Стук не исчез — негромкий, но отчётливый и требовательный, будто тот, кто стоял снаружи, уже знал, что его услышали; что рано или поздно придётся ответить.
Ян не мог заставить себя двинуться. Сердце бешено колотилось где-то в горле; руки похолодели, будто кровь ушла вглубь, к центру тела, где ещё теплилось что-то живое. Всё внутри сжалось в тугой комок; в голове не оставалось мыслей — только первобытный ужас, не поддающийся ни доводам, ни уговорам. Он ждал, как трусливый зверёк, забившийся в неровность земли, когда хищник отступит, спрячет пожелтевшие острые клыки; когда приглушённый рык смолкнет, и можно дать дёру куда глаза глядят.
Катерина тоже не дышала. Он чувствовал, как замерло её тело, как напряглись плечи, как пальцы, впившиеся в его кожу, сжались сильнее. Она всё понимала. И в этом общем ожидании было нечто невыносимое — потому что оба знали, что стук не прекратится, и ни он, ни она не хотели признаться в этом друг другу.

Тук. Тук. Тук.

Собрав силы, Ян поднялся — не говоря ни слова, не глядя на Катерину, — и спрыгнул на холодный пол. Он обернулся к окну — и в этот миг показалось, что тьма за стеклом смотрит в ответ. Трепещущая и вязкая, она стояла и ждала, когда же он подойдёт и признает её — так же, как признавал любого человека, облачённого в костюм из мяса и крови.
Снаружи кто-то стоял. Ян не мог разглядеть деталей — темнота была слишком плотной, и сквозь неё проступали лишь смутные очертания: голова, чуть склонённая набок, плечи, неестественно узкие, будто сдавленные, и ладони, прижиматые к стеклу, будто гость впитывал то, что происходило в доме. Глаз Ян не мог разглядеть, но ощущал на себе взгляд — пристальный, пронзающий, просящий впустить туда, где не хлестал ледяной дождь и земля не прилипла к сапогам; где было сухо и светло, не в пример этой пропитанной холодом ночи.
И когда Ян сумел разглядеть, пальцы гостя — непомерно длинные, тонкие, как ветки, — пришли в движение: один отделился и медленно постучал по стеклу. Тук. Тук. Тук.
Небо разорвала молния. Ян видел эту фигуру лишь секунду — но и того хватило, чтобы в памяти всплыли давние, почти забытые воспоминания. Его покойная бабка каждую ночь, перед тем как лечь спать, занавешивала окна плотными шторами, повторяя, что «неча всяким в окна заглядывать». Тогда, в детстве, это казалось странным, почти смешным старушечьим чудачеством, которого не были лишены люди преклонного возраста. Но теперь он понимал: бабка знала нечто такое, о чём он и не догадывался. Что тишина деревни не всегда пуста; что в темноте могут оказаться те, кого лучше не видеть.
Его лицо — дряхлое, сморщенное, с кожей, натянутой на кости, с глубокими, как трещины, морщинами, избороздившими щёки и лоб; глаза, провалившиеся внутрь черепа, но всё ещё смотревшие так, будто в них скрывалось нечто древнее, нечеловеческое, что жило здесь задолго до Яна и будет жить после. На плечах болтался потрёпанный бушлат — в комьях земли, в чёрных разводах, будто его только что вынули из ямы, не заботясь о том, как он выглядит. Но больше разглядеть не удалось: вспышка погасла, и тьма сомкнулась, утягивая за собою ночного гостя. Но было уже поздно: Ян всё видел, в мельчайших подробностях, и теперь это знание было забито в нём, как гвоздь, вошедший в самую середину сознания.
Не помня себя, Ян сорвался с места и бросился к дивану. Он даже не понял, как оказался рядом с Катериной, под одеялом, — прижался, обхватил руками и замер, боясь шевельнуться, боясь дышать, боясь снова услышать этот чёртов стук.
— Господи… — прошептала Катерина и тоже обхватила его руками. Она дрожала; Ян чувствовал, как ходят ходуном её зубы, как часто вздымается грудь, как она не может надышаться. В какой-то миг она попыталась приподняться, чтобы во всём удостовериться, — но Ян прижал её сильнее, не давая двинуться.
— Успокойся, там ничего нет, — прошептал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего. Я с тобой… здесь… вместе… успокойся…
— Господи… — простонала Катерина, и Яну показалось, что она готова разрыдаться. — Кто там… был?
— Не знаю, — пробормотал Ян, чувствуя, как в груди разрастается неимоверный холод. — Не знаю, Катя. Показалось, может. Темно было, лампа едва горит…
Впрочем, Ян и сам не понимал, кого пытается обмануть — Катерину или себя. Перед глазами стояло это отвратительное лицо, в котором не было ничего человеческого; длинные пальцы, шарившие по стеклу, будто силясь отыскать прореху; мерный стук, напоминавший, что здесь они не одни. И от этого знания Ян не мог успокоиться: он содрогался от ужаса, и даже прижавшаяся Катерина не могла унять дрожь. Гоня прочь мысли, он пытался убедить себя, что это был просто человек — местный пьяница, забредший не туда в темноте. Может, дед Егор, который, как говорила Анна Сергеевна, бродил по ночам незнамо где; или Зверемов, которого дед в том году чуть не подстрелил из ружья… А может, сумасшедший врач со «Спутника» — бродил спьяну и заглянул к первому попавшемуся окну, не разобравшись, чей двор.
— Я тебе клянусь, человек это был — выдавил Ян, стараясь, чтобы слова звучали убедительно. — Пьянь местная. Видать, шёл мимо, увидел, что окошко светится. Постучать решил. Да, точно. Пьяница. Вот что я видел…
Катерина всхлипнула и крепче впилась ему в кожу, будто он мог всё изменить, коли хотел. Но она ему не поверила. Да что уж — он и сам не верил в собственные объяснения, хоть и очень хотелось. Ян лежал, чуть ли не с головой зарывшись под одеяло, и молил кого угодно — Господа, неведомых существ, покойную бабку, — чтобы всё это оказалось наваждением, игрой сознания из-за усталости и непогоды.
— Слушай, — начал он, наконец собравшись с силами. — Всё завтра, Катя… Я обещаю: найду тряпки, простыни в шкафу откопаем… Клянусь… Занавесим это чёртово окно…
Она кивнула, но не ответила; Ян ощутил, как её дыхание выравнивается, становится глубже, и было ясно, что она успокаивается. Продолжая целовать её волосы, он шептал, будто стараясь убедить и себя, и её, что всё будет хорошо, что всё наладится, — шептал, будто молитву, которая могла что-то поменять, если произнести её сотни раз.
В один миг Катерина отстранилась, поглядела на него и прошептала, будто не хотела, чтобы их кто-то услышал:
— Посмотри… Там всё ещё кто-то есть?
Ян не двинулся с места, не обернулся — только поцеловал её снова, и так же тихо ответил:
— Нет там никого. Даже если и был. Засыпай. Теперь всё хорошо.
Но Ян знал, что тот никуда не ушёл; ощущал тяжёлый взгляд из темноты, от которого хотелось зарыться глубже, провалиться сквозь отсыревший диван, дабы больше не чувствовать и не знать. Казалось, стоит проявить слабость и повернуться — увидит то, чего не хотел, что не мог вместить в собственное понимание, что не влезало ни в одно из объяснений. Ян лежал, закрыв глаза, прижимая к себе жену, и ждал, сам не зная чего. Может, когда это тягостное ощущение исчезнет само по себе; или усталость окажется сильнее страха.
Где-то вдалеке раздался раскат грома. В этом звуке не было ни угрозы, ни утешения — только бесконечная, равнодушная сила, которая не знала, кто они такие, и которой не было дела до их страхов. Гром укатился, оставив тишину, нарушаемую лишь мерным стуком дождя. Но за ним Ян всё ещё различал нечто постороннее — будто там, снаружи, раздавались чьи-то далёкие, осторожные шаги, будто кто-то бродил между домами, заглядывая в окна, — но и сам не мог объяснить: то ли действительно слышал, то ли всё это ему чудилось.
Под грохот этих мыслей Ян начал проваливаться в сон — тяжёлый и мучительный, будто его, как покойника, заворачивали в саван. И сквозь затухающее сознание он успел подумать, что коли кто и бродил вокруг дома — внутрь попасть не сможет, как бы того ни желал. А завтра всё станет ясно: спросит у соседей, узнает, кто вздумал бродить ночью в столь непотребном виде, или они сами расскажут, ибо кто ведает — может, и в их дом стучали минувшей ночью? Может, это был Зверемов — отец той дурёхи из магазина, что, как выразился дед Егор, «нахлебался своего шмурдяка». Возможно, кто-то из местных — просто старый, забытый всеми человек, который потерял дорогу в темноте, не зная.
Ян ещё успел почувствовать, как Катерина шевельнулась рядом, как её рука легла ему на грудь, как она засопела, — и это стало последним, что он запомнил, прежде чем провалился в тёмную, вязкую глубину, лишённую сновидений.