Петр I Подмена

                Искореняя древние навыки, представляя                их  смешными,  глупыми,  хваля и  вводя                иностранные, Государь (Петр I) унижал
россиян в их собственном сердце.                Презрение к самому себе располагает ли
человека и гражданина к великим делам?                Н.М.Карамзин


ПРОЛОГ
 
Март 1647 года. Англия, Хэмптон-Кортский дворец. Туманное утро. Под деревом свергнутый король Англии, Шотландии и Ирландии Карл I Стюарт и Уильям Брюс, барон Клакмэннан.
 
Карл I: Барон, мои дни сочтены…
Уильям Брюс: Но Ваше Величество.
Карл I: Не перебивайте меня и выслушайте со всем вниманием. Круглоголовые  перехватили мое письмо Людовику ХIV . Мое будущее мне известно, но оно не должно отразиться на моей жене и детях. Надеюсь, что король Франции не оставит свою сестру и племянников в бедственном положении, но я должен быть уверен. Во Францию вместе с семьей я сумел переправить часть своей коллекции, и королева с детьми какое-то время смогут прожить, как подобает их высокому положению. Но больше я ничем им помочь не смо-гу. Мы с вами, барон, храбро сражались против узурпатора  и Вы никогда не давали повода усомниться в Вашей преданности. Так выполните же мое по-следнее поручение. Вам предстоит отправиться к цезарю Московии. В свое время мы помогли им людьми и деньгами  и он не откажет моей семье в по-мощи. Возвращаться опасно, поэтому прошу Вас стать в Московии глазами и ушами Англии. Вы еще можете послужить Родине. Прощайте.
Уильям Брюс: Боже, храни нашего милостивого короля!
 
Июнь 1687 года. Италия, Кастель Гандольфо, Апостольский дворец - летняя резиденция Папы Римского. В часовне Папа Иннокентий ХI и магистр Священного дворца Раймондо Капицукки.
 
Иннокентий ХI: Вам известно, что мы длительное время прилагаем уси-лия к поиску московской Либерии и приведению диких московитов в лоно католической церкви. Аркудий и Сапега  вернулись безрезультатно, и мы в этом направлении больше никаких шагов не предпринимали.
Капицукки: Ваше Святейшество желает поручить мне подборку, подготовку и отправку новых миссионеров?
Иннокентий ХI: Только одного. Его имя я назову позже.

Июль 1698 года. Королевство Нидерландов, Верхняя Голландия, деревня Саардам. За столом Председатель Тайного государственного совета Дании Ульрик Фредерик Гюлленлёве и генерал-адмирал Русского царства Франц Лефорт.

Гюлленлёве: Молодой царь Московии выказывает много самостоятельности и упрямства. Пришло время покончить с ним. Претендент доставлен?
Лефорт: Находится в городе.
Гюлленлёве: Устройте нам встречу и как можно скорее.
 
В январе 1725 года в Санкт-Петербурге, в своей спальне (конторке) Зимнего дворца в страшных мучениях умирал поданный Республики семи Соединённых провинций Северных Нидерландов Яан Муш: корабельный плотник и флибустьер, основатель Санкт-Петербурга и император Всероссийский, более известный как Петр Алексеевич Романов.

Порой император кричал так, что вздрагивал караул, бессменно находившийся у дверей конторки, и тогда сержант Преображенского полка Петр Ханыков, командовавший караулом из двадцати восьми человек, тайком вытирал слезы.
Почки императора отказывали, организм отравлял сам себя. Умирающий то приходил в сознание, то впадал в забытье. Он часто просыпался среди ночи, произнося неразборчивые слова, словно беседуя с кем-то невидимым. Перед смертью Яан-Пётр видел «тени прошлого» - разговаривал с людьми, которых давно не было в живых…


ЧАСТЬ I

Глава 1
 
- Эй, Сухая кость, где ты там, черт тебя подери?! - Голос боцмана прорывался сквозь абордажный бой, рассеиваясь в гнетущем прохладном воздухе, пропитанным солью и гнилью, обволакивающим, словно саван. - Где этот чертов плотник?! Тащи сюда заплату!

Я бросился в плотницкую, схватил все, что было для устранения пробоины: просмолённую парусину, доски, мешки с соломой и ринулся на хриплый голос боцмана. Слава Богу, дыра находилась чуть выше ватерлинии, и мы быстро поставили заплату, не прибегая к помощи атакующих.

После длительной погони ранним утром 5 июня 1682 года корабли Лоренса де Граффа, нашего капитана, владельца четырех шхун и одного баркалона, наконец-то смогли настичь вблизи юго-восточного побережья Эспаньолы  вооруженный до зубов испанский галеон «Сантиссимо Сакраменто», который мы преследовали от Гаваны, едва тот снялся с ремонта.

О, это был чудесный бой. Я, двадцатитрехлетний, к тому времени уже освобожденный от схваток, мог наблюдать эту картину. Наши корабли зажали испанца в «клещи» так быстро, что он только и успел, что дать несколько выстрелов из пушек. Зато мы грохнули из всех орудий, и галеон тут же были взят на абордаж.

Наш капитан - красавец, аристократ, книголюб и музыкант, стоял на мостике, широко расставив ноги и между управлением кораблями играл на трубе. Да-да, это Лоренс де Графф придумал подавать кораблям команды сигналами этого громкого инструмента, но сейчас он выводил allegro сонаты для одной трубы Джузеппе Торелли . Вообще, капитан часто нас баловал игрой на трубе и скрипке и чтением наизусть любовных стихов Питера Корнелиса Хофта.

Что и говорить, капитан у нас был замечательный. Цинга на наших кораблях была редкой гостьей, а все потому, что капитан требовал от нас пить не просто ром, а бумбо , кок нам готовил замечательный сальмагунди , в то время как другие капитаны частенько кормили своих людей потажем  и заготавливал квашенную капусту, хотя за пределы Мексиканского залива и Карибского моря мы не выходили. А во фруктах в тех местах недостатка никогда не было. Вот почему и в зрелом возрасте почти все мои зубы были на ме-сте и выглядели неплохо, хотя я рано пристрастился к трубке, а бумбо заменял мне воду. Впрочем, покривлю душой, если не скажу, что годам к пятидесяти зубы начали меня беспокоить из-за чрезмерного курения и любви к сладкому.

Кроме того, Лоренс де Графф требовал неукоснительного соблюдения Кодекса, который мы разработали сообща и приняли к исполнению на общем собрании, а неисполнение его жестоко карал.

Но я несколько отвлекся. Итак, бой был быстрым и кровопролитным, но он стоил того. Галеон вез жалование для гарнизонов Пуэрто-Рико и Санто-Доминго. Мы поделили огромный куш на Эспаньоле, и я получил двести песо, а чуть позже еще и жалование. Отремонтированный и переименованный в «Ла Франсез» галеон Лоренс де Графф вооружил тридцатью пушками, взял на борт сто пятьдесят флибустьеров, и мы стали очень грозным противником для испанцев.

Не буду докучать вам подробным рассказом о том, как я стал одним из морских разбойников. Скажу лишь, что двумя годами ранее мы с отцом прибыли из родного Саардама в Амстердам, откуда планировали отправиться в Московию плотничать на брянские верфи. Волею судьбы я не без приключений оказался на корабле тогда еще начинающего голландского пирата Лоренса де Граффа, которому как раз нужен был плотник, а отец, как я узнал позже, вернулся домой и продолжил плотничать на верфях Саардама и Амстердама. При первой же возможности я поставил в известность родителей о своем местонахождении, утаив, разумеется, характер своей деятельности. Я был худ, долговяз, и капитан тут же окрестил меня "Сухой костью", кличкой, с которой я буду жить долгих десять пиратских лет, разумеется, помня, что меня зовут Яан Муш.

Если вы думаете, что должность плотника на пиратском корабле - должность рядовая, то ошибаетесь. Это капитана корабля можно сменить простым голосованием членов экипажа. А попробуй-ка найти флибустьера, который ответит тебе, что используется для соединения шпангоута со стрингерами или в процессе боя сможет быстро отремонтировать механизм управления кораблем, или расскажет, как спастись от корабельного червя. Черта с два найдешь. Поэтому хороших плотников - а я был таковым - уважали и берегли, освобождая от рукопашных схваток и несения вахты.
Конечно, в критических ситуациях в стычках участвовали все, включая и капитана, но это было скорее исключением из правил. Да и первый год братства, пока не показал свою незаменимость и надежность, я наравне со всеми участвовал в абордажных боях, о чем напоминают шрамы на моем теле. «В драке ты становишься сумасшедшим», - говорили пираты, удивляясь моим неконтролируемым приступам ярости, которые всю оставшуюся жизнь меня преследовали.
Только два человека на корабле - плотник и врач получали, кроме прочего, еще и жалование, но деньги у меня не задерживались. Спиртное, табак и женщины, - вот на что я их тратил, не думая о старости.

- О чем задумался, парень? - хрипловатый голос боцмана оторвал меня от раздумий.
- А что, старик, неужто и ты когда-то, как мы сегодня, так же лихо брал корабли на абордаж? Или только байки травить горазд? - откликнулся я.
- Байки, говоришь? Ха! Я в твои годы уже три раза тонул, два раза висел на рее и знал по именам всех чертей в аду. А теперь... Теперь вот только и могу, что ветер слушать да кости свои считать - не скрипят ли слишком громко.
- Да ладно, ты ещё крепче дуба! Вон сегодня с мачты слез чуть не быстрее меня.
- Потому что я умный стал. В молодости я бы с мачты сиганул, чтобы тебе нос утереть. А теперь слез. Берегу себя. Старость, парень, она не в том, что ноги не держат, а в том, что мозги начинают работать.
- Мозги? У пирата? - Я рассмеялся.
- Именно! В молодости ты думаешь: «Я бессмертен! Море - мой дом!» А с годами понимаешь: море-то оно вечное, а ты так, щепка. Главное не сколько раз ты выстоял в шторм, а с кем ты этот шторм пережил.
- Значит, старость - это когда начинаешь скучать по тем, кого уже нет?
- Нет, сынок. Старость - это когда ты перестаёшь бояться их забыть. Вот и вся разница.

Старость… Странное слово. В молодости оно звучит как заграничная болезнь, против которой нет лекарства, как шторм, который неминуемо налетит на корабль, как старый ржавый якорь, цепляющийся за дно, пока судно не разобьется о скалы. Но ведь это все не про нас! Мы - флибустьеры! Мы живем здесь и сейчас, под бескрайним небесным куполом, соленый ветер в волосах, палящее солнце на спине. Какая старость, когда впереди весь океан?

Думать о будущем, когда настоящее так полно жизни, это… как строить дом на песке. Зачем? Сегодня мы отыщем сундук с сокровищами, завтра завоюем новый корабль, послезавтра прославимся на всех семи морях! Старость - она для тех, кто сидит в пыльных тавернах, рассказывая байки о былых временах, для тех, кто уже ничего не может, кроме как вспоминать. Мы же творцы своей судьбы, герои своих баллад!
Так я тогда думал.

За десять лет пиратства под руководством Лоренса де Граффа мы совершили много славных дел. После захвата испанского галеона капитан получил каперство  от губернатора Эспаньолы, которое развязало нам руки. Самый большой куш мы отхватили, когда, объединившись с капитаном Ван Хоорном, нашим земляком, захватили мексиканский портовый город Веракрус. Мы получили за испанских заложников выкуп в полтора миллиона пиастров. Поговаривали, что таким кушем еще никто не владел. «Бери всё и не отдавай ничего!» этому учил нас капитан.
В ноябре 1689 года у западных берегов Эспаньолы мы разбили свой корабль, преследуя испанский барк, и мне понадобились доски. К счастью, на острове было достаточно антильского дуба, и благодаря помощи губернатора мы заготовили необходимый материал.

Видимо в это время я и подхватил «лихорадку джунглей» . Меня бил озноб, голова раскалывалась, мышцы сводило до того, что терпеть не было сил, а желудок выворачивало наизнанку. Капитану пришлось оставить меня на острове, где меня лечили в карантинном бараке с «Желтым Джеком»  на крыше. Через несколько дней боли как рукой сняло, но слабость сохранялась несколько недель, а последствия болезни преследовали меня всю оставшуюся жизнь. Периодические тики, мышечные спазмы и позднее боли в суставах, заставившие впоследствии приобщиться к трости, - вот спутники моей дальнейшей жизни.

В конце концов Лоренс де Графф отказался от моих услуг, и я с выходным пособием отбыл домой, куда меня давно звали родители. Тем не менее, я остался капитану и всему пиратскому обществу благодарен. Кроме того, что развил свои плотницкие навыки, я научился абордажному бою, стрельбе из пушек, навигации и еще много чему практичному, а общаясь с интернациональной командой, более-менее овладел французским и английским языками, а также закрепил немецкий, которому обучала меня моя матушка.

Глава 2

В Амстердаме, что находится в трех милях от Саардама, я купил в лавке португальского еврея одежду: мешковатые штаны до колен, рубашку с не-большим воротником, короткую куртку с пуговицами в два ряда и плоскую кепку с лакированным козырьком. Свои ноги я украсил гетрами и замечательными туфлями с пряжками. Закупив подарки, весной 1690 года я смог обнять отца и матушку в своем любезном Саардаме.

За прошедшие десять лет в родительской жизни ничего не изменилось: тот же небольшой деревянный дом с двумя комнатами, разделёнными на тёплую и холодную зоны. Стены не были строго вертикальными - для их строительства отец использовал доски от списанных кораблей. В тёплой комнате очаг, украшенный голландскими изразцами, и картина на стене с изображением пищевого изобилия. Рядом с очагом располагался стол для приготовления еды. В холодной комнате была спальня - небольшая ниша-шкаф, где можно было спать только полусидя (так считалось полезным для здоровья). В этой же комнате в детстве меня обучала матушка, и обучение ограничивалось чтением, изучением немецкого языка, письмом, началами арифметики и уроками Слова Божия в протестантском изложении, то есть тем, в чем она сама разбиралась. Между матушкиным обучением я переболел всеми возможными дет-скими болезнями, и доктора лечили меня каломелью .

Ко времени моего возвращения Саардам был наводнен иностранцами, работающими на верфях, многочисленных лесопилках, распускающих бревна на доски для нужд кораблестроения, коммерсантами и другими людьми, исповедующими разные религии и течения.
 
Отец с матерью были также как и я высокого роста, и я, примерив свою старую одежду, очень удивился, когда обнаружил, что вырос из нее как мини-мум на три дюйма, хотя остался таким же узкоплечим и «сухокостным». Да и небольшой размер ступни не изменился.

Я гулял по родной деревне и удивлялся происшедшим изменениям. За время моего отсутствия местечко стало судостроительным центром Нидерландов, где на пятидесяти верфях трудились плотники многих стран, привлеченные возможностью стабильного заработка. Но я заглянул лишь на одну - ту, на которой когда-то мы трудились с отцом - верфь Линста Рогге.Подходя к ней я увидел в подплывающей к берегу лодке молодого такого же долговязого, как и я, мужчину, одетого как плотник, - в белые холщевые штаны и красную куртку. На его голове красовалась черная лакированная шляпа. Парень орал во всю глотку знакомую песню:

«Весёлый город Саардам», -
Все плотники твердят.
Трудился плотник, как Адам,
Когда чинил фрегат.
Готов фрегат, фрегат обшит,
Наш плотник в радости поёт,
Наш плотник в погребок спешит,
Его друзей компания ждет!"

- Держи руку, Геррил, - крикнул я и вытянул из лодки друга детства Геррила Кисса, с которым играл в жестокие по отношению к животным игры: в «Гусиную охоту», в «Подстриги птичку» и в «Растягивание гуся». Дети зачастую жестоки, впрочем, вы это знаете не хуже меня. Мы обнялись и расцеловались. Подходило время обеда, и я пригласил приятеля в кабачок «Три лебе-дя» на Дамбе Заан, где мы заказали обед и по пинте пива.
- С момента твоей пропажи я работаю с твоим отцом, - продолжил разговор Герилл не давая открыть мне рот, - и недалек тот день, когда я, как и Клаас Муш, стану мастером и войду в гильдию ремесленников. Чем ты планируешь заняться? Снова уедешь или останешься с родителями? Твой отец часто болеет и было бы неплохо, если бы ты работал с нами. А как у тебя с женщинами? Я познакомлю тебя с такой красоткой. Вон смотри, - приятель ткнул пальцем в разносчицу, - залюбуешься.

Я и вправду залюбовался и, расставшись до вечера с Геррилом, продолжил прогулку, радуясь происшедшим в лучшую сторону изменениям. Сотни ветряных мельниц пилили древесину из Скандинавии, Прибалтики и Герма-нии для судостроения и производства бумаги. Помимо лесопильных, работа-ли и другие мельницы: крупяные, бумажные, маслобойные, табачные, мельницы для специй и сукновальные.

На следующий день я продолжил знакомство с новой для меня родной деревней. Самым примечательным в этот день было то, что я стал свидетелем перетаскивания корабля с помощью блоков через Овертоом - волок в виде уз-кой улочки у западной оконечности дамбы Хогендам и затем спуска судна в реку Форзаан. Я умудрился даже поучаствовать в процессе, давая, как мне казалось, профессиональные указания, но был с позором изгнан рабочим, подивившимся моей загорелой физиономии.

Через несколько дней я приступил к работе в артели отца. В прибрежных городах, таких как наш, строились в основном купеческие и китобойные суда. Большие и военные корабли создавались в Амстердаме, где плотникам платили заметно больше, и спустя два года нам с отцом представилась возможность начать работу на амстердамских верфях.

Работа была тяжёлой и требовала физического труда. Мы занимались обработкой древесины, созданием деталей кораблей с соблюдением точности в измерениях. Рабочий день начинался до рассвета и заканчивался после заката. Я не только осваивал практические навыки, но и изучал корабельную архитектуру и черчение планов и очень в этом преуспел.

И вот однажды весной 1695 года, когда мы приехали повидаться с матерью, мой приятель Герилл заявил, что собирается с другими корабельными мастерами в Московию, где молодой царь строит грандиозный флот и на деньги не скупится.

Получив благословение родителей и «государево жалованье на подъём» через полтора месяца я с еще пятью плотниками добрался до Москвы, откуда меня с Гериллом направили на верфь села Преображенское, где строили галеры по голландскому образцу, доставленному ранее в разобранном виде и собранному сопровождающим ее голландским мастером. Остальных плотников, приехавших с нами, раскидали по другим верфям.

На верфи день и ночь (поговаривали что царь, которого я видел однажды издалека, торопит) работали иностранные корабельные мастера, русские плотники из Вологды и Нижнего Новгорода, солдаты Преображенского и Семёновского полков, величаемые Петром «шхипманами». И я понемногу начал постигать этот сложнейший русский язык.
- Эй, немчура, - хохотали русские, - скажи «здравствуйте».
Мы говорили, они смеялись. Ну не могли мы, голландцы, выговорить столько согласных подряд. И комбинация букв д-н-й оказалась не такой непростой для голландского языка. Зато мы быстро освоили русский мат, без которого не обходилась ни одна работа, хотя некоторые слова и имели двойной смысл, а выражения - противоречия.

Московиты пили воду, ели овсяную кашу, хлеб, по праздникам немного рыбы или молока, если это не пост, но мясо очень редко. Нас кормили тем же, но мясо и рыбу мы ели чаще. Зато мы страдали от отсутствия табака, запрещенного к употреблению в Московии, и были вынуждены покупать контрабандный. Но труднее всего было без кофе, к которому мы привыкли и без которого не мыслили своего существования. Но человек ко всему привыкает - такова его природа. И мы перешли на мед, который наряду с другими напит-ками подавили в кабаках. И хлебное вино с пивом в них не переводилось.

Через несколько месяцев наблюдений за этими русскими я сделал вывод, что это в своем большинстве недалекие, ленивые, не в меру пьющие, с отсутствием чувства собственного достоинства скоты, срывающие шапки со своих голов и гнущие спину при встрече с самым маленьким начальником. Мне ни-чуть не было их жаль, и я старался как можно меньше с ними общаться.

5 марта 7205 (1697) года мы с несколькими земляками решили отпраздновать мой тридцать восьмой день рождения. Был вторник, и мы смогли попасть в кабак только по окончании рабочего дня. На родине любой праздник был поводом для знатной выпивки, и мы, не нарушая традиции, пили водку вперемешку с пивом. Конечно, пивом это пойло назвать было кощунственно, но, как говорят у нас, «за неимением кухарки живем с дворником».

Напротив нас за столом гуляли солдаты Семеновского полка в своих голубых мундирах, то и дело вскакивая и крича здравицы царю. Один, совсем молоденький, сидевший ко мне лицом и быстро опьяневший, периодически смотрел на меня и смеялся. Этот малолетний сопляк издевался надо мной, и я не смог этого стерпеть. Я дернулся к нему, лицо мое скривила судорога, голо-ва затряслась, руки задрожали, и я запустил в эту мерзкую смеющуюся рожу кружкой.
- Waar lach je naar, idioot? - крикнул ему через стол...

Очнулся я в какой-то маленькой темной каменной комнате с окошком под потолком и кучей сена в углу. Обмотанная чем-то голова моя раскалывалась, тело ломила, во рту было сухо. Меня бил озноб, и одежда моя была изодрана. Обуви же вообще не было: ни на ногах, ни в комнате. Вода из кувшина более-менее привела меня в чувство, но решить, что делать дальше я не успел.
Дверь распахнулась, и какой-то дубоподобный человек, крепко взяв меня за руку, вывел из комнаты.

- Куда ты меня тащишь?! - крикнул я, но мой страж был молчалив и решителен. Мы прошли едва освещенными каменными коридорами, и человек втолкнул меня в комнату, такую же, в которой я очнулся, но со столом и сту-лом. На столе стояла еда и кружка с белой шапкой пива. У окна спиной ко входу стоял мужчина, который при моем входе повернулся ко мне лицом и без приветствия заговорил на голландском языке:

- Садитесь, ешьте и внимательно слушайте. Мне очень жаль, но вы попа-ли в сложную ситуацию. Вы знаете, как царь Московии относится к своим солдатам. Это его дети. Он создал полки «с нуля» из преданных ему людей, и за каждого из них он порвет глотки кому угодно.

Я ел и пытался понять, к чему клонит этот очень высокий, вероятно, сорокалетний прекрасно одетый господин с красивой наружностью.

- Вы нанесли солдату непоправимое увечье, лишив его глаза, - продолжил мой собеседник, - и по законам Московии, а что еще хуже, по царскому лич-ному закону вам полагается пожизненное заточение в Сибири. А беря во внимание ваше флибустьерское прошлое - вас скорее всего казнят. Здесь не Евро-па, и навряд ли вам кто-то сможет помочь.

«Бедные мои родители», - думал я, проклиная свой приезд в эту дикую, варварскую страну. «Навряд ли теперь вас увижу». Я был удручен и понимал, что кроме этого человека мне никто не поможет, раз именно он завел этот раз-говор.
- Что же мне предпринять, meneer?

- Если вы готовы выполнять все мои указания и указания моих людей, то я вас спасу. Прошу не беспокоиться - указания не будут выходить за рамки закона и морали.В вас осталось что-нибудь морального? Я сердечно подтвердил, что морального во мне еще много, что я люблю нашего господа Бога и своих родителей и готов на все, чтобы загладить перед ними свои грехи.

- Вас будут учить быть meneer, - сказал человек в конце разговора. - Вы обязаны будете им стать и забыть о своем прошлом и своих диких повадках. Вы будете прилежным и воспитанным и не разочаруете меня и своих родителей. Иначе - смерть. Я понимающе кивнул.

Мне завязали глаза. Посадили, как мне показалось, в крытую повозку и куда-то повезли. Ехали поторапливаясь, и к ночи закончили путь.

Глава 3

Так я оказался в Переславле-Залесском, что к норд-осту от столицы Московии - крупном торгово-промышленном центре, городе-крепости с двенадцатью башнями на валу.

Поселили меня в большом деревянном доме, окруженном высоким забором, расположенном внутри вала, где проживали богатые люди и духовенство и крепко-накрепко приказали за пределы двора не выходить. Портной снял с меня мерки, и уже скоро я щеголял в новой одежде и прекрасных мягких туфлях.

Как я уже говорил, дом был большой, одноэтажный, с несколькими комнатами и библиотекой, к которой я сразу проявил интерес. Мое любопытство также вызвал огромный глобус, стоящий на полу, и я с удовольствием рассматривал те места, в которых побывал: здесь я жил с родителями, здесь работал с отцом, здесь бороздил флибустьером морские просторы. И хоть я был зрелым человеком, много повидавшем на своем веку, но откуда-то взявшаяся сентиментальность пробилась слезой.

Кроме глобуса в библиотеке находился огромный стол, на котором громоздились фортификационные сооружения на фоне карты местности и искусно вырезанные солдатики, но он заинтересовал меня лишь как произведение искусства.

Недалеко от моего дома стоял дом прислуги, русская баня, к которой я никак не мог привыкнуть и хозяйственные постройки. Несколько дней я по мере необходимости общался только по-русски со своими работниками, но из них, примитивных, трудно было вытянуть то, что бы расширило мои знания о цели пребывания. Я болтался по огромному саду и наслаждался безделием.

И как же я обрадовался, когда ко мне по-голландски обратился мужчина, как мне показалось, лет на десять-двенадцать старше меня, с круглым лицом, с аккуратной бородой и усами, представившийся моим земляком Францем Тиммерманом  и заявивший, что будет обучать меня геометрии, фортификации, астрономии, географии, античности, а также русскому языку, танцам и приятным манерам. Кроме того, я должен буду хорошо разбираться в православии, устройстве Московии, ее экономике и торговле и еще много в чем.

Науки Тиммерман преподавал мне с точки зрения практических приемов на родном для лучшего усвоения мне языке. Так я познакомился с римскими и греческими богами, узнал о Пифагоре и созвездиях, о сооружении различных военных укреплений, о приёмах атаки и обороны фортификационных построек, для чего и предназначался стол, который вначале я не воспринял всерьез. С детства любознательный, я с легкостью постигал науки и, как говорят русские, «мотал на ус». А книги о путешествиях и далеких странах я читал с особым удовольствием.

Хуже всего мне давались танцы с моим исполинским ростом и небольшим размером ноги, но пришлось терпеть, и не только мне, но и учителю, ноги которого я безбожно топтал.

Тиммерман заставлял меня писать письма богам и античным ученым на русском языке. У меня получались «интернациональные» письма, состоящие из русских, голландских и немецких слов вперемешку.

Кормили меня прекрасно, я быстро освоил местоположение ножа и вилки. В хорошем пиве, а главное, в табаке недостатка тоже не было.
О Родине мы подолгу говорили по-русски, вспоминая чаще всего Амстердам, где мы с отцом несколько лет работали на верфи. Ох уж этот русский язык - он был настолько сложен, что оставшуюся жизнь я говорил, путая па-дежи и коверкая слова. К тому же и сам Тиммерман был не лучшим русофилом.

- Мы сегодня идти в озеро? - интересовался я.
- Мы сегодня пойти на озеро? - поправлял меня учитель.

И тогда мы шли купаться в Плещеевом озере и ходили по нему под парусом на боте, но перед выходом из дома я переодевался в простую одежду и нацеплял на себя обширную бороду.

И даже из разговоров с Тиммерманом я так и не смог понять своего предназначения. Было похоже, что он тоже об этом не знал, но заставил меня отрастить щегольские усики.

В учении прошло больше года. Я радовал своими познаниями учителя, тот, видимо, тем же радовал своего заказчика, спасшего меня от виселицы, и последний, устроив мне однажды экзамен, в основном остался доволен. Он лишь морщился от моего произношения и с напряженным лицом пытался разобрать мои «интернациональные» каракули.

В середине июня 7206 (1698) года мне объявили, что обучение мое закончено, и мы с заказчиком направляемся в Нидерланды, где в ближайшее время решится моя судьба.
 
До родины мы добрались быстро и с комфортом, где меня поселили в Саардаме, в хорошем доме, строго-настрого запретив выходить за его пределы. Я даже не смог навестить родителей, живя затворником и ожидая встречи с человеком, от которого, как мне сказали, зависит мое будущее.

Наконец меня отвели на встречу с ним. Передо мной стоял высокий, прекрасно одетый господин лет шестидесяти в длинном темном парике, с вытянутым лицом и выразительными губами, с глазами навыкат и такой же, как у меня, ямочкой на подбородке.

- Как вы относитесь к русским? - в лоб спросил он меня на голландском.
Я молчал, страшась сказать, что думаю. Видимо поняв это, собеседник предложил говорить правду, никого и ничего не боясь.

- Я считаю их ни на что не годными забитыми и упрямыми скотами.
- Так и есть! - воскликнул мой собеседник. - И самый большой упрямец - их царь! Вы на него внешне похожи, не находите?
- Я видел его только раз и то издалека.
- Это не страшно. Мы сможем заткнуть рты несогласным. Наша боже-ственная миссия - превратить Московию в европейское государство с предсказуемым руководством.
Во время разговора человек внимательно наблюдал за мной, разглядывая со всех сторон. Видимо, его интересовала моя реакция на речь, и я старался следить за своей мимикой и выглядеть нейтрально.

- Хорошо, что вы не эмоциональны, - продолжил мужчина. - Эмоции мешают думать. Они не являются врагами разума, но создают мощный визуальный шум. Гнев сужает фокус до точки угрозы, страх парализует принятие ре-шений, а эйфория заставляет недооценивать риски. Когда мы находимся под влиянием сильных чувств, наш умственный ресурс истощается. Мы перестаем видеть нюансы, склонны к черно-белому мышлению и совершаем импульсивные ошибки, о которых потом жалеем… Вам интересно?
- Продолжайте, продолжайте…, - встрепенулся я.
- Ключ к сохранению ясности ума не в подавлении эмоций, а в их паузе. Даже десять секунд тишины перед ответом позволяют нервной системе успокоиться и вернуть контроль. Умение замедлиться в моменте напряжения - не слабость, а профессиональный навык. Покажите себе немного сострадания, сделайте вдох и спросите: «Что я хочу решить прямо сейчас?», а не «Как мне отреагировать?». Только так эмоции перестают быть тормозом и становятся топливом для осмысленных действий.

Это был лучший урок, который кто-либо мне когда-либо преподавал. И я пытался следовать ему всю оставшуюся жизнь, хотя, честно говоря, у меня не очень-то получалось. Я любовался этим человеком. Я хотел общаться с ним вечно, подражать ему, жить рядом с ним и дышать одним воздухом. Видимо, я выглядел смешным, и собеседник, улыбнувшись, порекомендовал мне быть менее впечатлительным.

- Мы, властители Европы, - голос собеседника зазвучал торжественно, - готовы возложить на вас историческую миссию - быть орудием в руках господа Бога и привести дикарей-московитов в лоно протестантской церкви и европейской семьи.
Разумеется, совместно с разделяющими наши ценности людьми на службе московского царя. Нам нужна сильная, но управляемая Московия. Мы долго готовили вас к этой миссии. Вы должны заменить на троне царя московитов.

По моему лицу прошла судорога, а в воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь далеким скрипом двери и биением собственного сердца, которое вдруг стало двигаться слишком громко, отдаваясь в висках.
Я медленно поднял голову. Лицо собеседника было непроницаемым. Слова «царь» и «трон» звучали в ушах так же чужеродно, как если бы мне предложили управлять погодой или заставить деревья расти вверх ногами. Я при-вык к тому, что моя власть ограничивается размером доски, качеством клея и точностью угольника. Здесь же требовалось решать судьбы тысяч людей, чьих имен я не знал, чьи лица видел лишь мельком.

Первым импульсом было отмахнуться. «Я не умею править»! хотелось крикнуть, но голос застрял в горле. Вместо этого я инстинктивно сжал пальцы в кулаки, проверяя их твердость. Эти руки знали вес топора, чувствовали зерно дерева, умели соединять детали так, что швы становились невидимыми. Но как скрепить города и уезды? Как выровнять кривые линии судеб, если нет ровного стола? Я не был государем по крови или образованию. Я был тем, кто делает новое и чинит сломанное. И теперь придется чинить само гос-ударство.

Видя мой испуг и сомнение, собеседник заявил, что внешне я похож на царя московитов, напомнил, что я уже не тот плотник, что был раньше, а образованный человек и meneer, о чем я должен постоянно помнить, и поэтому, имея опытных советников, вполне справлюсь со всеми задачами. Остаток сегодняшнего дня он порекомендовал посвятить обдумыванию своего нового положения, пообещав, что завтра меня познакомят с теми, кто составит мой ближний круг, кто будет направлять мои усилия и оберегать от врагов.

- Любые попытки мешать вам в проведении реформ, - сказал господин на прощание, - должны караться самым жестоким образом. Московиты к этому привыкли. Никакими разговорами их не вразумить. Только железный кулак и топор. Топор и кулак! И уже совсем по-дружески добавил: - Удачи, Ваше Величество.
- Могу я узнать имя человека, с которым общался? - поинтересовался я.
- Я Председатель Тайного государственного совета Дании Ульрик Фредерик Гюлленлёве , - торжественно объявил себя вельможа и вышел.

Сложно описать то, что творилось в моей голове остаток дня и ночь. В конце концов, выкурив дюжину трубок, я решил положиться на нашего господа Бога и голландскую geluk .

Следующим утром мне представили двух человек, одним из которых оказался мой спаситель. Другим же был высокий мужчина лет двадцати пяти с темными вьющимися на концах волосами с челкой и чистым лицом, в европейском платье и высоких красного цвета сапогах.

- Здравствуйте, Ваше Величество, - поздоровался по-русски спаситель и отвесил мне поклон. Его спутник поклонился молча, коснувшись головой земли.

- Мое имя Франц Лефорт, - продолжил спаситель. Я генерал-адмирал Русского царства, ваш лучший друг и советчик. Вы называете меня Францем и говорите мне «ты». Этот мужчина - ваш ближний с детства человек Александр Меншиков, вы называете его Алексашка, а он вас - mein Herz , вы неразлучны и, разумеется, оба на «ты». Я рад, что вы вновь приняли правильное решение и впереди у нас много работы. Но прежде я обязан ввести вас в курс дела. Разговор будет долгим. Прошу Ваше Величество приложить максимум усилий к запоминанию информации.
Я сел, пригласив к тому же гостей, и приготовился слушать.

- Ваш прадед Федор Романов, он же священник Филарет - начал Лефорт, - находясь в плену у поляков выторговал у Европы будущее самодержавие, то есть политическую и религиозную независимость Московии в обмен на замену испорченного русского вероучения на правильное - католическое. Католики же в 1613 году помогли Филарету посадить на трон его сына и вашего деда Михаила Романова с помощью казацких атаманов, потребовавших простой и грубой силой у Земского собора выбрать угодного им царя. Грубая сила всегда была мерилом справедливости в Московии.
Мне становилось интересно, и я пересел ближе к рассказчику, чтобы не пропустить ни слова.

- Ваше Величество, если вам что-то будет непонятно, прошу сразу же, не стесняясь меня останавливать. Итак, с Вашего разрешения я продолжу. Ваш прадед Филарет, будучи патриархом и реально правящий страной до самой смерти в 1633 году, сделал немало из обещанного нам, и государство начало постепенно перехватывать механизмы управления церковью. Его дело про-должил ваш отец Алексей Михайлович, проведя в середине этого века церковную реформу, расколовшую Русскую православную церковь. Это была наша хоть и промежуточная, но победа. Пока все понятно, Ваше Величество?
 
- Понятно, - отозвался я. - Прошу продолжить.
- Вот мы и дошли до настоящего времени. Петр Романов, которого Вы заменили и с которым я знаком уже десять лет, был подвержен сильному влиянию своей матери Натальи Нарышкиной и всего ее клана, а также русофила патриарха Иоакима и думного дьяка Никиты Зотова - его учителя и подъячего Приказа Большой казны . Петр и слышать не хотел о переходе в лоно протестантской церкви, а своей ближайшей внешнеполитической целью ставил вы-ход к Азовскому и Черному морям и освобождение Царьграда от турок. Мы с генералом и контр-адмиралом Патриком Гордоном, нашим другом, организовали Великое посольство с той лишь целью, чтобы убедить Петра в преимуществах протестантизма, преобладающего в самых развитых государствах. Он своими глазами увидел это преимущество, смог его потрогать, поучаствовать, с ним общались сильные мира сего, но цели своей мы так и не достигли. Предвидя такое развитие событий, мы и начали готовить Вас к высокой миссии, и, как видите, не напрасно.

Лефорт замолчал, чтобы перевести дух, и предложил выпить пива, что мы с удовольствием и сделали, после чего я попросил собеседника рассказать мне о Петре все, что он знает от момента рождения и до настоящего времени, о его деятельности, страстях и страхах, о сильных сторонах и слабостях.
О «пестроте» характера Петра Лефорт рассказал подробно, со знанием дела, а я ловил себя на мысли, что мы с царем чем-то похожи, хоть я и был на тринадцать лет старше и опытнее его: мы оба были высокого роста, любознательны, просты в быту, любили выпить и покурить трубку, он также не увлекался ни музыкой, ни театром и у нас обоих случались припадки и нервные тики.

Но различия между нами тоже были, причем не столько количественные, сколько качественные: тот был ярым православным христианином, почти наизусть знал Библию и даже пел на клиросе, в отчизне носил русскую одежду и посещал церковь. Понятно, почему Петр отказался от смены веры.

Лефорт закончил, и я задал вопрос, более всего меня интересующий:
- Что стало с Петром, господин Лефорт?
- О, вас не должно это беспокоить, Ваше Величество, - отозвался генерал-адмирал. И моментально добавил: - Этот человек больше никогда не сможет помешать нашему делу, так же, как и недружественные нам люди, прибывшие с ним.

- И что же далее? - живо поинтересовался я.
Лефорт прошелся по комнате, как будто что-то обдумывая, по-дружески положил руку на мое плечо и вкрадчиво заговорил:
- Все попытки Петра заключить союз против Турции оказались безуспешными - никто не хочет войны с тем, кто не представляет опасности. Да и нам пора заключить с турками мирный договор и переключиться на выход к Балтийскому морю, открывающему огромные возможности к развитию государства, ибо без контроля балтийских портов Россия останется изолированной и не сможет конкурировать с западными странами.
Лефорт расположился в кресле и уверенно продолжил:

- Ныне в Европе есть опасность пострашнее османской. Карл ХII - король Швеции угрожает спокойствию Европы и нашему развитию. Если мы не пойдем на шведов сейчас, когда они ослаблены внутренними проблемами, то через пять-десять лет нам придется бороться с империей, которая будет сильнее, чем сегодня. Кроме того, губернатор Риги Дальберг, высокомерный и дерзкий, в весьма грубой форме не позволил Петру осмотреть шведскую крепость, а это прямое оскорбление Вам, Ваше Величество. К нам готовы присоединиться Дания, Саксония, Нидерланды и, возможно, Польша, с которой мы скоро проведем переговоры.

- Ну что же, - подвел я итог, - значит, нам необходимо как можно скорее за-кончить с османами и подготовиться к войне с Карлом.
- Совершенно верно, Ваше Величество, - поддакнул Лефорт, - но сначала мы, как и было запланировано, нанесем визит Папе Римскому. Сегодня восемнадцатое июля. Через три дня мы отправляемся в Ватикан.

Но увидеться с Иннокентием ХII и получить от него благословление мне не удалось. Двадцатого июля из Москвы пришла новость о бунте стрельцов, и мы малым числом с охраной поспешили в Москву, предварительно отдав распоряжение на доставку в Россию нанятых мастеровых и закупленного ору-жия, приборов и инструмента.

В первые три дня мы гнали, не останавливаясь на ночлег и преодолели около трехсот верст. Только на четвертые сутки, двадцать третьего июля, была сделана первая остановка с ночевкой. За Краковом я получил известие от Ромодановского , что бунт подавлен, после чего продолжил путь домой с обычной скоростью.

В пути поступило приглашение от курфюрста Саксонии и одновременно короля Польши и Речи Посполитой Августа II Сильного, и тридцатого июля в городе Рава-Русская  мы встретились и провели вместе три незабываемых дня.

Мы оказались очень похожи - оба любители попоек, веселья и грубых шуток. С ним мне не нужно было скрывать свое нутро, и я вел себя раскованно и очень удивил короля, когда так же играючи, как и он, со своим не богатырским внешним видом гнул пальцами монеты. Я откровенно смеялся, слушая завораживающие истории о его амурных подвигах и не отставал в своих фантазиях. Мы очень понравились друг другу и в знак полного взаимопонимания обменялись одеждой и шпагами. Да, чуть не забыл - в целом нами была одобрена идея русско-саксонского анти-шведского союза. Кроме того, мой друг выделил мне для охраны сотню польских гусар.
В девять часов вечера 25 августа 7206 (1698) года мы прибыли в Преображенский дворец.


ЧАСТЬ 2

С другими европейскими народами можно достигать цели человеколюбивыми способами, а с русскими - не так… Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей.
                Петр I

Глава 1

До утра я ничего предпринимать не планировал, и мы с Меншиковым напились. Он рассказывал, как до знакомства с Лефортом торговал «пирогами» , как в далеком 7195 (1687) году нас познакомил Лефорт, у которого он служил, как сначала был моим денщиком, пробовал мою пищу и проводил ночи у моей кровати, как составлял мне компанию на войне и в делах мирных, почему стал пользоваться моим особым расположением и как мало-помалу мы стали друзьями. Тут же он мне рассказал про Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор , чем привел меня в полнейший восторг.

Мне все больше нравился этот веселый балагур с лукавинкой в глазах и отличной памятью.
- А Лефорт-то сволочь! - внезапно выпалил я, только что осознав, как ловко он поймал меня в сети в кабаке, подставив солдата-семеновца.

- Еще какая, mein Herz, - встрепенулся Алексашка. - Бывало, говорю ему: «Ваше превосходительство, не нервируйте вы государя, дайте ему самому решить». А он мне: «Молчи холоп!». Сволочь. Обидно.

И еще много чего интересного о себе и ближнем окружении я узнал от Меншикова в эту ночь. Алексашка дал характеристики каждому из них и мало того, показывал в лицах, отчего я долго хохотал. В конце концов, сон сморил нас, и мы уснули, едва добравшись до кроватей.

Следующим утром ко мне с докладом явился князь Ромодановский, которого я оставил наместником.
- Min herr Kenih , - встал я навстречу высокому тучному человеку с огромной бородой и влажными выпученными глазами, сделав счастливое лицо и готовый для объятий. Тот и ухом не повел, увидев незнакомого человека.

Мы обнялись, как старые знакомые и трижды расцеловались - уроки Меншикова не прошли даром.
- А доложи-ка мне, князь-кесарь , - начал накручивать я себя, увидев напомаженную оливковым маслом бороду, - как ты выполнил мой наказ на случай бунта.
- В отсутствие Вашего Величества, - начал доклад Ромодановский, - когда Вы пребывали с Великим посольством в Европе, в Москве и стрелецких полках начались волнения. Полки, выведенные из Москвы и отправленные на службу к польской границе, возмутились, поверив слухам о смерти Вашего Величества и невозвращении в Москву и получив письма от царевны Софьи. Около двух тысяч двухсот стрельцов двинулись к Москве с целью устроить бунт и возвести царевну Софью на престол. Я, исполняя Ваши указания и пользуясь доверенными мне полномочиями, немедленно принял меры. Против бунтовщиков были направлены верные Вашему Величеству полки под командованием генерала Гордона и боярина Шеина. Встретив стрельцов у Воскресенского монастыря, правительственные войска после нескольких пу-шечных залпов рассеяли мятежников. Большинство бунтовщиков были схвачены и доставлены в Москву для следствия.

Во время доклада Меншиков смотрел то на докладчика, то на меня и усмехался.
- По Вашему указанию, - уверенно продолжил князь, - был произведён розыск и следствие в Преображенском приказе . Стрельцов подвергли допросам и пыткам, чтобы выявить зачинщиков и связи с царевной Софьей. Многие из них проявили упорство, но часть призналась в получении писем от царевны и в намерении возвести её на трон. В результате розыска были установлены виновные и более тысячи стрельцов были казнены, а их тела и головы выставлены на обозрение для устрашения. Бунт подавлен, крамола искоренена, по-рядок в столице и государстве восстановлен.

- Не так было тебе говорено Лефортом на загородном дворе в сенях перед отъездом в посольство, - продолжал я себя накручивать, а Алексашка кивнул. - Что, остальная тысяча оказалась невинной? Почему без меня казнил зачинщиков? Не узнаю я тебя, Федор Юрьевич. И добавил: - Алексашка, тащи-ка ножницы.
И я обрезал Ромодановскому его поповскую бороду, сунул бережно ему в карман чтобы «ее в гроб положить, если перед Богом стыдно будет». Так и сказал и приказал возобновить дознание. Этот напыщенный индюк только хлопал глазами.
«Я желаю преобразить светских козлов, то есть граждан, и духовенство, то есть монахов и попов. Первых, чтобы они без бород походили в добре на европейцев, а других, чтоб они, хотя с бородами, в церквах учили бы прихожан христианским добродетелям так, как видал и слыхал я учащих в Нидерландах пасторов», - сказал я князю на прощание.

В дальнейшем я научился без труда вызывать у себя гнев. Я должен был стать грозным царем. «Только кулак и топор, топор и кулак» - я помнил слова моего саардамовского собеседника Гюлленлёве и всегда им следовал. Остаток дня по совету Меншикова я посвятил обучению верховой езде, хотя и побаивался лошадей. Позже мы с кобылой Лизеттой подружились, и она долго и верно служила мне.

Несколько раз ко мне пытались пробиться «жена» с «сыном», но я их не принимал. Она мне до того надоела, что 23 сентября уже 7207 (1698) года Евдокию Лопухину насильно постригли в Суздальско-Покровском монастыре под именем старицы Елены, а ребенком занялись дядьки под опекой сестры Петра - царевны Натальи Алексеевны.

Верный пес Романовых Ромодановский, начавший службу еще при Алексее Михайловиче, установил в Преображенском восемнадцать пыточных изб и начались допросы оставшихся в живых стрельцов. Били плетьми, вздергивали на дыбе, ломали пальцы и мучали раскаленным железом не только самих стрельцов, но и их жен и детей. Я лично подверг допросу «с пристрастием» свою «сестру» царевну Софью, но она лишь пучила на меня глаза, что-то визгливо орала, ни в чем не признавалась, и я сослал ее в монастырь на веки вечные.

Кулак и топор. Не дожидаясь окончания следствия, я лично под хохот Меншикова казнил нескольким фанатиков, кричавших на дыбе о подмене царя, головы которых мы надели на позорные колья на прилегающей к казармам возвышенной площади. Перед казнью они молили о священнике, но я этим скотам такой привилегии не дал, а ходатайством Патриарха подтерся.

К концу сентября 7207 (1698) года дознание было закончено, и тридцатого я устроил для народа зрелище, а своих ближних повязал кровью. Двести стрельцов повезли из Преображенского в телегах, увитых черными лентами и запряженными вороными конями до Покровских ворот; в каждую телегу я посадил по два держащих в руках зажженные свечи стрельца; за телегами бежали их матери, жены и дети со страшными криками.

У Покровских ворот осужденным зачитали подписанную мной сказку: «В распросе и с пыток все сказали, что было придтить к Москве, и на Москве, учиня бунт, бояр побить и Немецкую слободу разорить, и немцев побить, и чернь возмутить, всеми четыре полки ведали и умышляли. И за то ваше воровство указал великий государь казнить смертию». И осуждённых развезли вершить приговор на указные места.

Я снова рубил головы и заставил на виду у иноземных послов делать то же самое свое ближайшее окружение. И никто из русаков не пикнул: и высокомерный себялюбец генерал-адмирал и сенатор Федор Апраксин, и масон и чернокнижник, внук потомка шотландских королей Яков Брюс , родившийся уже в России, и взяточник-рюрикович генерал и сенатор Яков Долгоруков, и хитрый и бессовестный дипломат Петр Толстой - все они рубили головы, укрепляя за мной право на жизнь и смерть, оспариваемое мятежниками. Пьяница и любитель забав князь Борис Голицын неудачным ударом чуть не раз-рубил преступника пополам, но подскочивший Меншиков, ловко действуя то-пором, поспешил отрубить несчастному голову.

И только Лефорт отказался рубить головы, призывая к милости и утверждая, что в его Отечестве такое не принято. Этот швейцарец начинал меня злить.

Казни продолжались весь октябрь и часть ноября. Всего было казнено около тысячи стрельцов, около шестисот были биты кнутом, клеймёны и сосланы. Трупы трёх стрельцов, повешенных у окон кельи царевны Софьи, держали в руках челобитные, «а в тех челобитных написано было против их повинки». Порядка пятисот несовершеннолетних стрелецких сыновей, которых от казни спас юный возраст, были изуродованы. Люди Ромодановского отрезали им носы и уши, после чего бунтарей отправили в ссылку. Пять месяцев трупы казнённых стрельцов не убирались с мест казни. Женам и детям бунтовщиков я запретил оказывать какую-либо помощь, и они подыхали на московских улицах на глазах у всех.

Я распустил стрелецкое войско, запретил употреблять само слово «стрелец», принимать их на военную службу и продолжил масштабную военную реформу, начатую предшественниками Петра.

Я выпустил памятную медаль в честь подавления бунта с надписями на латинском языке, чтобы Европа знала и трепетала.

Я объявил государственными преступниками тех, кто говорил о подмене государя или самозванце, слушал подобные речи или не доносил о них.

Я внедрил доносительство: «Того ради, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах».

Я начал воспитывать касту доносчиков и шпионов, во многих последую-щих указах объясняя, как и кому следует доносить, ободрял робких и честолюбивых карьеристов, грозил наказанием трусливым.

Я разработал инструкцию по пыткам для палачей и утвердил ее указом.

Я стал грозным. Я оказался хорошим учеником.

Глава 2

Кровавую мессу в Москве я сменил буйным празднеством «освящения» дворца Лефорта на Яузе. В присутствии многочисленных профессиональных смехачей, уродов, карлов и всепьянейших собратьев по недавним «ратным» подвигам в нелепых нарядах князь-папа  Никита Зотов, он же «Всешутейший и Всесвятейший патриарх кир-ети Никита Пресбургский, Заяузский, от великих Мытищ и до мудищ», уже под хмельком, в митре  из жести с изображением бога вина Бахуса, с флягой на цепочке вместо панагии , со шкатулкой в форме Священной книги, внутри которой лежали склянки с водкой, торжественно объявил об открытии Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора.

Собор он традиционно открыл вопросом: «Пиешь ли?!» - пародией на классический церковный вопрос: «Веруешь ли?». Ответом ему был одобрительный гул и уже нетрезвые крики: «Пию!».

Затем Зотов «освятил» дворец во имя Бахуса - бога вина и вдохновения: кропил стены анисовой водкой, вприпрыжку обходил комнаты и залы, пел шуточные гимны и окуривал помещения табаком из кадила, крестил комнаты дворца, используя перекрещенные табачные трубки как символ креста. За ним ходила пьяная «паства» с сосудами с хмельным в форме половых членов, выкрикивая богохульные молитвы.

В «священнодействии» участвовали : князь-папа, князь-кесарь «король» Федор Ромодановский, духовник Иринар…, протодиякон Пахом Пихай… Михайлов (этим был я), дьякон Иоиль Попирай… Бутурлин, ключари: Бри… Хилков, Ионий… Субота, ризничий Изымай… Мусин-Пушкин, уставщик Неоман… Репнин, поп Феофан… Шушерин, дьяконы: Посаднил… Головин, Дуйна… Шемякин, иподдьяконы: Филарет Яритцана… Прозоровской, по-сошники: Медведь…-вытащи, благочинной: Анаспи… Юшков, Сомни… Тургенев, лампадники: … Полибин, Ивана… Губин, камисар Суй… Ключарев, Имай… Лихарев, новогородский подьячий Паси… Козырев, сибирский комендант Григорей Калетин, Розломи… Траханиотов, дьяки: Иван Лосев и Осип Метлин, топлес - княжна-игуменья Дарья Ржевская со своими полу- и голыми «мона…нями», а также постоянная обслуга.
Архидиакон Идина…, он же Алексашка Меншиков, все время находился рядом и разъяснял мне разработанный самим Петром церемониал.

После открытия собора, Князь-папа продолжил действо с прочитанной нараспев пародии на хиротонию , применив ее ко всем присутствующим: «Рукополагаю аз, старый пьяный, сего нетрезваго во имя всех пьяниц, во имя всех скляниц, во имя всех зернщиков , во имя всех дураков, во имя всех шу-тов, во имя всех сумозбродов, во имя всех лотров , во имя всех водок, во имя всех вин, во имя всех пив, во имя всех медов, во имя всех каразинов , во имя всех сусел, во имя всех браг, во имя всех бочек, во имя всех ведр, во имя всех кружек, во имя всех стаканов, во имя всех карт, во имя всех костей, во имя всех бирюлек, во имя всех табаков, во имя всех кабаков - яко жилище отца нашего Бахуса. Аминь».
«Благословив» оргию, Князь-кесарь запер все двери до утра .

Началась попойка. Ее участники роднились тем, что усердно искали истину в вине, прося «отца Бахуса, дабы явил избранного подражателя себе». Опоздавшим наливали Кубок Большого Орла  и они вскоре под общий хохот валились с ног. Кубок подносили, заставляя выпить до дна и за отказ от танцев, от пития, за неучастие в общих забавах, «кислый» вид, молчание в углу и т. д.

Прислужникам, приставленным к каждому из гостей, я поручил напаивать их, побуждать к самым сумасбродным выходкам, непристойным дурачествам, а также развязывать им языки и вызывать на откровенность. Я присматривался, прислушивался и делал заметки в записной книжке.

Князь-папа Зотов быстро напился и спал за столом; в присутствии меня, державшего ему свечу, мочился прямо под стол.

С одной разудалой компанией я заставил протаскивать почтенных людей «сквозь стулья», отчего некоторые долго не могли прийти в себя. Не старость и не знатность, а преданность и полезность - вот что провозглашалось и поощрялось новым моим временем. Я буквально наслаждался унижением подвластных мне людей, большинство из которых были глубоко верующими людьми.

Далеко за полночь уже совсем пьяный Алексашка все склонял меня к «Еремке»  (этим уже занимались во всех углах) тыча то в одну, то в другую «мона…ню». Но мне пока доставало и Аньки.

Следующим поздним утром, опохмелившись, выжившая (везло не всем) братия радостным ревом встретила заявление «короля» Ромодановского о том, что он (с моей подачи, разумеется) досрочно объявляет святочные дни (на дворе стоял конец ноября) и начало славления.

Через некоторое время, ушедшее на подготовку, москвичи, уже привыкшие к чудачествам Петра, могли наблюдать на улицах следующую картину: мимо виселиц, «украшавших» столицу, двигалось несколько десятков саней, запряженных свиньями, быками и медведями.

Во главе процессии - сам князь-папа, раз за разом проговаривая скоморошину: «Ехал я на свинье в седле, ажно мать не друг: с обеих концов рогатина остра, середи рогатины - пузыр с комара. Тот меня бил и грабил, отнял у меня коня-хомяка: во рте - хвост, в гузне - язык; отнял у меня кафтан: в кафтане - чемодан, в чемодане - мух мех, а в мух мех - три кринки масла и молока».За ним сани, набитые разухабистыми пьяными «соборянами».

 Наша огромная компания налетала в дома купцов, графов, князей и других важных лиц и в порыве «славления» нажиралась и напивалась до упаду. В пьяном загуле топили паркетом камины, выбивали стекла, крушили серванты, топтали цветы… и меняли место действия.

 От беспробудного пьянства, содомского греха и глумления над консерватизмом Русской церкви я очнулся лишь через несколько дней…, и плевать я хотел на мнение дикарей-московитов.

Глава 3

Теперь, когда я показал свою силу и ближайшие соратники волей-неволей признали во мне государя, было необходимо зачистить прошлое настоящего Петра.

С презрением я рассматривал его русскую одежду, а примерив, нашел, что она мне коротка, но зато заметно велика. Обувь же была велика настолько, что моя нога с надетой туфлей помещалась в ней. Все это я приказал тайно уничтожить, включая царское парадное облачение; заказал себе немецкое, французское и саксонское платья и повелел переодеть свои постоянные регулярные полки: Преображенский, Семёновский, Лефортовский и Бутырский - в венгерское.

Еще работая в Московии плотником, я никак не мог привыкнуть к русскому календарю, ведущему отчет от Сотворения какого-то мира (какого не интересовался).  20 декабря 7208 (1699) года я своим Указом ввел Юлианский календарь - тот, в которому привык дома, - и одним махом стер из истории Московии и памяти московитов их несколько тысяч лет.

«Известно ему великому государю стало, не только что во многих европейских христианских странах, но и в народах словенских, которые с восточною православною нашею церковью во всем согласны, как: волохи, молдавы, сербы, долматы, болгары, и самые его великого государя подданные черкасы и все греки, от которых вера наша православная принята, все те народы согласно лета свои счисляют от Рождества Христова в восьмой день спустя, то есть, генваря с 1 числа, а не от создания мира, за многую рознь и считание в тех летах, и ныне от Рождества Христова доходит 1699 год, а будущего генваря с 1 числа настает новый 1700 год, купно и новый столетний век» - писалось в Указе.

Позже, в январе, с подачи Лефорта, который все больше лез в государственные дела и уже начал меня бесить, я подписал указ «О ношении платья на манер венгерского». «Боярам, и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и дьякам, и жильцам, и всех чинов служилым, и приказным, и торговым людям, и людям боярским на Москве и в городах носить платья, кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподние короче верхних, тем же подобием; и то платье кто успеет сделать, носить с Богоявления дня нынешнего 1700 года; а кто к тому дню сделать не успеет, тем делать и носить, кончая с нынешней сырной недели», - говорилось в документе.

Все эти длиннополые кафтаны, шапки с меховой опушкой и штаны, заправленные в сапоги, а у женщин - сарафаны я навсегда изгнал из обихода московитов, оставив такую привилегию лишь духовенству и рабам. Раб - так я приказал называть теперь холопов и крестьян.

Мужчинам приказано было носить распространённые в Нидерландах и Германии камзолы, узкие кафтаны длиной до колена, короткие штаны, чулки и башмаки на каблуке, женщинам - корсетные платья с глубоким декольте. Конечно, в российском климате о каком-то удобстве говорить не приходилось, но мне было плевать на этих русских. Замена платья была замечательной возможностью ослабить национальную идентичность, хоть маленькой, да возможностью приблизить эту Богом забытую страну к цивилизации. И никто не пикнул.

Я приказал уничтожить поденное расписание  Петра, все записи, сделанные его рукой, а также свои «ученические» тетради - все, что могло бы скомпрометировать меня. Больше я никогда и ничего, за редким исключением, не писал, предоставив эту работу секретарям и только ставил подпись: «Piter».

Я поставил во главе полков гвардейских и иноземного строя иностранцев, в первую очередь для того, чтобы предотвратить возможность бунтов, а уже во-вторую - для подготовки к войне со Швецией. И дал им двойное жалование.
«Царь наш, царь наш», - шептались иноземные послы.

Глава 4

12 февраля 1700 года в Троице-Сергиевом монастыре хоронили первого русского генералиссимуса боярина Алексея Семеновича Шеина, того самого, под командованием которого два года назад был подавлен стрелецкий бунт. Я едва выстоял панихиду и собирался было уехать, но мое внимание привлек священнослужитель лет сорока, представительной внешности, с запоминающимся взглядом и страстной поминальной речью.

В надгробном Слове он провёл параллель между кончиной Шеина (она пришлась на праздник Сретения Господня) и евангельским «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко…», что указывало на высокий ум священнослужителя.

В своей речи священник говорил о заслугах военачальника перед государством и Церковью. Он подчёркивал не только воинскую доблесть Шеина, но и его благочестие: Алексей Семёнович не раз перед важными военными делами и в трудные моменты организовывал молебны. Говорящий отметил и то, что Шеин был не просто полководцем, но и государственным деятелем, управлявшим ключевыми военными приказами.

И в то же время, как по указу свыше, над гробом прокружил голубь. Это был знак. К знакам еще с пиратских времен я относился очень серьезно, да и умные люди, союзники лишними не бывают.
Поэтому через пару дней у меня произошел разговор с патриархом Адрианом:
- Ваше Святейшество, - начал я беседу, - кто тот священник, что прочитал поминальную речь над усопшим Шеиным?
Адриан, почтенный старец с длинной седой бородой и в традиционном облачении, ответил, что это он поручил игумену Киевского Никольского монастыря Стефану Яворскому, отличающемуся умом и благоречием, произнести надгробное Слово.

- Сий священнослужитель, - продолжал патриарх, - окончил Киево-Могилянскую коллегию, завершил духовное образование в Европе, для чего временно принял униатство: в высших католических школах Львова и Люблина прослушал философию, в Познани и Вильне - богословие. В 7195 году вернулся в Россию, принёс покаяние в отречении и был вновь принят в лоно православной церкви, а в 7197 году постригся в монахи.

Адриан перевел дух и продолжил:
- Преподавал в Киево-Могилянской академии, позднее стал её профессором и префектом. Искусно слагает стихи на латинском, польском и церковно-славянском языках, пишет панегирики.
И снова помолчав, резюмировал:
- В нашем духовенстве таких людей мало.

«Вот тот человек, кто способен привнести в церковную жизнь новые, современные знания, не связанный с консервативной церковной кликой, которая противиться моим реформам» - подумал я.
- Мне нужен этот человек, Ваше Святейшество, ближе ко мне, - сказал я патриарху и указал ему посвятить Стефана в архиереи какой-нибудь из великорусских епархий, «где прилично, не в дальнем расстоянии от Москвы».

Должен сказать, что патриарх Адриан, отвергавший все идущее с Запада, занял позицию пассивного неприятия всех моих новшеств и не раз подчеркивал, что не будет моим искренним союзником, так как главная обязанность патриарха - отстаивать привилегированное status quo  Церкви, идущее из глубокой древности. Сам факт существования фигуры, которая по своему статусу могла выступать с политическими суждениями, я стал воспринимать как угрозу.

Поэтому, когда в октябре 1700 года Адриан скончался, я запретил избирать нового главу Церкви и в декабре назначил епископа Рязанского и Муромского Стефана Яворского местоблюстителем патриаршего престола.

Чего я ждал от Яворского, спросите вы? Разумеется, в первую очередь полного устранения от вмешательства в государственные дела. А во-вторых, переустройства церковной и культурной жизни под западные образцы, к которым я привык. Яворский, знаток католицизма, для этих целей подходил иде-ально и несколько ранее продемонстрировал свою лояльность, поучив Григория Талицкого  и заставив его покаяться в своем «воровстве».

Глава 5

В один из майских дней 1703 года после взятия Ниеншанца  ко мне в походную палатку, запыхавшись, влетел Яков Брюс, ранее отправленный разведать территорию вдоль Невы к морю за взятым нами городом.

- Ваше Величество, - голос генерала и инженера выдавал гордость и волнение. - Ваше Величество, сегодня я принес Вам весть, которая, смею надеяться, поразит Вас так же, как поразила меня.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и продолжил, понизив голос до шепота, словно боясь, что стены палатки могут услышать его тайну:
- Я говорю об античном городе. Городе, построившемся из камня, с архитектурой, чуждой всем нашим канонам. Я поднялся на воздушном шаре на высоту в пятьдесят саженей  и увидел не просто руины, Ваше Величество, а целый город. Древний, забытый город, погребенный под слоями времени.

- Античный город? На Неве? Ты уверен, Яков Вилимович? - удивился я.
- Абсолютно, Ваше Величество.

Брюс осторожно развернул карту, открывая вид на очертания неизвестного города.
- Смотрите, Петр Алексеевич, - продолжил Брюс, проводя пальцем по пергаменту. - Дельта реки образует почти идеальный треугольник. А если продлить линии старых новгородских трактов, они сойдутся ровно здесь, на Заячьем острове. Словно кто-то уже чертил эту землю столетия назад.

 - Хочешь сказать, тут стоял Рим? - усмехнулся я, набивая трубку.
- Не Рим, - не обиделся инженер. - Что-то старше. Или просто идеальное место, которое природа берегла для нас. Это не просто археологическая находка, Петр Алексеевич, это окно в иную эпоху, возможность прикоснуться к истокам, понять, что было до нас. И я уверен, что этот древний город откроет нам множество секретов.

- Античный? Здесь, на севере? Но греки не ходили дальше Колхиды, а римляне - Вала Адриана . Как эта твердыня оказалась в устье Невы?
- В моей библиотеке, - настаивал ученый, - есть записи византийского историка Прокопия Кесарийского. Он упоминает, что во времена готов часть эллинов, спасаясь от нашествия варваров, ушла на север по рекам. Они основали несколько городов, назвав этот край «Скифской Элладой».
- Каменный? Значит - Петрополис. - Ну что же, поглядим.

Через несколько дней у меня появилась возможность детально осмотреть город, и мы втроем: я, Брюс и Меншиков верхом объехали его, предварительно осмотрев с воздушного шара и сделав зарисовки самых интересных сооружений и направлений их расположения. Лефорт к этому времени был уже мертв, как сказали врачи, от тифозной горячки, но хитрая морда Меншикова говорила о другом. Вообще в Алексашке я заметил одну замечательную черту - он мог предугадывать мои желания, а указания мои, какими бы невыполнимыми они ни были, - выполнял расторопно и качественно.

С высоты птичьего полета залитые солнцем руины античного города напоминали остов древнего левиафана, медленно поглощаемого густой зеленью, а многочисленные речки - артерии. Лабиринт некогда прямых булыжных улиц, выглядывающий из-под наносов, теперь превратился в извилистые тропы, проложенные дикой растительностью.

Колонны, когда-то поддерживавшие портики храмов и форумов, стояли обломанными, словно сломанные пальцы, пытающиеся ухватиться за небо. Их поверхности были покрыты мхом и лишайниками, стирая грани между камнем и живой природой. Мхом и лишайником были покрыты и гранитные плиты, с обоих берегов окаймляющие Неву на всем ее протяжении, сколько было видно глазу.

Густой полог леса скрывал большую часть городской планировки, оставляя на виду лишь отдельные архитектурные акценты. Окна домов, лишенные стекол и рам, смотрели пустыми глазницами, наблюдая за сменой эпох.

Город был построен по всем канонам античного: колонны, статуи, дворцы, и с высоты было понятно, что он был уничтожен много лет назад, вероятно, потопом. Десятки полуразрушенных или занесенных илом строений с изящными формами, среди которых выделялись огромные комплексы непонятного предназначения, будоражили наши умы. На периферии города, очи-щенного от растительности и глины, вдоль многочисленных речушек гнездились лачуги с огородами, и в подзорную трубу были видны мужики, ходившие с бреднями, пополняя небогатый пищевой рацион.

Значительная часть города находилась на довольно сухих участках и не создавала нам помех для перемещения. Начали мы осмотр с памятника, к ко-торому Брюс привязал конец каната от корзины воздушного шара, а территорию вокруг очистил от кустарников.

Всадник скакал на вздыбленном жеребце, попирающим копытами крылатого дракона. Скакал без стремян и седла в римской тоге, держа в правой руке лук и взгромоздившись на почти скрытый наносами, вероятно, огромный камень. 
Мы спешились и обошли памятник.

- Ваше Величество! - вскричал Брюс, - взгляните сюда.
Я заглянул в раскрытый Брюсом фолиант и увидел рисунок такого же памятника, под которым стояла подпись: «Аполлон, попирающий Пифона». Туман загадочности начинал рассеиваться.
- Mein Herz, - хохотнул Алексашка, указывая меж ног жеребца, - а если скрестить этого коня да с твоей Лизеттой?
Словно поняв о ком идет речь, моя кобылка заржала, а вместе с ней и мы с Меншиковым. И даже вечно угрюмый Брюс улыбнулся.

Примерно в путевой версте  от хвоста коня стояло величественное купольное сооружение, как мы заметили с воздушного шара, крестообразной формы. Наносы здесь были значительно существеннее, чем у Невы, зато растительности было меньше, что позволила более-менее подробно рассмотреть здание.

Более ста высоченных гранитных колонн (Алексашка было взялся считать, да бросил), окаймляли портики строения, а на вершине купола торчал ослепительно блестевший на солнце штырь непонятного предназначения.

Двери и ступени здания были настолько огромны, что не вызывало сомнений в их принадлежности людям гигантского роста. В подзорную трубу на балюстраде главного купола можно было рассмотреть статуи двенадцати греческих богов, центральное место из которых занимала классическая статуя Зевса с посохом-скипетром в одной и фигуркой богини победы в другой руке.

- Ваше Величество, - торжественно провозгласил Брюс, - это здание я идентифицирую как храм Зевса или Юпитера.
- Ю-Питер, - скаламбурил Меншиков. - А ведь это знак, Mein Herz.

Мы вернулись к Неве и проехали вдоль нее, пока не наткнулись на огромный трехэтажный дворец, имеющий форму замкнутого прямоугольника с просторным внутренним двором. Фасады дворца были украшены колоннами, лепными картушами , статуями античных богов и героев, вазами на карнизе. Сквозь выбитые глазницы окон были видны огромные залы с величествен-ными лестницами и валяющимися на загаженном песком и илом полу антич-ными статуями. Между Невой и дворцом также лежало несколько полузасыпанных гранитных атлантов, словно отдыхавших, устав от непосильного тру-да.

- А труб-то на крыше нет, - подал голос Меншиков.
Труб и вправду видно не было, чему мы удивлялись, обходя здание, пока наше большее удивление не вызвала огромная гранитная колонна, стоящая посреди площади на постаменте и торчащий на ее конце горящий на солнце штырь, такой же, как на храме Юпитера. И хотя постамент на высоту нашего роста был занесен глиной и песком, нам удалось рассмотреть на нем барельефы баталий эллинов.

До конца светового дня мы смогли познакомиться с еще одним строением у небольшой речки Кривуши  - храмом Венеры с двумя пристроенными колоннадами-крыльями. Алексашка все-таки сумел посчитать количество колонн, коих было девяносто шесть, но огорчился тому, что они составные. Фасады храма были облицованы серым камнем и украшены статуями античных богов, но ниши фасадов были пусты. И нас уже не удивил штырь на обелиске, расположенном перед строением. Проникнуть в храм нам не удалось и на этот день осмотр мы закончили.

Следующим утром мы переправились в самом широком месте Невы к Заячьему острову, каменная крепость в виде шестиконечной звезды которого, увиденная мной еще вчера с воздушного шара, всю ночь будоражила мой ум. Брюс был в восторге, увидев громадное сооружение из мегалитов и все время пощелкивал языком. Инженер оказался в своей среде и, казалось, был счастлив. Крепость бастионного типа была построена без крепостных башен, но с возможностью кругового обстрела вражеских кораблей. Брюс со знанием дела объяснял предназначение бастионов, куртин и равелинов , делая упор на плюсах и минусах крепости, которая с первого взгляда ничуть не пострадала от времени.

Затем несколько часов мы провели за осмотром самого большого острова, называемого Лосиным, густо покрытым кустарником, на котором обнаружили храм Посейдона, лачуги рыбаков и непонятные строения. Позже я подарил остров Меншикову, и он возвел первый дворец из кирпича, притащив его из Нидерландов. Впрочем, если по чести, я использовал дворец для приемов и встреч официальных делегаций, сам проживая в свежевыстроенном небольшом деревянном домике голландской архитектуры, расписанном под красный кирпич, с небольшими комнатами, с низкими, как я люблю, потолками и шкафом-кроватью, к которому я так привык в любезном Саардаме.

На этом поверхностный осмотр города мы закончили и нужно было подумать, как с ним обойтись. А пока город был мертв; природа выиграла у него тихую многовековую битву, превратив память о величии в декорацию для своего бесконечного цикла жизни.

Глава 6

Королева Англии Анна Чарльзу Уитворту, 1703 год.
«Вы возможно искусно и с возможно меньшей оглаской постараетесь добыть сведения о планах и намерениях русского двора, узнать какие сношения поддерживаются царем, каковы его финансы, его военные силы и вообще все, способное интересовать нас или иметь влияние на наши дела…».               

- Королева благодарит Вас, истинного сына Англии, за многолетнюю и плодотворную службу.
Чрезвычайный посланник и шпион королевы Анны Чарльз Уитворт сегодня был сама любезность.
- Благодарю королеву и Вас, барон. - Брюс встал и с улыбкой поклонился.
- Но мы не имеем права опускать руки и довольствоваться достигнутым! - вскричал, вскочив с кресла, посланник и разразился длинной тирадой:

- Мы обязаны заключить более тесный дружественный союз ввиду обоюдных промышленных и торговых выгод ради пользы британских подданных, а у нас до сих пор нет официального торгового договора между странами. Я не раз высказывал пожелания государственному секретарю, чтобы британское правительство сделало важный шаг к успеху своих домогательств при русском дворе, каковы бы они ни были с тем, чтобы заключить торговый договор, который бы отвечал интересам прежде всего британской стороны. Но воз и поныне там. В первую очередь мы крайне нуждаемся в пеньке, смоле, поташе, парусине для нужд нашего растущего флота, уральском железе. Также есть опасения лишиться монополии на выгодную табачную торговлю в связи с желание царя взять всю торговлю в собственные руки. Кроме того, мы смотрим на Россию не только как на рынок, но и как на потенциального по-литического и военного союзника в противостоянии с Францией или Габсбургами, а для этого нам необходимы сведения об армии Петра. Мне же начинают чинить препятствия и отказывают в просьбах к допуску в расположение войск. Брюс, Вы должны занять место покойного Лефорта - стать правой рукой царя, кто бы он ни был. Мы должны знать каждый его шаг и не просто знать, а предвидеть. Вы должны стать не только единственным советником Петра, но и его мозгами.

- Думаю - это будет несложно. - Брюс налил вина себе и гостю. - Государь не глуп, но ходы просчитывать не умеет. К тому же слишком прямолинеен и прост.
- Вот и отлично, - успокоился Уитворт. - Для начала надо увести Петра из Москвы. Он мечтает о новой столице. Вот пусть и строит ее в Ингерманландии . Так он будет подальше от своих диких московских бояр и поближе к нам.  Уверен - Вы сможете его убедить.

Печь в тереме гудела, как недовольный дракон, выбрасывая жаркое дыхание на холодные стены. Я стоял спиной к окну, глядя на тлеющие угли. Брюс в своей пышной парике и камчатом кафтане  держался с натянутой вежливостью человека, знающего цену своему слову.
- Да, я, возможно, хотел бы поменять столицу, Яков Вилимович, но Петрополис не имеет ни одного плюса: ни как город, ни как крепость, ни как порт. Его военно-стратегическое положение просто самоубийственно - граница со Швецией находится на расстоянии одного дневного перехода вражеской армии, а война в полном разгаре. Да ты это видишь не хуже меня. Возможно - после окончания войны.

- У нас появилась возможность, Ваше Величество, чтобы Россия сейчас смотрела в глаза Европе, а не в спину ей, - ответил генерал. - Треск дров заглушил эхо его слов. - Петрополис - это легкие. Без них организм задыхается.
- Петрополис - это болото. Место, где мошкара съест меня быстрее, чем шведы. Зачем мне город-призрак, построенный на костях моих поданных?
- Не на костях, а на воле, - парировал Брюс. - Это не наказание, государь. Это испытание. Если вы останетесь в Москве либо переедите в Таганрог, вы будете просто русским царем. Если вы перенесете столицу туда, где начинается запад, вы станете императором. Вы станете мостом между Востоком и Западом. Без этого моста Россия останется островом.

- Мост можно построить из камня. А камень можно разрушить. Москва же - это воздух. Ее не взять в плен.
- Воздух можно отравить, если не менять его, - спокойно ответил шотландец. - В Москве каждый шаг пропитан боярскими интригами, стрелецкими обидами и страхом перед переменами. Там вы самодержец, но вы заперты в клетку этикета. В Петрополисе нет места для прошлого. Там есть только завтрашний день. Там вы сможете строить то, что видите в своих чертежах, не оглядываясь на то, что говорят бояре у печей.

Тишина повисла в комнате, тяжелая и густая. Я смотрел на Брюса, а за его спиной на темное окно, за которым начиналась ночь. Я видел не улицу, а чертежи: прямые линии амстердамских каналов, фасады французских дворцов, корабли в гавани.
- Если я уеду, - сказал я, и в моем голосе впервые прозвучала неуверенность, - Москва скажет, что я предал Россию.

- Москва скажет, что вы отдалились, - поправил Брюс. - Но когда ваши корабли, Ваше Императорское Величество, войдут в Балтику, когда ваши товары потекут по новым путям, когда Европа начнет бояться и уважать Россию одновременно - Москва поймет. Или умрет, уступив место новому миру. Но Россия не умрет. Она станет империей.

Я закрыл глаза. Треск дров стих. Я представил Москву - темную, уютную, но тесную. Затем Петрополис - холодный, суровый, бесконечно открытый город.
- Гавань, - поправил Брюс. - Ваша гавань в небо.
Я кивнул едва заметно. Кивок был не согласием, но и не отказом.
-  Болото, - повторил я, но уже без злобы. Скорее с уважением к сложно-сти задачи. не отказом. Это бы-ло признание того, что путь уже выбран и назад дороги нет. Печь догорала, оставляя после себя лишь пепел и жар, который медленно уходил в холодные стены.

Глава 7

На протяжении первых почти двух столетий своего существования Новодевичий монастырь в Москве служил местом заточения царственных особ женского пола. Здесь в свое время содержались и бывшая жена Василия III Соломония Сабурова, и вдова угличского князя Юрия Васильевича, брата Ивана Грозного Иулиания Палецкая, и Ирина Годунова - вдова царя Фёдора Иоанновича, и Евдокия (старшая) Алексеевна - сводная сестра Петра I.

Наивысшего расцвета монастырь достиг во времена правления царевны Софьи Алексеевны. При ней были построены основные здания: трапезная с Успенской церковью, надвратные церкви Покрова Богородицы и Преображения Господня. Но все это - ирония судьбы - царевне не понадобилось, когда ее в октябре 1698 года по царскому указанию постригли в монахини под именем инокини Сусанны и поместили в двухкомнатную келью - бывшую стрелецкую караульню в Надпрудной башне Кремля.

 Софье с нянькой, девятью постельницами и двумя казначеями был обеспечен, что называется, полный пансион. Из дворцовых припасов в монастырь посылали рыбу, пироги, мед, пиво, водку и различные сладости и лакомства. А имя царевны по-прежнему числилось в дворцовой «швейной книге».

Первые полгода пребывания в келье оказались самыми тяжелыми. Для ещё молодой и деятельной женщины нахождение в четырёх стенах в условиях информационного вакуума было настоящей пыткой. Чтобы занять себя, она переписывала церковные книги и много писала сама, сочиняла стихи. Невыносимые страдания доставляли ей трупы трех стрельцов, висевшие по указке «брата» у окон кельи и напоминавшие о бренности жизни, да отказ в выезде за пределы монастыря и приеме любых посетителей. Единственной отдушиной в череде однообразных дней была скрытная переписка с сестрой Марией (как Ромодановский просмотрел?), в одном из посланий к которой в июне 1704 года, предчувствуя скорую смерть, Софья просила прислать к ней высокопоставленного священника для исповеди и причащения.

- Я недавно приняла схиму  под своим от рождения именем, - заявила низким голосом затворница, когда Яворский, войдя в келью, поклонился и представился.
Привыкнув к полумраку, глаза местоблюстителя разглядели невысокую мужеподобную тучную фигуру, простоволосую, с большой головой и одутловатым лицом, на котором выделялись умные глаза над некогда грозными бровями.

Закончив с Таинствами, Яворский поинтересовался, в числе прочего, как бы походя, самим фактом существования и местонахождением библиотеки Ивана Грозного в зданиях московского Кремля.
- Вы ищете не там, владыко, - хрипло выдохнула Софья, кутаясь в грубую власяницу. - Ее пальцы, некогда подписывавшие государственные указы, мелко дрожали. - Не в подземельях Кремля и уж тем более не в Вологде, куда отец мой покойный Алексей Михайлович, ездил лишь соколов бить.

Стефан медленно перекрестился на темные образа. Он ожидал покаяния в грехе честолюбия, просьб о помиловании перед братом-царем, но встретил холодный блеск ума, не сломленного заточением.
- О чем вы, матушка? Либерея Ивана Васильевича - это ли не морок? Сказка для европейских купцов. Если бы книги ромейских басилевсов были в Москве, их бы давно пожрали огонь Смуты да польские ядра. Возможно - подделка?

- Подделка... - Софья горько усмехнулась, обнажив порченый зуб. - Мужи всегда считают подделкой то, до чего не могут дотянуться руками. Стефан, я видела эти книги девочкой, когда тетка моя, Татьяна Михайловна , водила нас по подклетям Теремного дворца. Там, за алтарной стеной Рождественской церкви, где сейчас аптекарский склад... Свежая кладка. Совсем новая, пахнущая известью. А за ней пустота. Такая гулкая, что, если бросить медяк, он будет падать долго.
Яворский нахмурился. Геометрия кремлевских подвалов уже была известна ему лучше, чем линии собственной ладони, но об этой полости архивы молчали.

- Государыня-схимница, разум ваш точен, как прежде, но годы в четырех стенах рождают призраков. Даже если допустить, что Ваша прародительница Софья Палеолог спасла сундуки из горящего Константинополя, Василий Третий велел Максиму Греку перевести их все до единого. Сами же книги пошли в Посольский приказ, в дело государево.
- Грек видел лишь малую часть! - голос Софьи сорвался на крик, эхом от-разившись от низких сводов. - Она подалась вперед, схватив край рясы ме-стоблюстителя. Движение было резким, птичьим, совсем не монашеским. - Латинские кодексы Юстиниана, «Историю» Тацита, речи Цицерона... Басилевсы никогда не отдали бы латынь грекам, владыко. Это оружие против Рима. Мой дед Иван Великий приказал замуровать именно латинскую половину. Ту, что могла дать боярам лишние мысли о вольностях Магдебургских , о республиках и праве сопротивляться тиранам. Ваша церковь боится этих книг больше, чем огня. Вы боитесь найти там ответы, почему власть кесаря выше власти Папы. Почему Москва - третий Рим не только в молитвах, но и в законах!

Стефан осторожно, но твердо высвободил полу рясы. Тепло кельи вдруг показалось ему могильным холодом. Перед ним сидела не безумная старуха, а политик, чья игра была проиграна, но чей ум продолжал просчитывать ком-бинации на десятилетия вперед.

- Царевна... София. Брат ваш Петр Алексеевич ищет иное знание. Навигации, фортификации, механику. Ему не нужны пергаменты Августа. Его империя строится не на цитатах Ливия.

- Потому братец наш и рубит бороды, что не читал Светония, - тихо ответила Софья, откидываясь на лавку и прикрывая глаза. - Он строит город на болоте, а мог бы править миром из Москвы, имей он ключ от тех сундуков. Но ключа нет. Есть только стена. Идите, владыко. Исповедуйте и утешайте солдатню, а я буду слушать, как падает монета за алтарем Рождества. Может, однажды ее поднимут со всей нашей историей.

Она отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Яворский молча поднялся, коснулся губами холодного лба царевны и вышел в промозг-лый коридор, впервые в жизни позавидовав слепой вере простой монахини, которой не снятся голоса замурованных библиотек.

Глава 8

Осень 1708 года выдалась на Вологодчине слякотной и злой. Дожди лили третью седмицу кряду, превратив проселочные дороги в черное месиво, а поля - в непроходимые болота. В селе Кадниковском, что притулилось под старой помещичьей усадьбой, мужики уже свезли остатки жита в овины и теперь латали прохудившиеся крыши, готовясь к долгой зиме.

В избе Еремея Петрова сына было темно. Свет давала лишь багровая щель устья печи да сальная плошка, чадившая едко и скудно.
- Слышь, Марья, - хрипло позвал он жену, возившуюся у загнетки. - Сказывают, указ новый привезли.
Марья, разогнув спину, вытерла лицо тыльной стороной ладони. Глаза ее, большие и испуганные, блеснули в полумраке.
- Опять рекрутчина?
- Хуже, - глухо ответил Еремей. - Рекрута взять - дело божье, государю солдат нужен. А это… Это про то, как мы живем. Про тягло  наше.

Двумя неделями раньше через село промчались драгуны. Не те петровские молодцы, что бьют шведа, а сытые, наглые, из новой полиции. Они согнали мужиков на площадь перед заколоченной деревянной церквушкой. На крыльцо кабака вышел дьяк с портфелем черной кожи и зачитал царский именной указ о ревизии душ мужского пола.

Суть перемен была страшна своей простотой. Раньше крестьянин жил землей. Он был крепостным помещика или черносошным государевым человеком, но земля держала его корни. Теперь же Петр Алексеевич своим указом окончательно припечатал мужика к бумаге.

До того беглого искали годами. Ушел человек в Сибирь, прибился к казакам на Яике - ищи ветра в поле. Помещик мог подать челобитную, могли выслать сыщиков, но чаще махали рукой: нет души - нет и оброка.
Теперь все изменилось. Государь строил флот, лил пушки на Урале, тянул каналы в болотах Ингерманландии. Ему нужны были деньги, много денег и рабочие руки для мануфактур. И он нашел их там, где искать проще всего - в хребте русского мужика.

Указ гласил: душа переписанная есть единица податная навечно. Умер мужик от горячки или сгинул в лесу - плати за него барину до следующей переписи (которую обещали проводить регулярно). Бежал - барин обязан платить подушную подать за беглеца сам, а потом выбивать эти деньги со своих оставшихся людишек тройной работой.
Но главное новшество ждало впереди: любой подданный, будь то купец или, допустим, заводчик Демидов, получил право покупать деревни вместе с людьми «неотлучно от земли». Крестьян целыми семьями стали приписывать к уральским заводам. Там они работали в две смены у доменных печей, получали вместо денег провиант гнилым хлебом и мерли тысячами от угара и непосильного труда.
А чтобы никто не смел увильнуть, царь учредил Главный магистрат и полицию. В каждом уезде теперь сидел капитан-исправник. Его слово стало за-коном выше Божьего.

Еремей узнал об этом от приказчика своего барина, молодого немца Карла Фридриха, присланного из самого Санкт-Петербурга учить уму-разуму крепостных. Карл вошел в избу без стука, скрипя новыми ботфортами, пахну-щий табаком и чужим холодным миром.

- Еремей! - крикнул немец, морщась от духоты. - Твой сын Степан завтра идешь работать. Повенецкий завод. Металл добыть, пушки лить.
- Какой Повенец, ваша милость? - поднялся Еремей. - Весна скоро, пахать надо. У меня три десятины под озимью, одна яровая. Кто хлеб сеять будет? Баба моя?

Карл Фридрих щелкнул пальцами. Из-за его спины шагнули двое гвардейцев с фузеями.
- Пахать будет твой баба с тобой, - спокойно сказал немец. - А кто не пойти на государев работа, того господин мой генерал-аншеф Апраксин велел определять в колодки и гнать батогами. Указом государя всякий уклоняю-щийся от казенного дела объявляем вором государственный интерес. За воровство ноздри рвать и Рогервик  вечную каторгу. Понял, Еремей?

Ночью крестьянин лежал без сна, слушая, как воет вьюга в трубе. Думал о том, что при его дедах было иначе. Дед бежал от опричнины сюда, в Дикое поле, расчищал лес огнем, бил первого сохой. Земля была ничья, дар Божий. Она кормила, она и защищала. Если совсем прижимали бояре - можно было поднять семью, бросить курную избу и уйти за Урал, стать вольным.

Петр эту волю выжег каленым железом. Он переплавил живую Русь в чугун. Для него крестьянская душа перестала быть творением Господа, наделенным свободой воли. Она стала цифрой в ведомости. Единицей учета.
 
Раньше барин мог забить мужика насмерть вожжами - это был грех барина перед Богом и убыток самому себе. Теперь же государство само дало помещику невиданную власть. Чтобы обеспечить сбор колоссальной подушной подати, царь разрешил дворянам судить своих крестьян по уголовным делам, ссылать их в Сибирь на поселение и отдавать вне очереди в рекруты. Жизнь мужика оказалась намертво зажата между двумя жерновами: сверху давила беспощадная государственная машина с ее регламентами и полицейским надзором, снизу дожимал помещик, которому нужно было выплатить вечно растущее тягло.

- Степушка, - тихо позвала сына с полатей Марья. - Чует сердце, не увидим мы тебя боле.
- Спи, мать - отозвался двадцатилетний Степан, хотя знал, что она не уснет. - Может, даст Бог, ворочусь. Корабли плавают, а дороги назад не знают.
Он встал, подошел к красному углу. Сквозь сизый дым едва виднелась темная доска Николы Чудотворца. Степан хотел перекреститься, но рука замерла в воздухе. Взгляд святого показался ему строгим и осуждающим. Будто Никола тоже спрашивал: доколе?

Но ответа не было. Над Россией уже вставал новый век - век бумаги, цифры, регулярного государства и бесконечной, въевшейся в кости усталости. Окно выходило прямо на восток, и сквозь замерзшую слюду Степан вдруг увидел, как небо на горизонте наливается не утренним светом, а тяжелым красным отблеском заводских плавок. Завтра его погонят строить империю, в которой для него самого места оставалось ровно столько, сколько занимает мертвая цифра в пыльном реестре капитана-исправника.

С Белого моря задувал сырой ветер, гнавший по свинцовой воде ледяную крупу. В устье реки Повенчанки, там, где она впадает в озеро, дымили три огромные домны Повенецкого казенного завода.

Степан до этой осени знал только соху, отцовскую избу да звон колоколов. Но государь Петр Алексеевич требовал пушек для войны со шведом, и Сенатский указ приписал их уезд к Олонецким заводам. Степана забрали не в рекруты - Господь миловал, старший брат уже тянул лямку под Нарвой - а в черноделы. На подводе вместе с десятком таких же угрюмых мужиков и ис-пуганных пареньков его привезли за четыреста верст.

Работа начиналась еще до света. Заводской устав, писанный рукой самого светлейшего князя Меншикова, бил в барабан в четыре утра. К пяти Степан уже стоял у подъемного колеса водяной машины или рубил вековые сосны на уголь. Лес валили тут же, вокруг завода: древесный уголь был единственным топливом, способным дать жар, достаточный для плавки болотной руды.

Трудности начались сразу. Первой была еда. Хлебное жалованье выдавали мукой - четверик ржи на месяц. Степан быстро понял расчет старого плотника Ерофея, служившего на заводе второй год: если есть этот хлеб вдвоем, то можно выжить, работая за двоих. Если есть одному - ноги протянешь через пару месяцев тяжелой работы. Степан делился своей пайкой с Ерофеем, а тот подкармливал парня жидкой кашей из общего котла и учил ремеслу.

Второй бедой были условия. Воздух над литейным двором дрожал от стужи, пробирающей сквозь худой армяк прямо до костей, но страшнее всего была сама работа у домны.

В ноябре 1709 года пришел заказ на большую партию пятнадцатифунтовых корабельных пушек для строящегося фрегата. Мастер-немец орал что-то неразборчивое, тыча длинной клюкой в жерло печи. Степана поставили засыпщиком, и задача заключалась в том, чтобы огромным деревянным ухватом поднимать тяжеленные короба с шихтой - смесью дробленой руды, флюса и свежего угля - и опрокидывать их в огненный зев печи.

На третий день такой работы случилась беда. Деревянная рукоять ухвата, пересохшая от жара, лопнула ровно в тот момент, когда Степан перевешивался над раскрытым зевом. Короб накренился. Раскаленная масса - смесь полу-расплавленного железа и горящего угля - хлынула вниз, но зацепила край кожаного фартука и плеснула на доски настила. Сухие доски вспыхнули мгновенно.

Ерофей успел дернуть парня назад за ворот тулупа, спасая от прямого попадания расплава. Но искры и мелкие капли чугуна прожгли сапоги и впились в левую ногу ниже колена. Правую руку, которой Степан пытался закрыться, ошпарило кипящим паром из прорвавшейся трубки водяного меха.
Его уволокли в заводской лазарет - темную землянку, пропахшую дегтем и гнилью. Немец-лекарь, даже не взглянув на почерневшую ступню, плеснул на раны хлебного вина и присыпал порохом. Ногу спасти не удалось. Через неделю почерневшие пальцы начали отставать от кости, источая сладковатый запах смерти. В декабре на Николу Зимнего сельский коновал, прибывший с партией новых крестьян, отпилил Степану голень грубой пилой безо всякого наркоза. Чтобы парень не умер от болевого шока, ему вливали в горло кружку за кружкой вонючего хлебного спирта, пока он не перестал кричать.

Зима прошла как в бреду. Рука заживала плохо - сухожилия съежились, сведя пальцы в вечный крюк. Из крепкого чернодела Степан превратился в «убогого». По законам Петровского времени инвалидам при заводах полагалось место. Выгонять калеку в лес замерзать начальство не стало - рабочие руки были наперечет, а мертвые души портили отчетность перед царем.

Весной комендант завода определил Степана в пушечную избу. Теперь он сидел на низком чурбане в углу мастерской. Левой здоровой рукой он держал тяжелый чугунный точильный круг, вращая его за поперечную рукоять, а правой скрюченной клешней прижимал к камню раскаленные после литья ство-лы орудий, снимая окалину. Работа была монотонной, пыльной и тоже сжигала здоровье - мелкая железная крошка въедалась в легкие, вызывая постоянный кашель.

Старый мастер иногда хвалил его: ровная поверхность ствола означала, что пушка не разорвет себя при первом же выстреле. Каждую такую готовую пушку клеймили государственным гербом и отправляли на верфи Лодейного Поля. Степан знал, что эти орудия поплывут на Балтику, чтобы бить шведов. Знал он и то, что сам он больше никогда не возьмет в руки косу и не пройдет за плугом отцовское поле, отчего и становилось тошно и приходили зачастую в голову суицидальные мысли. Прости Господи.

Глава 9

Ваньке Репьеву, сыну Сидора шел семнадцатый год. Руки у него были привычны к сохе да топору, плечи широки, но душа все чаще тянулась не к земле, а к лесной опушке, где он мог часами слушать пение птиц, забыв о барщине.

Весть пришла в воскресенье после обедни, когда народ еще толпился у паперти. Приказчик Прошка, спрыгнув с мокрого коня прямо в грязь, сорвал голос:
- Государев указ! С нашего уезда берут людей в солдаты! На шведа идем!
Земля качнулась под ногами Ивана. Рекрутчина. Слово это висело над русской деревней как дамоклов меч. После указа царя Петра от 1705 года наборы стали ежегодными. Мужиков забирали навсегда: те, кто уходил с цар-ской «парсуной»  на шее, домой больше не возвращались. Они становились государевыми людьми, солдатами регулярной армии, которую царь строил по иноземному артикулу.

Вечером в избе стояла тяжелая тишина. Отец сидел на лавке под образами, сгорбившись так, словно на его плечи взвалили всю кровлю церкви. Мать тихо выла в передний угол, причитая по покойнику, хотя Иван был жив и стоял тут же, мял в руках шапку.
- Ванюша, соколик... Да как же мы без тебя? Кто поле весной поднимет? Лошадь-то одна, старая...
Отец поднял голову; глаза его, выцветшие от работы на ветру, смотрели строго.
- Не вой, Марфа. Царь-батюшка со шведом воюет. Коли швед придет, кому землю пахать? Некому будет. Ступай, Иван. Крест целуй.

Утром ударил первый морозец, сковав грязь ледяной коркой. Проводы были короткими. Помещик выделил на рекрута полтора рубля деньгами - положенный оброк казне, - но эти деньги лишь острее резали сердце: цена за сына была невелика.

Староста Макар, сверяясь с лоскутом бересты, где углем были нацарапаны имена, ткнул пальцем в грудь Ивана: - Ты, Репьев, собирайся. До Вологды пойдете своим ходом, там воевода распределит.

Мать сунула Ивану за пазуху узелок с сухарями, завернутыми в чистую тряпицу, и маленькую иконку Николая Чудотворца. Обнял он сестренку Акульку, которая смотрела на брата круглыми, ничего не понимающими глазами, поклонился родителям в пояс до самой земли.

- Кровью доброй служи, - только и сказал отец, перекрестив его дрожащей рукой. - Имя наше не позорь.

Их набралось из уезда больше ста человек. Набрали с запасом, в расчете на беглых и больных.
- Кандалы-то зачем? - Ванька одернул ногу и в ту же минуту получил увесистый удар по уху.
- Не балуй! - Конвойный-отводчик - здоровый детина со шрамом через всю щеку - со знанием дела пристроил кандалы на солдатские ноги. - Бегай ишо за вами. Погодь. На месте ишо и заклемят.

Шли пешком, позвякивая кандалами, утопая разбитыми лаптями в колеях старого Архангельского тракта, с короткими, не приносящими отдохновения остановками через каждые два-три часа. Позади оставались темные леса и дымки родных деревень. Впереди маячила Вологда - сборный пункт, откуда дорога лежала либо сразу в Ливонию , либо Ингерманландию навстречу багинетам и картечи  шведов Карла XII.

На первой же ночевке в придорожном трактире, после кормежки каким-то гнильем, один из парней, Федька-конокрад, предложил бежать в раскольничьи скиты. Но Иван молча смотрел на свою котомку. Он думал не о воле. Он ду-мал о том, что через месяц мать начнет печь хлеб, добавив в квашню лишнюю горсть муки - ту самую, что сэкономила для него в дорогу, надеясь, что сын вернется. И этот хлеб никто не должен съесть.

Утром, после холодной клоповой ночи, на перекличке оказалось, что Федька с еще тремя рекрутами, несмотря на предупреждение , сбежал, а одного рекрута, совсем еще мальчика лет пятнадцати, обнаружили зарезанным.

Вологодский острог, рубленный из кондовой сосны  еще при царе Иване Васильевиче, гудел как растревоженный улей. Обычно тихий северный город, живший торговлей пушниной да речным путем к Архангельску, в очередной раз за последние восемь лет принял под свои стены такую прорву народу. По приказу государя через Вологду сплошным потоком шли новобранцы - петровские рекруты.

Их пригнали в город три дня назад. Полторы тысячи душ, собранных по Архангелогородской губернии: подростки, молодые люди и мужики от пятнадцати до тридцати, холостые и уже обремененные семьями, никогда не видевшие ничего дальше своего уезда, а зачастую и деревни, в серых армяках, многие в лаптях, уже размокших от мокрого ноябрьского снега, заполонили пространство внутри древних стен.

Острог скрипел, звякая кандалами. Древние бревна его башен, помнившие осаду литовцев, стонали под тяжестью людской массы. Внутри было не продохнуть. Смрад стоял такой, что слезились глаза: кислый дух овчины, едкий запах давно не мытых тел, махорки и сырой прелой соломы, которую бросили прямо на утоптанную землю барака.

- Не кашляй мне в ухо, сопляк, - зло огрызнулся рябой мужик лет тридцати, когда Ванька Репьев опустился рядом. - И так нутро от баланды крутит.
- А ты потерпи, - беззлобно ответил Иван, кутаясь в дырявый зипун. - Чай не на гулянку собрались. Сказывают, король ихний Карлус под самый батюшкин стольный град лезет. Вот нас туда и гонят.

 - Куда «туда»? - хрипло спросил лежавший ничком на соломе кузнец с огромными черными руками. - Третий день сидим. Ни полков, ни офицеров. Жрем воду с сухарями. Завшивеем тут в этом остроге раньше, чем до Карлуса доползем.

Распределение затягивалось - запаздывали ведомости. Дьяк Сыскного приказа, расквартировавшийся в воеводском доме за стенами острога, вторые сутки пил горячий сбитень и ждал «покупателей». А полторы тысячи рекрутов тем временем жили собственной жизнью - страшной и суетливой.

Ночью мороз крепчал. Стены изнутри покрывались густым слоем инея. Чтобы согреться, мужики сбивались в огромные живые клубки, подстилая вниз тех, кто послабее. Каждые два часа крайние выползали наружу, чтобы пустить в круг свежую кровь - задубевших от холода товарищей меняли ме-стами с теми, кто грелся в середине. Глядя сквозь щели барака на холодные осенние звезды, Ванька впервые неумело, по складам, повторял за грамотеем-соседом незнакомое слово, которое скоро станет смыслом всей его жизни: «Артикул».

На второй день двое мужиков из-под Галича попытались уйти. Ночью перемахнули через восточную стену, где дерево подгнило, воспользовавшись сном единственного караульного солдата. Их поймали через четыре версты в лесу. Замерзших, но живых. Приволокли обратно за волосья прямо посреди бела дня. Комендант острога, одноглазый капитан-преображенец с обожжен-ным лицом, приказал вывести беглецов на середину двора.

- Глядите, соколы! - крикнул он сорванным голосом, перекрывая вой ветра. - Его Царское Величество дал вам великую честь Отечество спасать! А вы?! За спины братов своих спрятаться вздумали?!  И мужики тут же были повешены.
Ванька смотрел молча, втянув головы в плечи. Никто не отворачивался. Страх перед смертью был слабее страха перед неизвестностью, которая ждала их за пределами Вологды, но бежать после этого больше никто не пытался.

На четвертый вечер ворота острога наконец распахнулись. Во двор въехали трое всадников в синих преображенских мундирах, полы которых были заботливо подвернуты, чтобы не истрепались о стремена. С ними была крытая рогожей кибитка, из которой вылез писарь с медной чернильницей на шее.

Вечером в тесной, жарко натопленной избе острожного воеводы пахло пирогами и хорошим вином. За столом двое преображенцев, прибывших за пополнением: поручик Бутурлин и капрал Леонтьев.
- Леонтьев, - нетрезвый Бутурлин стукнул костяшками пальцев по столу.     - Восемь лет войны, Александр. Семисотый год у стен Нарвы мы утопили в собственной крови. Думали - наука. И что же? Седьмого июля этого года под Головчиным снова бежали, как зайцы. Репнин бросил флеши , Шереметев даже к полю не вышел, ждал вестей в тылу! Корволант  Голицына разметали, как снопы.

Леонтьев плеснул себе вина, рука его заметно дрожала.
- Карл опять ударил в стык. Расчленил нас надвое точнехонько по центру, пока наши генералы гадали, где у него главные силы. Опять те же грабли, Иван Иваныч. Только восемь лет прошло.

- Какие восемь лет! - Бутурлин вскочил, прошелся по скрипучим половицам. - На его кафтане тускло поблескивал вышитый орел Преображенского полка. - Ты вспомни, кто начал эту войну так, как начал! Ноябрь семисотого. Нарва. Где был наш государь, когда армия стояла без пороха? Писал письма турецкому султану о мире да смотрел в небо, пытаясь вычислить траектории бомб по новоевропейской науке! Оставил войско на иноземцев: герцога де Круа да генерала Вейде. А потом, когда швед пошел на приступ, эти немцы первыми подняли руки. Саксонец Алларт мост взорвал, отрезав дивизию Го-ловина. Государь уехал в Новгород «за подкреплениями» накануне битвы! Бросил гвардию, бросил пушки, бросил честь. Мы три дня жрали пареную конину и грызли ногти от голода, пока он там спасал свою шкуру. Какое право он имел требовать стойкости от солдата, если сам показал спину?

- Иноземцы изменили, это правда, - кивнул Леонтьев, глядя в бокал. - Де Круа сдался со словами, что ему солдат своих жалко. Но Петр после того урока создал армию заново. Литье пушек наладил, рекрутский набор учредил. Почему же через восемь лет при Головчине вышло то же самое?

- Потому что натуру не перешибешь плетью, Леонтьев! - Бутурлин резко обернулся. Лицо поручика исказилось злой гримасой. - Паттерн. Под Нарвой царь научился строить полки по-новому, но ума не набрался. Он решил, что раз он плотник и бомбардир, то он и лучший стратег во вселенной. Кто настоял вести войска этой проклятой дорогой через леса и топи? Кто заставил фельдмаршала Шереметева бросить укрепленный лагерь и бежать, огрызаясь, сто верст без остановки, чтобы загнать лошадей и оставить пехоту без сапог? Кто поставил Репнина на правый фланг под Головчиным так, что лес перекрыл ему обзор, а болото связало ноги? Монарх-реформатор! Ему бы бревна ворочать на верфи, а он взялся водить армии. И в сердцах добавил: - Говорят - на маневрах сам показал выучку в абордажном бою, да и учил других. Откуда бы это?

Бутурлин тяжело опустился на лавку, налил вина и выпил одним большим глотком.
 - Вспомни диспозицию под Головчиным. Карл лично провел рекогносцировку. Сам выбрал место для атаки. Ударил ровно туда, где наши линии тоньше всего, разделил нас и лишил возможности помочь друг другу. А что делал наш генералитет? Ждали указов из шатра светлейшего князя Меншикова, который больше думал, как вывезти свои обозы с добром, чем о том, как прикрыть артиллерию. Царь выстроил систему, в которой любой немец или вчерашний пирожник вроде Алексашки важнее боевого опыта. Генералы бо-ятся проявить инициативу, потому что знают: за ошибку их ждет не военный суд, а царский гнев, дубина и Сибирь. А за трусость перед лицом врага, если ты в фаворе, тебе ничего не будет. Вот Репнин и побежал. Побежал, спасая не полк, а свою голову, которую государь обещал снять за любую задержку марша.

- Но ведь потери-то нынче иные, - тихо возразил Леонтьев. - При Нарве мы потеряли всю артиллерию, восемь тысяч убитыми... Сами ворота открыли. Под Головчиным кровь пролилась, знамен два потеряли, но армия ушла строем. Карл взял поле, но не разбил нас вдребезги.

- Не разбил, потому что солдаты другие стали, - горько усмехнулся Бутурлин. - Солдат русский страх Божий знает и штык трехгранный освоил. Кровью умылся и воевать выучился быстрее своего царя. А вот головы наших вождей остались прежними. Помяни мое слово, Александр. Пока государь мнит себя единоличным разумом всей России, каждый ручей для нас будет непреодолимой рекой, а каждая шведская рота - тьмой египетской. Сегодня под Головчиным нам повезло, что Карл тоже устал вязнуть в грязи. Но завтра, дай Бог дойдем до Смоленска, случится новая баталия. И если царь снова решит, что устав написан не для его гения, ляжем все. Грош цена его реформам, если верховный вождь первым теряет присутствие духа.

В лесу протяжно завыл волк. Леонтьев поежился, застегивая верхнюю пуговицу мундира. Поручик прав в главном: русская пехота уже не та робкая толпа стрельцов и посошных людей, что дрогнула под ядрами Карла под Нарвой. Они теперь умеют стоять насмерть. Но поводок, на котором держит их венценосный плотник, слишком короток. И этот поводок ведет их прями-ком в новую топь, куда более гиблую, чем болотистые берега Березины под Головчиным.
 - Спать, Леонтьев, спать, - зевнул Бутурлин…

Утром следующего дня началось распределение. Рекруты шумели в тяжелом ожидании неизвестности.
- Тихо! - рявкнул один из гвардейцев. - Слушать сюда! По именному указу царя Петра! Архангельские и Кологривские пойдут в полк Вейде, Галичские и Кеврольские ко мне пойдете, драгунами. Вологодские, Чухломские…

Началась великая сортировка. Писарь выкрикивал имена, сверяясь со списками, а преображенцы разводили людей по кучам. Ревели жены немногих городских посадских, которым разрешили проститься; бабы голосили, цепляясь за ручищи мужиков, но солдаты безжалостно отрывали их, работая древками алебард.

- Прощай, Ванька! - крикнул тот самый рябой мужик, которого определили в другую партию. - Если свидимся - ставь ведро водки!

К ночи двор Вологодского острога опустел более чем наполовину. Ушел тяжелый топот сотен ног, смолкла ругань унтеров. Остались только вытоптанная до черной земли солома, брошенный кем-то старый лапоть и тишина.
Двор подмели голиком, собрали в общую кучу завшивленные тряпки и сожгли прямо здесь же вонючим коптящим пламенем, чтобы мор какой не пошел. Поручик-преображенец сидел на пустой бочке из-под пороха, смотрел на дым, уходящий в низкое свинцовое небо, и медленно крестился.
А Ванька, заклейменный  , обученный на рекрутской станции  и зачисленный в полк, недолго повоевав, погиб под Полтавой. Не геройски, а обычным образом.

Глава 10
 
Ночная прохлада медленно сползала с холмов на Сатисо-Градо-Саровскую пустынь. В крошечной келье под самой колокольней, где пахло старой бумагой, воском и сухой полынью, теплилась лишь одна свеча. Игумен - иеромонах Исаакий, седобородый старец с выцветшими от чтения глазами, тяжело вздохнув, отложил в сторону толстую книгу в кожаном переплете.

Напротив него, прямо на голом деревянном полу, - келарь  Иона - монах лет сорока, широкоплечий, со свежим шрамом через левую бровь, оставшимся еще с тех времен, когда он служил пушкарем у государя.

- Читаешь? - Иона кивнул на книгу. - Опять латынские хроники? 
- Хуже, брат, - глухо ответил игумен. - Послание из Вильно пришло. Феофан пишет, что король Август снова жалует грамоты нашему пану Яворскому. Стефан-то наш не унимается. Все мостит дорогу Риму по нашей земле.

Иона перекрестился широким медленным крестом.
- Слышал я о его речах в Киеве. Красиво говорит, аспид. Медом льет. «Единение церквей», «свобода просвещенного разума»... А сам латинский требник под рясой прячет. Забыл он, чей хлеб ел, пока Москва его из грязи подняла. Из киевских бурсаков в местоблюстители патриаршего престола взлетел, а теперь норовит ту Москву обратно в папежский хлев загнать.

Исаакий горько усмехнулся, поправляя огонь свечи лучиной.
- Не забыл он, Иона. Он хитрее. Он делает вид, что служит двум господам. Петру он верный пес: пишет ему трактаты против раскольников, бороды брить заставляет именем царя-безбожника. За это Петр дает ему власть над всей русской церковью. А другой рукой этот же Стефан открывает коллегии для наших дворянских сынков. Думаешь, чему их там учат? Иисусовой молитве? Нет, брат. Их учат Фоме Аквинскому . Учат тому, что Папа Римский есть наместник Христа, а царь - всего лишь помазанник, который должен слушать духовный меч Рима.

- Но ведь патриарх Адриан умер, царство ему небесное, - нахмурился Иона. - Местоблюститель он. Временный. До избрания нового святейшего. Как может временный человек менять суть веры?

- А он меняет не догматы, он меняет сосуды, - голос Исаакия стал жестким, сухим, как треск ломаемого хвороста. - Ты видел новые книги, что печатают в Москве по его указке? Буквы наши, славянские, а дух внутри - униат-ский. Он вводит партесное пение  на киевский манер. Эти их сладкие чув-ственные концерты вытесняют наше строгое знаменное распевание . Где страх Божий и покаяние? Там, где вчера плакали о грехах, сегодня играют на органе! Он строит храмы с этими своими завитушками, с ангелочками пузатыми, точь-в-точь как в Риме или Варшаве. Русский храм суров быть должен, страшен своей простотой, чтобы душа трепетала перед величием Творца, а не любовалась лепниной!

Иона поднялся, прошелся по келье, становился перед узким оконцем, за которым чернела ночь.
- Худшее не в музыке, отче. Худшее в школах. Он насадил эти свои академии. Берут простого парня, мужицкого сына, отдают в науку к киевским риторикам. Через пять лет возвращается он оттуда. По-русски говорит уже с шипением, посты соблюдает только ради вида, а на исповеди рассуждает о «естественном праве». Для него Святые Отцы - не закон, а Цицерон с Аристотелем - свет истины. Он готовит нам новое священство. Священство, которое будет бояться не Бога, а королевского суда в Польше и гнева немецких учите-лей. Они станут пастырями, которые сами не верят в стадо. В угоду царю Яворский уже сейчас повсюду ставит в архиереи чужеземцев. Как думаешь, зачем царь глаголицу упразднил да кириллицу урезал, зачем велел изъять из монастырей чернила, лишив ученое монашество возможности сохранять тра-дицию летописания? Да чтобы русский народ правды не знал, не смог прочитать мудрости наших старцев.

- Именно, - кивнул игумен. - Яворский - это нож, который входит без крови. Он окатоличивает нас не костелом, но умом. Он хочет, чтобы русский епископ носил панагию поверх саккоса, а в сердце своем присягал на верность понтифику. Чтобы мы стали восточной ширмой для западной ереси. Униаты в Литве берут церкви силой, рубят иконы топорами. А здесь, в самом сердце Руси, нам предлагают то же самое, но завернутое в парчу, шелк и речи о «все-общем христианском мире».

В келье повисла тяжелая тишина, нарушаемая редким гулом ветра в печной трубе.
- Что делать станем? - нарушил молчание Иона. - Писать челобитные? Так Петр гневлив. Ему швед нужен, армия нужна. А Стефан при дворе толмачом работает, языки знает. Скажет царю, что монахи-де темные прогресса не хотят, супротив просвещения бунтуют, и сошлют нас с тобой, отец, камни таскать куда-нибудь на Ладогу.

Исаакий долго молчал, глядя на оплывающий воск. Затем взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу, но писать не стал. Положил рядом с книгой.
- Делать будем то, что делали Сергий Радонежский и Нил Сорский , когда вокруг цвела ересь стригольников , - тихо сказал он. - Укреплять стены изнутри. Пусть в столице служат концертами и читают Фому. А мы здесь, в этой келье, будем служить по старым книгам. Будем учить послушников не латыни, а Иисусовой молитве. Пусть каждый монах этого монастыря станет твердыней. Камень точится водой годами, незаметно. Но если камень сам станет гранитом, вода будет стекать с него, не оставляя следа. Окати хоть всю Россию святой водой из Рима, Иона. Если в сердцах останется настоящий Христос, церковь устоит. А Стефана Господь сам управит. Либо царь прозреет, либо язва гордыни сожрет его самого раньше, чем он доест нашу веру.

Иона подошел к игумену, опустился на колени и приложился губами к сухому холодному запястью старца. Поднялся, снова широко перекрестился на темные образа в красном углу.
- Укрепи тебя Господь, отче. Пойду проверю караулы. Ныне бес силен, не ровен час, придут проверять, достаточно ли свечей мы жжем во славу кесаря.
Шагнул за порог, растворившись в монастырской темноте. Игумен остался один. Посмотрел на чистый лист бумаги, затем перевел взгляд на икону Спаса Нерукотворного. Вздохнул, аккуратно закрыл латынскую хронику тяжелой крышкой переплета и задвинул ее глубоко под лавку.

Указ царя-безбожника «О присылке из всех епархий и монастырей древних рукописных летописей и подобных книг в Москву» - плотный лист бумаги с витиеватой печатью - лежал перед игуменом монастыря на дубовом столе под мерцающей лампадой.

Исаакий провел заскорузлым пальцем по чернильной строке. «Для описания и снятия копий». Мягкие слова, лживые. Игумену было шестьдесят три года, сорок из них он прожил в монастырях и знал цену петровскому слову. Сегодня «для описания», а завтра придут солдаты с топорами, свалят древние киоты ради дров, а пергаменты пустят на пыжи или растопку для походных кухонь. Государю не нужны были святые предания. Ему нужна была история славы одной лишь династии, переписанная заново дьяками Посольского приказа.

Рядом со столом - окованный железными полосами сундук. Ключ от него висел у игумена на поясе, холодя бок сквозь грубую рясу. Внутри, переложенные сухим мхом и берестой, спали сто двадцать летописей от выцветшей «Повести временных лет» до синодиков времен Василия Темного. Дыхание Руси. Голоса преподобных Сергия, Кирилла, Нила. Если их заберут - порвется нить. Русь станет безродной, как перекати-поле, гонимое этим северным ветром. Без этих корней любая власть - лишь насилие над землей.

Дверь кельи скрипнула, впустив сквозняк и густую тень. На пороге возник книгохранитель  Пафнутий - круглый монах с вечно испуганными глазами.
- Отец-настоятель... Братия гудит. У ворот караул сменился, новые драгуны прибыли. Говорят, утром телегу пришлют. Укладывать велено только са-мое ценное, что золотом да каменьями обложено.

- Золото они уже забрали, брат Пафнутий, - не поднимая головы, ответил Исаакий. - Чаши, оклады... Теперь пришли за душой. Садись.
Пафнутий послушно опустился на лавку, сложив руки на животе.
- Что делать-то, отче? - прошептал он. - Отдадим - грех великий будет перед Господом, предадим память отцовскую. Не отдадим - государь осерчает. Пришлет фискалов, дыбу. Разорят обитель до камня. Двести душ братии пойдут по миру.

Игумен наконец поднял глаза.
- Петр Алексеевич думает, что строит вечную империю, Пафнутий. А империи живут семь десятков лет, редко век. Господь же мыслит столетиями. Эти книги переживут и самого царя-антихриста, и всех его преображенцев. Если мы отдадим их сейчас, лет через пятьдесят какой-нибудь ученый немец напишет историю России так, будто она началась вчера с ботика на Яузе. Напишет, что наши святые князья были дикарями, а вера наша - суеверием. Мы лишим наших потомков памяти. Они станут Иванами, родства не помнящими.

- Так спрятать? - выдохнул книгохранитель. - Куда ж тут спрячешь? Земля еще мерзлая, подкоп не сделаешь. Каменные палаты все государевы люди знают, каждый угол щупами проткнут. Найдут - хуже будет. За укрыватель-ство измены каторга светит, а то и плаха.

Исаакий медленно встал. Подошел к божнице, поправил фитиль лампады. Оглянулся на сундук.
Решение пришло внезапно, пронзив игумена ледяной ясностью. Оно было страшнее смерти и горше ссылки, но оно спасало главное.
- Мы не будем прятать, брат мой. Прятать - значит, признать свою вину. Признать, что это воровство. Мы сделаем иное.
Он вернулся к столу, взял указ и придвинул поближе глиняную чернильницу.
- Собери всю братию в подземной церкви. Всех, кто может ходить.
- В церкви?
- Именно, - кивнул Исаакий. - Там мощи. Пусть государевы слуги попробуют забрать летописи из-под мощей Киево-Печерских чудотворцев. Пусть подойдут к ним с грязными руками.

Всю оставшуюся ночь монастырь не спал. По темным галереям, освещая себе путь тусклыми фонарями, монахи несли свои главные сокровища. Но не те, что ждали солдат внизу. Они несли не золото. Они выносили книги.

К утру столетние фолианты в тяжелых деревянных переплетах лежали прямо на каменных плитах пола церкви, образуя живые ступени от входа до алтаря. Поверх них иноки положили Евангелия XVI века, украшенные сапфирами - ту самую приманку, которую искали царские посланцы. А вокруг всего этого бумажного моря плечом к плечу стояла братия. Вся, что могла стоять. Полторы сотни черных фигур замерли в молитве. Никто не держал в руках кольев или камней, но сама эта недвижная стена живой плоти была неприступнее любой крепости.

Когда рассвело, барабаны ударили дробь. К Святым вратам подъехала крытая телега, запряженная четверкой битюгов. Из нее тяжело выбрался обер-фискал Андрей Лодыгин - мужчина в зеленом кафтане, пропахшем дегтем и водкой, сопровождаемый десятком драгун с примкнутыми багинетами.

Лодыгин толкнул тяжелые створки и застыл на пороге. Ветер (откуда бы взяться под землей?) шевельнул страницы древнейшего списка «Четьих-Миней» .
- Где казначей? - рявкнул фискал, пытаясь придать голосу грозность, которая терялась под гулкими сводами. - Почему пол завален рухлядью? Велено грузить сундуки!

Из тени колонны выступил Исаакий, одетый в полное богослужебное облачение, поверх которого лежала епитрахиль , сжимающий тяжелый медный крест.
- Здесь всё, что дозволено вам Богом взять, раб Божий Андрей, - произнес игумен, и голос его эхом отразился от стен. - Вот ваше золото. Берите.

Фискал шагнул вперед, хищно осклабившись, но едва занес ногу, чтобы наступить на раскрытый том Лицевого летописного свода, как ближайший молодой монах упал перед ним на колени, закрыв книгу собой.
- Топчи меня, - глухо сказал инок. - Я грешен. А стопу на глаголицу Русскую ставить не дам. Это тело наше. Как станете кости святых из рак выгребать?
Лодыгин побагровел. Драгуны неуверенно переглянулись, опуская ружья. Одно дело - вскрывать сундуки в пустой ризнице, другое - идти по живым людям, которые даже не сопротивляются, а просто молча умирают под сапогами.

- Убрать! - взвизгнул обер-фискал. - Живо убрать эту падаль с дороги! Лейтенант, приказываю очистить проход!
Молодой офицер, совсем мальчишка с едва пробившимся пушком над губой, сделал шаг вперед. Посмотрел на седого игумена, на мертвенно-спокойные лица монахов, на тысячи хрупких страниц, устилающих пол, и вдруг почувствовал себя мародером в склепе.
- Господин фискал, - голос лейтенанта дрогнул. - Ежели мы начнем ступать... Пергамент ломается тише стекла. Ни одна книга целой не выйдет. Да и святотатство это. О том в Преображенском приказе  непременно спросят, коли дойдет. Одно дело - государева воля на сбор, другое - ногами святыни топтать.

Лодыгин задохнулся от ярости, готовый отдать приказ стрелять, но встретился взглядом с Исаакием. Игумен смотрел на него без ненависти, без страха, с отеческой всепрощающей жалостью, словно видел перед собой не всемогущего чиновника, а несчастного слепого кутенка, запутавшегося в собственных жадности и страхе.

Внезапно сильный порыв неизвестно откуда взявшегося ветра распахнул дверь церкви. Ворвавшийся холодный воздух пронесся над полом, подняв облако вековой пыли с пергаментов. Одна страница огромного летописного свода перевернулась сама собой, открыв заставку - суровый лик ангела с мечом.

Солдаты попятились, торопливо крестясь. Кто-то из задних рядов громко икнул.
- Забирайте сундук с окладами, господин хороший, - снова нарушил тишину игумен. - Он говорил ровно, буднично, словно торговался на ярмарке. - Грузите вашу телегу. А рукописи останутся здесь. Будем читать их государю в слух каждую службу, пока сам не приедет. Или пишите ему, что братия монастыря сошла с ума от благочестия и улеглась на книгах помирать. Третьего не дано. Вам решать, чья кровь первой падет на эти буквы - ваша или наша. Кровь смывается, а сожженный пергамент не воскреснет.

Лодыгин понял, что проиграл. Нет, не этому старику. Проиграл самому времени, которое дышало в этих стенах. Он махнул рукой. Драгуны, пряча глаза, начали пятиться к выходу. Обер-фискал уходил последним, сгорбившись под тяжестью собственного бессилия.

Тяжелые ворота закрылись. Загрохотал засов.
Игумен постоял еще мгновение, затем медленно перекрестился. Подошел к молодому офицеру, который так и стоял посреди живого коридора, глядя в пол.
- Возьми, сынок, - игумен снял с шеи маленький кипарисовый крестик на истертом шнурке. - Это не взятка. Чтобы совесть твоя, когда состаришься, тебя по ночам не грызла. Ты сегодня душу спас. И нашу, и государеву.

Оставшись один среди бескрайнего поля древних букв, игумен опустился на колени прямо на жесткий камень. Подобрал край тяжелого переплета, прижался к нему лбом и беззвучно заплакал.
Указ остался лежать на столе в его келье. Наверху, в архивной палате, куда никогда не заходили чужаки, в тайнике за иконами Спаса Нерукотворного хранился другой список - точная копия самой древней летописи, переписанная лучшими каллиграфами обители прошлой зимой.

Спрятать - значило струсить. Отдать - предать.
Нужно было сделать так, чтобы нельзя было ни найти, ни забрать. Нужно было стать этими книгами самому. Ровными рядами живых щитов на каменном полу русского храма.

Глава 11   

За спиной Брюса в кабинете Летнего, только что законченного моего дворца трещали дрова в изразцовой печи и мерно тикал английский хронометр - единственная вещь во всем дворце, которая не врала мне, государю.

Я метался по комнате раненым медведем после утренней работы на стапелях Адмиралтейства и кидал злые взгляды на Брюса.
- Не пойму я тебя, Яков Вилимович! - Ты мне толкуешь о цифирях, о фрахтах, а живого дела не видишь! Купцы наши Строгановы да Демидовы слезами умываются! Англичане им цену сбивают вдвое против прежнего. Пенька наша гниет на складах, железо наше они берут только для своих мануфактур, чтобы нам же втридорога мушкеты продавать! Запретить им бес-пошлинный торг! Вот мой указ!

Брюс медленно повернулся от окна. Его лицо, обожженное порохом под Нарвой и Азовом, оставалось бесстрастным.
- Ваше величество, - начал он тихо голосом ровным и холодным, как сталь тульского завода. - Вы гневаетесь на купцов английских справедливо. Жадны они, аки псы цепные. Но вы гневаетесь на инструмент, забыв о цели.
- Какая цель?! - взревел я, опускаясь в дубовое кресло и закрывая от Брюса пошедшее тиком лицо. - Мои верфи без леса встают! Лес сплавлять некому, все артели англичане перекупили!

- Цель, государь, - Брюс положил ладонь на центр карты, накрыв собою Архангельск и Белое море, - вот здесь. И здесь. - Рука переместилась южнее, к Воронежу и Таганрогу. - Нам нужен флот. Не сто кораблей, которые мы спустим на воду через десять лет. Нам нужны тысячи кораблей завтра. А у кого их взять? У голландцев? Они торгуют со всей Европой, им не до нас. У датчан? Смешно. Корабли есть только у Англии. И строить их лучше всех умеет тоже Англия.

Я скривился: - Так пусть продают! Мы златом заплатим. К чему союз-то кабальный заключать?
- Златом, добытым в шахтах демидовских, ваше величество, - Брюс впервые позволил себе легкую усмешку. - А много ли золота останется у Никиты Демидова, если англичанин перестанет брать его чугун вовсе? Если закроет свой рынок для нашей юфти и сала? Никита Демидович разорится в полгода. И казна ваша, государь, вместо прибыли получит бунт на Урале.

Логика генерала-фельдцейхмейстера  была тяжелой, неудобной, но несокрушимой.
- Слушай меня внимательно, Питер. - Брюс иногда позволял себе панибратство. - Сегодня мы введем пошлины. Англичане обидятся. Их королева Анна - твой друг, но Сити  дружбы не ведает. Они уведут свои суда. Наши пристани опустеют. Твои солдаты останутся без сукна, а твоя новая столица будет стоять без хлеба, потому что шведы запрут устье Невы. Чтобы этого не случилось, нам нужно впустить англичан глубже. Дать им право торговать внутри России, разрешить открывать конторы в Москве и Ярославле. Да, в ущерб нашим купцам. Пусть плачет купец гостиной сотни . Казне важнее другое.

Он быстро начертил на парусине схему.
- Смотрите, государь. Мы делаем их нашими пленниками. Коммерческими пленниками. Мы разрешаем им возить персидский шелк через Астрахань в Лондон. Своими судами. По своей цене. Но условие союза будет одно: каждый третий корабль, везущий наш шелк и нашу пеньку, должен быть построен на русских верфях. Из нашего леса. По их чертежам, но нашими руками. И команды на нем должны учить наших шкиперов.
 
- Шпионов плодить хочешь?! - рявкнул я.
- Мастеров хочу, - спокойно отрезал Брюс. - Английский негоциант построит контору в Архангельске. Для охраны своего товара ему понадобятся приказчики, писари, счетоводы. Где он их возьмет? Наймет наших мужиков. И научит их латыни, арифметике и счетоводству. За свой счет. Это дешевле, чем недорослей в Европу батогами загонять. Далее. Им понадобится провиант для судов. Солонина, сухари. Кто будет печь эти сухари? Наш монастырь или наш новый заводчик. Англичанин даст ему задаток серебром, которого у нас в казне нет. И обеспечит сбыт. Русский купец страдает сегодня, зато русский промышленник вырастет завтра под защитой английского флота.
 
Я молчал, глядя то на исчерканную парусину, то на бледное лицо Брюса. Генерал бил в мое самое больное место - в вечную нехватку людей. Людей, умеющих считать, лить пушки и вязать морские узлы.
- Значит, своим нож в спину? - наконец выдавил я. - Строганова, который тридцать лет на казну работает, отдать на съедение лондонским барышникам?

- Не отдать, государь. Принудить к росту, - жестко ответил Брюс. - Тот купец, что умеет лишь бородой торговать, сгинет. И слава Богу, воздух чище станет. А тот, кто умен, объединится в компании, наймет приказчиков из тех самых обученных англичанами писарей и побьет островитян их же оружием -точностью расчета. Либо ты строишь империю вокруг десятка обиженных богатеев, либо вокруг заводов и флота. Третьего не дано. Союз с Англией - это горькая микстура. Выпьем ее сейчас, чтобы не околеть от горячки послезавтра.

Я подошел к окну, за которым качались на ветру мачты заложенного девяносто-пушечного корабля, долго смотрел на серую воду, просчитывая в голове те самые логистики и таможенные сборы, которыми только что пугал его шотландец на русской службе.

- Пиши проект торгового договора, Яков и готовь перья. Завтра призову Сенат. Будем ломать хребет нашему купечеству  ради русского флага. Только помяни мое слово: когда-нибудь этот флаг поплывет мимо Лондона, и тогда мы вспомним этим собакам каждую полушку, которую они ныне выжмут из моего мужика. Возьмем с Запада все, что нам надо, и потом повернемся к нему задом.
Брюс молча поклонился. Он знал, что до того дня ни он, ни сам Петр скорее всего не доживут. А дело сделано: воля королевы Британии выполнена.

Глава 12

В конце ноября 1715 года в Летнем дворце за моей спиной, в хорошо протопленной комнате на широкой кровати под балдахином тихо посапывал главный смысл моей нынешней жизни - царевич Петр Петрович. Сын от Катерины. «Шишечка», плоть от плоти, здоровый, крикливый младенец, ради которого я был готов перевернуть всю империю заново. Рождение этого мальчика месяц назад стало для меня окончательным приговором для другого «сына». Старшего. Алексея.

Я ждал его в другой комнате, рядом с опочивальней. Дверь скрипнула. Царевич вошел неслышно, словно тень.
- Звал, государь?
Меня передернуло. Тяжелый дубовый стул, набитый конским волосом, протяжно застонал под весом, когда я повернулся на голос. Долго молчал, разглядывая «сына» так как рассматривают неудачную деталь корабельной оснастки - вещь нужную, но сделанную из гнилого дерева. Царевич сильно сдал за последний год: похудел, пожелтел лицом, движения стали суетливыми. Остановился в нескольких шагах от меня, опустив руки вдоль тела, гото-вый к худшему.

- Садись, Алексей, - кивнул я на кресло напротив. - Смотрю я на тебя и думаю. Ты ведь ровесник моему новому флоту. Корабли мои уже шведа при Гангуте разбили, порты мы взяли, столицу на болоте подняли. А ты что сделал?
Царевич сглотнул. Он знал этот тон. Это была не ярость, которая сжигала всё вокруг, а холодный, расчетливый гнев архитектора, обнаружившего тре-щину в фундаменте.

- Я учился, государь. Я...
- Учился?! - Я ударил ладонью по столу, звякнула чернильница. - Чему ты научился, кроме как письма матери в Суздаль таскать да с попами пьянствовать? У меня сын родился. Понимаешь? Сын. Настоящий. Наследник дела моего. Петром назван, чтобы нить не рвалась. Ему эту Россию поднимать.

Царевич побледнел еще сильнее. Рождение младшего «брата» окончательно лишало его почвы под ногами. Пока мать Алексея, Евдокия, гнила в монастыре, а сам он оставался единственным наследником, у него был призрачный шанс. Теперь этот шанс умер вместе с первым криком младенца в соседней комнате.

- Государь... - Алексей подался вперед. - Я признаю вину свою. Перед тобой, перед государством. Я не воин, мне тягостны смотры и стройка. Я человек тихий. Отпусти меня. Дай уехать куда глаза глядят. В деревню какую, в глубинку. Буду жить мирно, налоги платить, о грехах своих плакать. Клянусь, ни на престол, ни в политику ногой не ступлю.

Я усмехнулся краем рта. Горько, без капли веселья.
- В деревню? Чтобы ты там новый раскол затеял? Чтобы через десять лет, когда меня Господь приберет, эти твои Вяземские  да духовники вытащили бы тебя оттуда, венчали на царство и мою кровь со свету сжили? Нет, Алексей. Выбор твой кончился.

Я встал и подошел к «сыну» вплотную.
- Кровь моя в тебе не течет и дух в тебе бабий, ленивый. Ты - гиря на ногах России. Посему выбора у тебя два.

Взяв со стола чистый лист бумаги, положил перед Алексеем. Рядом легло гусиное перо.
- Первое. Прямо сейчас, здесь ты пишешь отречение. Официальное. Что отказываешься от престола ныне и впредь в пользу брата твоего новорожденного Петра Петровича. И едешь в Копенгаген  ко мне. Будешь состоять при флоте. Без чинов, без права голоса. Под присмотром моим вечным. Сапоги солдатам чистить будешь, если прикажу. Живым примером того, каким царь быть не должен. До самой смерти своей никчемной.

Алексей смотрел на бумагу, и рука его мелко дрожала.
- А второе? - едва слышно спросил он.
- Второе честнее будет. Примешь постриг. Филарет или Иоанн - имя выберешь любое. Уйдешь в дальний монастырь, на Соловки или под Киев. Замуруют тебя в келье, и будешь ты Бога молить о спасении души моей и державы Российской. Ни Ефросиньи  больше не увидишь, ни двора, ни света белого. Только схима, хлеб да вода. Так покойнее всем будет. И тебе в первую очередь. Не выдюжишь ты жизни моей, сломает она тебя. А Бог - он милостив, утешит. Убываю в Европу. До моего возвращения быть тебя здесь не должно. Иначе - смерть.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая треском поленьев в пе-чи. Алексей поднял глаза. В них плескался животный ужас. Не перед смертью, а перед абсолютным уничтожением личности. Монастырь означал гражданскую казнь заживо. Флот под надзором означал медленное гниение.
- Выбирай, Алеша. Или крест на шею, или фузея  на плечо. Третьего пути у тебя нет. Младенцу нужна спокойная страна. А ты своим существованием ее тревожишь.
За стеной, в опочивальне Катерины заплакал новорожденный Петр Петрович, требуя молока и возвещая начало новой эпохи, в которой для старшего «сына» царя места уже не осталось.

Катерина. Моя Марта. Лифляндская шлюха, подобранная моими драгунами в Мариенбурге . Помню ее глаза при первой встрече - круглые, испуганные, но без той животной паники, что бывает у курицы под ножом. Она знала цену своему телу еще при пасторе Глюке. Потом была у Шереметева, потом у Меншикова… Алексашка всегда умел находить лучший товар. Он привел ее ко мне, думая развлечь скучающего медведя.

А она вошла, принесла водки, села на лавку, закинула ногу на ногу и стала рассказывать, как правильно солить сельдь. Без страха. Без трепета. Как рав-ный равному.
Боярыни! Если бы вы видели свои рожи, когда я впервые посадил ее рядом с собой на ассамблее. Вы давились собственным ядом. Чужеземка, блуд-ница, солдатская подстилка сидит выше ваших Рюриковичей. А я смотрел на вас и хохотал про себя. Вы ищете во мне древнюю порфирородность, а сами боитесь простой бабы, которая умеет держать язык за зубами и знает, как успокоить мои внезапные вспышки гнева одним прикосновением.

Мне повезло с ней, говорите? Святая простота. Это ей со мной повезло, вытащив счастливый билет в смертельной лотерее. Но дело не в везении. Дело в породе.
Власть - это бесконечная качка. Шторм никогда не стихает. То стрельцы лезут на кремлевские стены с топорами, то Карл шведский ломится через ле-са, то царевич смотрит волком и плетет заговор. Чтобы стоять на этом капи-танском мостике, нужны ноги циркового канатоходца. У меня они есть, потому что я сам ходил по реям над бездной. Но любому канатоходцу нужна внизу сеть.

Катерина - моя сеть.
Она единственная, кому я могу прийти после дня, проведенного среди этих напыщенных европейских павлинов. Приходить вонючим от дегтя, с разбитыми в кровь костяшками пальцев (сегодня опять учил вежливости одного голландского негоцианта), грязным как последний юнга. Она не морщит нос. Она стаскивает с меня сапоги своими сильными маленькими руками. Льет воду на руки, трет спину жесткой мочалкой. От нее пахнет корицей, кислым вином и здоровым бабьим потом. В ее постели можно быть не царем, не реформатором. Можно просто закрыть глаза и перестать ждать удара в спину.

Эти дипломаты сегодня смотрели на мой скромный кафтан и думали, что я экономлю. Старый пират Яан Муш слишком хорошо знает: золото звенит и привлекает акул. Настоящая сила тихая. Как веревка, которой вяжут мачту. Катерина - это веревка. Она связала меня с землей. Пока она ждет меня в Петербурге, этот город из болот не утонет, сколько бы воды ни натекло.

Пусть Европа думает, что мною движет жажда славы или просвещение. Пусть мои сенаторы гадают, откуда во мне столько звериной ярости. Только мы с Мартой знаем правду. Мы оба вылезли из выгребных ям этого мира. Я дал ей Россию, она дала мне иллюзию дома.
   
Глава 13

Я не соврал Алексею о скорой поездке в Европу. Северную войну нужно было завершать. И после, как обычно, недолгих сборов в январе 1716 года я был готов к посещению Европы.
- Опять бежишь от меня, Питер? - раздался за спиной тихий голос Катерины. - Она подошла неслышно, как умела только она, и накинула мне на плечи тяжелую соболью шубу. - Куда теперь? В Париж к королю? Или снова в Вену?

Истинная причина этой поездки лежали глубже балтийских проливов. Северная война шла уже семнадцатый год. Она высасывала из страны деньги и людей, но главное - она требовала совершенно иного качества управления. Та Россия, которую я ломал после Великого посольства в основном по наитию - бородатая, неповоротливая, живущая по Домострою и раздувающаяся от боярской спеси, - трещала по швам под тяжестью новой армии и флота. Машина государственного насилия работала исправно, собирая рекрутов и налоги, но шестеренки скрипели.

Я понимал: нельзя построить новую страну, сидя внутри старой. Мне нужен был не просто мир или военный союз. Мне нужна была передышка, что-бы посмотреть на свое творение со стороны.

В Амстердаме были нужны не токарные станки. Нужны были финансисты. Государственный долг рос, серебряные рудники на Урале давали мало отдачи, а новая столица пожирала миллионы рублей ежегодно. Я хотел увидеть своими глазами работу Английского банка и биржи. Как заставить бу-мажные ассигнации верить? Как превратить войну из черной дыры для казны в работающий коммерческий механизм? Моя собственная система коллегий еще только рождалась в муках приказных дьяков, которые саботировали ре-форму, пряча старые столбцы за новыми вывесками.

В Париже меня интересовал не Версаль с его золотым расточительством. Меня бесила русская логистика. Чтобы доставить пушку из Тулы к Нарве, ее везли неделями по колено в грязи, теряя лошадей и ломая оси. Французы же умудрялись перебрасывать огромные армии через всю Европу с аптекарской точностью. Их дороги, их система интендантства, их унификация мер и весов - вот что было настоящим чудом света для русского царя. Мне хотелось понять математику пространства. Без этого любая победа над Карлом XII будет стоить втрое дороже.

Я склонился над картой Европы. Вторая поездка - которую позже назовут Вторым великим посольством (оно же Датское или Путешествие Петра I в Европу в 1716-1717 годах) - не должна была выглядеть государственным визитом. Никаких золоченых карет, толп стольников и рынд в парче. Минимум церемониала. Только верные Брюс, Остерман  и несколько молодых дворян.

Вторая причина жгла мне легкие. Здоровье. Тот самый ночной кашель. Врачи качали головами, советовали минеральные воды Спа или Карлсбада. Но для меня поездка на воды означала признание собственной слабости, а слабость монарха - это начало распада государства. Однако тело предавало. И если уж ехать лечиться, то совмещать это с делом.

Но коалиция против Швеции тогда так и не сложилась из-за противоречий Англии и Ганновера с Россией. Русский десант в Швецию не состоялся, а я, пробыв несколько месяцев в Дании, Северной Германии и Саардаме, где наконец-то встретился со своей матушкой и посетил дома знакомых московских голландцев, тайно уехал в Париж, где вел переговоры о посредничестве Франции в мире со шведами, осматривал технические новинки, мануфактуры и каналы, заложив основу для будущих культурных и инженерных заимствований.
И подлечить с каждым годом ухудшающееся здоровье в Пирмонте и Спа - я уже не мог обходиться без трости - мне удалось.

В один из апрельских вечеров 1717 года Брюс вытащил меня из парижского отеля и, оставив в отдельном кабинете таверны «Рекрутирующий сержант»  попросил разрешения ненадолго удалиться.

Мне выпала возможность побыть одному. Я решил подвести промежуточный итог своей жизни и мне стало смешно. Ей-богу, смешно до колик. Вся Европа смотрит на меня как на нового Александра или Карла Великого. Триумфаторы пишут оды о моем гении полководца. Гений! Я им покажу этого гения, когда они увидят мои реестры казначейские.

Я плотник. Тиммерман . Артиллерист-самоучка, который знает, с какой стороны к пушке подойти, чтобы она тебе башку не оторвала при откате, и сколько фунтов пороха вбить в картуз, дабы ядро долетело до шведского ре-дута, а не плюхнулось в грязь у твоих же сапог. Вот мой потолок. Моя суть. Чтобы доска легла к доске плотно, без щелей - вот это я понимаю. А война? Война государя - это не стрельба по мишеням и не абордажный бой. Это дипломатия. Это умение смотреть в глаза послам так, чтобы они забыли свой собственный язык, пока ты диктуешь условия мира.

«Его Царское Величество ведет тонкую политическую игру». Какая игра?! У меня от этих курляндских интриг , от мекленбургских брачных союзов, от вечных жалоб Августа Саксонского  голова пухнет хуже, чем с похмелья после ассамблеи. Я человек прямой. Мне бы топор в руки да сваи на болотах бить. Сказал - сделал. А тут каждое слово нужно взвешивать на аптекарских весах. Шаг вправо - Ганновер обидится, шаг влево - Дания потребует субсидий, которых в моей казне нет и не предвидится. Фридрих Датский ждет моего флота, как манны небесной, но стоит мне повести эскадру чуть смелее - вся Европа пишет ноты протеста. Я для них варвар, медведь. Стоит этому медведю попытаться вальс станцевать - он либо лапу отдавит партнерше, либо сам споткнется. И ведь спотыкаюсь!

Постоянно! То под Нарвой бежал, то турок у Прута едва богов не молил выпустить душу из окружения. Какой из меня военачальник? Полки свои я знаю в лицо, каждого сержанта помню, могу матросов на мачте заменить. Но водить армии по законам европейской стратегии… Душа не лежит, ум костенеет. Я управляю людьми через страх и кулак, а дипломату надобен шелковый платок и яд в перстне.

Если бы не Яков… Господи, если бы не Брюс. Без него всё мое дело давно бы рассыпалось в прах. Все эти фейерверки викторий, все наши линии флешей и редутов - это его холодный немецкий расчет. Математика против ярости. Я прихожу к нему с горящими глазами: «Яков Вилимович, надо ударить здесь, обойти с фланга, показать им русскую удаль!» А он кладет поверх моей карты свою, чистую. Циркуль берет. Латынью сыплет, формулы выводит. Угол падения ядра, скорость ветра, износ лафета, фуражные ведомости… Су-харь чертов. Железный шотландец.

Это он высчитал ту самую линию огня под Полтавой, которая перемолола лучшую пехоту Европы. Это он заставил меня стоять под ядрами, пока мы ждали, когда шведы сами выйдут на убой, хотя моя кровь кипела и требовала броситься в рубку первым, как тогда на Карибах. Кабы не его ледяное спокойствие - положили бы гвардию зазря в первой же атаке. Это он учит моих недоучек-юнкеров навигации и фортификации не розгами только, но и цифрой.

А дипломатия наша нынешняя? Этот клубок змей вокруг Северного союза? Пока я рычу на датчан и гоняю пруссаков, Брюс плетет паутину в Гааге и Лондоне. Он говорит на их языке. На языке выгоды, векселей и династических прав. Он единственный, кто может объяснить этим напудренным павлинам, зачем русскому царю сдался этот голый камень - Ингерманландия. Не потому, что царь-реформатор хочет окно рубить, а потому что тамошний лес дает лучший дуб для нашего флота, а руда…

Неизвестно, что бы вообще произошло со всей этой затеей, если бы не он. Мы бы захлебнулись. Или в собственной крови под стенами Риги, или в долговой яме европейских банкиров. Я строю империю на ощупь, ломая ногти и разбивая лоб о каждую стену. А Брюс подводит под этот дом математический фундамент. Без него я остался бы тем, кем являюсь по сути своей - гениальным, упертым, но ограниченным мастером-заводчиком. Хорошим бомбардиром. Капитаном одного корабля.

Но империя - это флот. Сотни кораблей. И вести ее вслепую нельзя. Приходится терпеть. Надевать этот проклятый парик, улыбаться чужеземным министрам и делать вид, что я тоже европеец. А вечером смывать с лица пудру, брать в руки настоящий инструмент и слушать, как Яков Вилимович читает мне отчеты Берг-коллегии. Там цифры честные. Там два плюс два всегда четыре. Эх, бросить бы всё, вернуться в Саардам… Да поздно. Рубикон перейден, Нева течет, и корабль уже спущен на воду. Остается лишь надеяться, что штурман наш не уснет у квадранта. Иначе всем нам конец в этом европейском шторме.
Эти рассуждения немедленно привели меня в дурное расположение духа.

- Ваше величество, - голос Брюса заставил меня вздрогнуть. - Ваше Величество, вино во Франции скверное. Кислятина. То ли дело наш монастырский ставленый мед. Но травы здесь хороши. Особенно те, что растут на старых кладбищах Сен-Жермен. Я нынче настойку сделал, так склянка сама по воздуху поднялась.

- Оставь свои фокусы, Яков Вилимович. Левитация твоей бутыли мне дохода в казну не принесет. Говори прямо. Зачем ты притащил меня из Ледигьера  сюда? У меня завтра прием у регента. Мне нужно изображать дикого московита, который внезапно полюбил кружева. Это утомляет мышцы лица.

- Изображать вам осталось недолго, государь, - расхлябанно ответил шотландец. - Французы начинают коситься. Слишком долго мы тут стоим лагерем. А главное… вы ведь скучаете…, Яан. По-настоящему. Вам же невыносимо носить эту корону. Вы правите Россией уже семнадцать лет, а до сих пор путаете названия полков. Настоящий Петр Алексеевич заскучал бы на третий день и начал строить модель нового фрегата прямо на паркете.

Мои пальцы перестали стучать по столу. Я медленно повернул голову, и в моем взгляде Брюс впервые почитал тяжелую холодную угрозу.
- Выбирай слова, чернокнижник. Или я прикажу залить тебе глотку твоим же парижским свинцом. Какой еще «настоящий»? Я настоящий и единственный!
- Тот самый. Которого убрал Лефорт в 1698 году. Не убил, нет. Его спрятали. И очень глубоко. Я знаю, где именно. Бастилия. Второй уровень одной из северных башен. Камера без номера, куда сажают только тех, кого официально объявили мертвыми. Там отличная звукоизоляция. Ни один крик оттуда не выйдет на улицы Сент-Антуанского предместья.

- Ты выжил из ума, Брюс! Если бы мой двойник сидел в Бастилии, об этом трубили бы все европейские газеты. Шпионы Августа Саксонского носом землю роют.
- Никто ни о чем не трубит. Для Европы он просто очередной государственный преступник со странным акцентом. Но я узнал его почерк. - Брюс достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист плотной бумаги. - Записка была передана с тюремщиком. Просьба прислать уголь и хорошую сталь. Рисунок зубчатой передачи. Только один человек в мире рисует шестерни вот с таким нажимом гусиного пера.

Я посмотрел на чертеж несколько секунд, затем резко смахнул его рукавом на пол.
- Допустим. Допустим, этот жалкий безумец жив. Что тебе за радость ткнуть меня в это носом?
- Радость? Никакой. Мне нужна Библиотека Ивана Грозного, Яан. Подлинная. Ту, что ищут дьяки Посольского приказа и Яворский - лишь жалкие списки описи. Настоящая библиотека спрятана в Москве, но путь к ней знают только два живых ума в Европе: один сейчас в московском монастыре, а другой здесь, в Париже. Ум того, кто посвятил поиску всю свою жизнь до самого своего… исчезновения. Мы с вами делаем одно дело, Яан, работая на разных хозяев. Нам нужен план подземных ходов Кремля. Точных. До аршина. У парижского узника он есть. В голове.

- Так пойди и спроси у него, Яков! Возьми ключи у Бернавиля. И с усмешкой добавил: - Ты же можешь превратить их в масло одним взглядом.
- Узник ничего не скажет шотландскому генералу, - отреагировал Брюс. - Он плюнет мне в лицо. Он сломает мне пальцы, если я попытаюсь применить силу. Ему плевать на золото, на титулы и на вашу власть над миром. Но он придет в ярость, если узнает, что самозванец занял его место. И ради этой ярости, ради возможности посмотреть в ваши глаза, он расскажет всё. Даже то, чего сам не помнит.

- Ты предлагаешь мне спуститься в сырую могилу к собственной тени? Чтобы она надо мной посмеялась? Она назовет меня мясником. Иудой. Будет проклинать меня.
- Именно. Пусть проклянет. Пусть выплеснет на Вас яд двадцати лет зато-чения. Когда он закончит, когда его легкие откажутся кричать, он будет истощен. Вот тогда войду я. И предложу ему сделку. Карту библиотеки в обмен на пузырек с цикутой.

Наступила тишина. Слышно было только, как потрескивают свечи. Я по-дошел к окну, всмотрелся в огни ночного Парижа
- Бернавиль потребует приказ, - выдавил я. - Королевскую грамоту. Я не могу просто прийти в государственную тюрьму Франции.
- Комендант жаден, пара тысяч ливров закроют ему глаза. Охрана ночью спит. Мы пройдем вдвоем. Вы наденете плащ капуцина, ваше лицо сейчас - лучшая маска. Он увидит только силуэт.

Глава 14

В июле 1698 года в тесной каморке на верфи в голландском Саардаме сидел человек в потертом кафтане подмастерья. Руки его были черны от въевшейся корабельной грязи, плечи широки. Это был русский царь Петр I, путе-шествующий инкогнито в составе Великого посольства под именем Петра Михайлова.

Европа пьянила его. Он пил пиво из оловянных кружек до рассвета, дрался с местными матросами, сам тянул канаты и чертил чертежи многопушечных фрегатов. Но чем дольше он смотрел на этот выверенный, сытый и спокойный мир Голландии, тем сильнее сжимались его челюсти. Здесь каждый знал свое место: мастер делал свои деревянные башмаки, купец считал гульдены, а шторм подчинялся расписанию приливов. Петру было тесно в этом порядке. Ему нужен был океан.

- Они смотрят на меня как на медведя, которого научили стоять на задних лапах, - бросил он Лефорту, когда очередной бургомистр позволил себе снисходительно похлопать «русского урядника» по плечу. - Я привезу им столько железа, что они забудут про свои тюльпаны.

Но вернуться в Москву ему было не суждено.
Ночью к причалу Саардама подошла черная галера под флагом Генеральных штатов . Люди в одинаковых серых плащах скрутили спящего Петра так быстро, что он даже не успел дотянуться до лежавшего рядом топора.
Причиной стала перехваченная депеша австрийского императора. Узнав о стрелецком бунте в Москве, старая Европа испугалась. Петр писал своим министрам безумные письма: он грозился бросить все полки на Запад, заключить союз с турецким султаном против Священной Римской империи и за-лить Балтику кровью шведов, если ему не дадут технологий. Для европейских монархов этот дикий, гениальный варвар со стальными нервами был страшнее чумы. Если дать ему вернуться сейчас с опытом английских доков и голландских мануфактур, Московия за десять лет поставит всю Европу на колени. Его нужно было остановить. И лучший способ сделать это тихо - спрятать там, где исчезают навсегда.

Его везли в трюме, заковав в цепи, которые впивались в кожу даже сквозь сукно. Галера огибала Англию с севера. Через три недели пути перед глазами пленника выросли угрюмые башни Парижа.

Филипп Орлеанский  брезгливо посмотрел на донесение начальника тайной полиции: - Вы уверены, что это именно он? Этот скиф?
- Уверен. Мы перехватили его людей.
- Заприте его в Бастилию. Без имени. Никто не должен знать, чья кровь течет в жилах этого узника. Дайте ему маску.

Так началась вторая жизнь русского царя.
Камера в Венсенском замке , куда его сначала поместили, была сырой и узкой. Когда спустя месяц его перевезли в главную тюрьму королевства - Бастилию, - надзиратель швырнул ему на койку странный предмет. Бархатная маска, изнутри укрепленная тончайшей стальной сетью.
- Приказ короля, - буркнул стражник. - Снимать запрещено даже во время еды. Будешь жрать через прорезь.

Петра переодели в арестантский халат. Тюремщики звали его просто - Мишель. Он больше не был царем. Он стал государственной тайной Франции.
По ночам, когда лязг засовов стихал, он подходил к крошечному окну-бойнице, закрытому тремя рядами решеток. Где-то там, за тысячи верст, в холодной Москве, Софья правила его именем, а стрельцы снова точили бердыши. Россия оставалась одна, слепая и глухая, пока его глаза смотрели на Париж сквозь прорези маски.
Единственной связью с прошлым оставался кусок угля. Царапая им стену камеры, Петр выводил формулы расчета мачтового рангоута и набрасывал профиль нового линейного корабля. Охрана считала эти рисунки безумием сумасшедшего. Только старый тюремный лекарь, некогда учившийся медицине в Лейдене, однажды взглянул на чертеж семидесятипушечного фрегата, замер, перекрестился и сжег бумагу в плошке с жиром, шепча: «Imperator in carcere» .

Почти двадцать лет Франция хранила свой самый страшный секрет. За это время борода на лице узника поседела, а плечи сгорбились от вечной сырости. Но разум, запертый в клетке из парижского камня, работал острее любого немецкого клинка. Он изучал ритм шагов охраны, считая секунды смены караула. Он запоминал голоса комендантов и вычислял толщину стен. Он ждал…

Тюремщик остался за дверью.
- Здравствуй, брат, - сказал я по-русски человеку в камере.
Он, сидевший на гнилой соломе у стены, медленно поднял голову. Это был старик Петр, без маски на лице. Я узнал его по описанию и рисованному портрету. Его лицо, когда-то знакомое всей Европе, теперь покрывала седая щетина, а плечи сутулились под тяжестью кандалов. Но взгляд оставался прежним - острым, насмешливым и пугающе живым.

- Кто ты? - спросил пленник.
- Я русский царь Петр Алексеевич Романов. Я пришел предложить тебе сделку.
- Ты конюх Иоганн или как тебя там, которого моя сестра Софья подобрала в Кукуе за высокий рост! - закричал узник.

- Мне нужна Либерея Ивана Четвертого. Библиотека Грозного.
Узник рассмеялся сухим лающим смехом, перешедшим в приступ кашля.
- Все вы одинаковы. Один искал ее в Александровской слободе, другой рыл подкопы под Кремлем. Она миф. Дым.

Настоящий Петр смотрел на своего двойника с искренним, почти научным интересом патологоанатома. Почти двадцать лет в темноте Бастилии не лишили его разума, они очистили его от всего лишнего: от страха смерти, от жажды власти, от любви к кораблям и фейерверкам.

- Дурак! Иван Васильевич прятал книги не от врагов. Он прятал их от друзей и от таких, как ты, самозванец. Там есть правда. О том, как Рюриковичи получили ярлык не от Чингисхана, а от кесаря Августа. О том, почему настоящая Софья Палеолог бежала не в Москву, а в Литву, прихватив основную часть архива. О том, что Московия - это лишь торговый форпост Ганзы , которому позволили играть в царство.
 
Я дернулся. Идея великой Российской империи, которую я выстраивал два десятилетия на костях солдат и мужиков, держалась на сакральности власти. На божественном праве. Если вытащить из-под этого фундамента древние пергаменты… - Где она?! - прохрипел я.
- Везде, - улыбнулся Петр. - Она в головах тех, кто умеет читать между строк. Летописи подделывали при каждом новом государе. Историю пишут победители, а переписывают те, кому страшно смотреть в зеркало. Ты хочешь найти сундук с книгами, чтобы доказать миру, что ты законный самодержец? Открой любую церковную книгу, Иоганн. Найди там свое имя среди потомков Владимира Крестителя. Вот твоя библиотека. Читай.

- Последний шанс, - прошипел я. - Скажи, где дед спрятал сундуки, и я вытащу тебя отсюда. Живи. Купайся в золоте. Только скажи, сумасшедший.
- Возможно, что я и сумасшедший - легко согласился узник. - Но мой бред старше твоей лжи на три тысячи лет. Удачи в поисках, царь.

Когда тяжелые дубовые двери камеры закрылись, отрезав лязг ключей, Петр вернулся на свою солому, надел маску. Лег, подложив скованные руки под голову, и закрыл глаза. Впервые за долгие годы ему не было скучно. Игра теней оказалась весьма занимательной.

А внизу, в карете, увозившей меня прочь от тюрьмы, я молча смотрел в окно на огни просыпающегося Парижа. В кармане моего кафтана лежал чи-стый лист бумаги.
Весь обратный путь до Петербурга я думал о том, сколько еще фальшивых династий рухнуло в истории только потому, что какой-то безумный узник в каменном мешке вовремя напомнил им, что рукописи не горят, зато прекрасно торгуются.

Глава 15

Старый киевлянин Стефан Яворский - местоблюститель патриаршего престола - перебирал в августе 1716 года в палатах «Рязанского» подворья на Васильевском острове в Санкт-Петербурге листы своей книги - «Камня веры».

Книгу эту он писал кровью сердца последние несколько лет, собирая по крупицам доводы против протестантской ереси, что ползла прямо в дома россиян. Но сегодня утром прибыл курьер. Государь Петр Алексеевич возвращал рукопись без слов. На титульном листе царским почерком было выведено лишь одно слово: «Не время».
В этом коротком отказе сошлись все их разногласия, копившиеся годами.

Когда-то, в самом начале века, они были нужны друг другу. Петру, рубившему бороды и окно в Европу, требовался умный, образованный богослов, не связанный со старомосковской косностью.

Выходец из польского Явора, учившийся в Познани и Львове, блестящий ритор Стефан идеально подошел на роль правой руки царя в церковных делах. Он анафематствовал Мазепу, благословлял взятие Нарвы и Риги, строил школы, переводил западных авто-ров и по мере сил и возможностей, втайне от Петра осторожно насаждал в стране католицизм.

Но чем тверже государь ставил ногу на горло старине, тем сильнее каменела душа местоблюстителя. Разногласия Петра, склонного к протестантизму, и Стефана, выполняющего поручения Папы Римского, к настоящему времени перестали быть спором о догматах. Это был спор о самой природе власти.

Более всего в протестантизме Петра привлекала не только простота священного действа, а главным образом отсутствие принципиального противопоставления духовного начала мирскому, высокого низменному, стыда бесстыдству, добра злу и так далее.  Исключив из христианского вероисповедания многие культы и в том числе такие важные, как культ Богородицы, святых, ангелов и даже икон, протестантская Церковь автоматически занизила и нравственные оценки совершаемых человеком проступков. Ведь если нет святости, то нет и греха!

Но было и еще нечто такое, что в протестантизме более всего пришлось Петру по душе - во всех протестантских странах глава государства одно-временно является и главой Церкви.

Яворский считал протестантизм порождением человеческого мудрствования, а не Словом Божьим, а его проникновение в высшие слои российского общества - крайне нежелательным, ибо «мудрость человеков посрамлена мудростью небесной».

«Камень веры».
Первый камень: Монастырский приказ. Для Петра Церковь была частью государственного механизма, а монастыри - богатыми вотчинами, которые должны кормить армию и флот. Архиереев вызывали в Сенат как провинившихся дьяков, заставляя отчитываться за каждый рубль свечной прибыли. Стефан молчал, скрипя зубами, но, когда царь начал закрывать маломощные обители, превращая их храмы в конюшни для военных, местоблюститель в своих проповедях стал поминать Валтасаров пир. Все понимали: сосуды, из которых пьет царь Вальтасар, - это разграбленные ризницы русских церквей.

Второй камень: Дело Тверитинова. К 1716 году Москва бурлила. Лекарь Дмитрий Тверитинов, начитавшись иноземных книг, открыто хулил иконы, мощи и саму иерархию, называя священников идолопоклонниками. Духовная консистория Стефана приговорила вольнодумца к сожжению. Петр запретил. Для Яворского, чья юность прошла в борьбе с протестантами, защита чисто-ты православия от протестантской ржавчины была делом чести. Ибо теперь нужно было противопоставить Петру-протестанту православие, чтобы потом плавно перевести страну к католицизму, как наставлял его Папа Иннокентий ХI в уже далеком июне 1687 года.

Третий камень: Царевич Алексей. С рождением Петра Петровича может случиться самое непоправимое. Старорусская партия, ненавидящая Петер-бург, сейчас смотрит на Алексея как на последнюю надежду. Многие епископы, обязанные своим местом Стефану, тайно сочувствуют царевичу. Сам Яворский никогда не произнес имени Алексея вслух, но в день именин наследника в 1712 году он уже читал проповедь о святом Алексии, человеке Божием, прозрачно намекая на муки нелюбимого царского сына.
…
Два месяца назад Стефан отправил государю, находящемуся в Европе, прошение. Умолял отпустить его в Киев на покой, ссылаясь на старые раны и немощь. Ответ пришел ледяной: сидеть в столице и ждать указаний.

Яворский отложил перо и посмотрел на икону Спаса над столом. Образ письма византийского, строгий, непрощающий. Такой вере учили его в Киево-Могилянской академии. Вере правды, которая должна стоять несгибаемо.

Петр же видел иную веру. Вера императора - это линейка, компас и рекрутский набор. Его Церковь должна была стать тихой гаванью для уставшей совести подданных, ведомой послушным Синодом, который он создаст через пять лет руками другого выходца с юга - Феофана Прокоповича. Стефана Петр держал при себе только потому, что тот обладал колоссальным авторитетом, заменить который пока было некем. Но доверие иссякло.

Яворский знал, что проиграл. Знал, что его книгу запретят, а самого за-двинут в тень ради деятельного и циничного Прокоповича. Но глядя на мерцающий огонь свечи, митрополит Стефан думал не о своем падении. Он ду-мал о том, что станет с Россией, когда последний камень живой сердечной ве-ры будет заменен холодным гранитом имперского регламента. И эта мысль пугала его больше, чем гнев царя-реформатора.

Пока царь находился в отъезде необходимо было спасать царевича Алек-сея, на которого Яворский со Старорусской партией возлагали надежды на возвращение страны в патриархальную жизнь, а для этого нужно было убе-дить нерешительного, богобоязненного царевича в необходимости покинуть страну, в которой он находится не в безопасности.

Но был и еще один повод к отъезду царевича. Через представителя римско-католической общины столицы, имеющего сношение с Ватиканом, Стефан узнал о местонахождении настоящего Петра I и это, с его точки зрения, должно было стать еще одним, основным поводом для бегства Алексея - вызволение горячо любимого отца, в свое время проявляющего к маленькому царевичу нежнейшие отцовские чувства. Поручить столь щепетильное дело, как разговор с царевичем, кому бы то ни было не безопасно, и Яворский взял эту миссию на себя.

Село Рождествено , где проживал царевич с бывшей дворовой девкой Ефросиньей под присмотром людей Ромодановского, для встречи подходило как нельзя лучше. В январе текущего 1716 года указом Сената архиереям вменялось в обязанность объезжать свои епархии не реже одного раза в два-три года, и местоблюститель воспользовался этим обстоятельством.

Двадцатишестилетний наследник русского престола осунулся за последний год. Тень «отца» давила на него физически: каждое письмо дышало угрозой, каждый курьер привозил не ласку, а новые указы о взыскании недоимок и рекрутов, которые царевич собирал для флота спустя рукава.

Алексей вскочил, прошелся по комнате.
- Замолчи, святейший! Если кто услышит… Меншиков уже давно ждет моего падения. Афанасьев, мой камердинер, письма чужие читает. Мне самому дышать страшно. Но бежать… Куда мне бежать? Меня выдадут дядья-австрийцы или пруссаки. У меня нет армии!

- Государь наш батюшка Петр Алексеевич, истинный помазанник Божий, сидит ныне не за морем-океаном, - пошел с козырей местоблюститель. - Сидит он, Алешенька, в парижской Бастилии. В каменном мешке, прикованный цепью к стене. А здесь… Здесь правит антихрист. Или наемник иноземный, кукла их масонских лож. Иначе чем объяснить ту лютость, что обрушилась на Святую Русь? Бороды режут, кафтаны жгут, монастыри разоряют, налог на каждую дымовую трубу наложили! Разве дышал этим твой отец?

- В Бастилии? - задохнулся царевич.
Яворский поднялся во весь свой немалый рост. Голос его, привыкший повелевать, зазвучал сталью:
- Армии у тебя нет, ибо ты ее не искал. А искать надо там, где ненавидят самозванца пуще чумы. В Вене. Император Карл Шестой тебе родня через покойную супругу твою, Шарлотту. Ему выгодно иметь законного наследника русского престола при своем дворе. Он даст тебе денег. Он даст тебе полки. Ты поедешь под видом купчины рижского с подложными грамотами. Мои люди проведут тебя мимо застав.

- Бежать - прошептал Алексей, опускаясь на лавку. - Предав отечество? За это анафема положена.

- Отечество твое сейчас гниет в казематах Инквизиции французской! - отрезал Стефан. - Слушай волю мою духовную, коли слушать больше некому. Ты бежишь не ради спасения своей шкуры трусливой. Ты бежишь спасать душу России. Как доберешься до Вены, падешь в ноги цесарю. Расскажешь ему правду: что Петра Алексеевича держат в Бастилии, дабы Россией правил марионетка. Скажи европейским монархам: помогите вызволить истинного царя из французского узилища! Обещайте им земли ливонские, торговлю беспошлинную - все обещайте! Пусть снарядят флот к берегам Нормандии. Пусть ударят пушками по стенам Бастилии! Мы выкрадем отца нашего, вер-нем его на трон, и тогда вся эта скверна голландская сама осыплется с Руси, как шелуха.

Глаза Алексея вспыхнули впервые за долгие месяцы. В них плеснулся ужас, но сквозь него проступило нечто иное - безумная, отчаянная надежда. Картина, нарисованная местоблюстителем, была чудовищной и величественной одновременно. Настоящий царь в цепях, а на троне чужой человек, пьющий кофий и строящий сатанинский Парадиз на костях. И он, Алексей, законный сын, должен стать карающим мечом и освободителем.

- А если они не поверят? - голос царевича дрогнул. - Если лжец пришлет свои бумаги, заверенные печатью батюшки? Они же скажут, что я сумасшедший, что я хочу власти…

И еще долго Яворский убеждал царевича, пока тот, вопреки всем правилам чинопочитания, не рухнул перед местоблюстителем на колени, припадая губами к сухой старческой руке.
- Благословите, владыко. На крестный путь.
Яворский положил тяжелую ладонь на склоненную голову царевича.
- Бог простит. Бог поможет. А теперь иди. И молись, чтобы западные волки поверили твоему слову охотнее, чем лжи петербургского мясника.

Глава 16

Царевич Алексей за дубовым столом при свете сальных свечей смотрел на донесение, переданное ему Яворским - тайный отчет представителя римско-католической общины столицы. В донесении сухим канцелярским языком описывалась камера Бастилии и человек, сидящий там с лета 1698 года: высокий узник, требующий особого обращения, чье лицо скрыто под бархатной маской.

Он перечитывал строки снова и снова, пока буквы не начали плыть перед глазами. Настоящий Петр Алексеевич Романов. Его отец. Тот самый государь, который после Великого посольства вернулся другим человеком.

Царевич помнил настоящий запах отца - смесь дегтя, пороха и свежего соснового леса. Помнил его живые смеющиеся глаза, его привычку собственноручно тянуть канаты и работать топором до кровавых мозолей. А потом, осенью 1698 года, когда царь жестоко рубил бороды и головы взбунтовав-шимся стрельцам в Преображенском что-то сломалось.

Лже-Петр приехал в Москву чужим. Он стал выше ростом, уже в плечах, но главное - он перестал быть русским. Он ненавидел старые терема, презирал русскую речь, заставлял брить лица насильно, бил палкой родовитых бояр по лицу и пил водку стаканами, как наемник-немец. За ним стояла свора ино-земцев: Лефорт, Гордон, Брюс, Геннин. Они правили Россией от его имени, превращая Святую Русь в гигантскую фабрику для своих западных хозяев. И этот самозванец вел страну к гибели.

Дверь кабинета скрипнула. На пороге стоял Афанасий Кобылин - старый стольник, единственный, кому Алексей доверял свою жизнь.
- Корабль готов, государь-наследник, - тихо сказал старик. - «Святой Михаил» поднимает якорь с первым отливом. Капитан голландец, ему плевать на флаги, лишь бы платили талерами. До Любека дойдем без досмотра.

- Путь изменен, - глухо ответил Алексей, не отрывая взгляда от письма о Бастилии. - Мы идем через Архангельск и Белое море, затем сушей в Вену и Париж.
Афанасий перекрестился. - Государь, там война. Французы держат сторону шведов. Если дознаются, чей ты сын, выдадут Меншикову головой. Тебя колесуют прямо на площади. 

- Пусть выдают, - губы царевича исказила горькая усмешка. - Я все равно мертвец. Самозванец объявил меня предателем еще месяц назад. Мой грех только в том, что я отказался резать бороды своему духовнику. Но если мы успеем... если найдем настоящего батюшку, у нас появится право на престол. Право крови, а не указа этого мясника.

Алексей встал. Подошел к огромному, во всю стену, европейскому зеркалу венецианской работы. Из мутной глубины на него смотрело осунувшееся, заросшее темной щетиной лицо.

«Беги покуда цел», - шептали ему. «В Европе отсидишься». Дураки. Никто не позволит наследнику русского престола долго сидеть в Вене или Неаполе. Рано или поздно рука самозванца дотянется до любого герцогства. Нет, бежать нужно не ради спасения собственной шкуры. Бежать нужно, чтобы найти тех, кто ненавидит нового российского царя так же сильно, как и старая русская знать. Искать союзников. Искать правду.

Если человек в маске действительно его отец, то причина подмены проста. Настоящего Петра убивать было нельзя - это вызвало бы новую смуту. Проще запереть его в самом охраняемом каземате Европы, а самому сесть на трон. Но почему тогда маска? Что такого увидел или узнал царь-реформатор в Европе в свои двадцать шесть лет, за что его решили похоронить заживо?

- Собери мне золото, - приказал Кобылину, поворачиваясь от зеркала. - Только монеты. Никаких камней, никакой посуды. Две кожаные сумки. И одежду попроще. Кафтан немецкого купца, потертый, со следами дорожной грязи.

- А иконы, государь? Образок Николая Чудотворца?
- Оставь здесь. Перед батюшкой я чист. И перед Богом мне не в чем каяться. А вот бумагу возьми. Лучшую, какую найдешь. И чернила.

Они покинули конспиративный дом в Санкт-Петербурге через черный ход, выходивший прямо к воде. Утренний туман плотно укрыл строящуюся столицу, пряча шпиль Петропавловского собора - холодного каменного пальца, которым самозванец грозил небу.

Карбас  бесшумно скользнул к борту «Святого Михаила». Матросы молча приняли трап. Алексей последним ступил на качающуюся палубу. Соленый ветер ударил в лицо, вымораживая остатки петербургского страха.
Впереди лежало холодное Северное море, затем враждебная Европа, интриги Версаля и неприступные стены Бастилии. Он не знал, жив ли еще настоящий Петр Первый. Но если есть хоть малейший шанс вытащить отца из-под маски и предъявить его миру - самозванцу конец.

Алексей плотнее запахнул воротник чужеземного плаща и шагнул в туман. Позади оставалась призрачная столица мертвеца. Впереди ждала Франция, где томилась истерзанная душа настоящей России.
В дороге царевич писал. Это был манифест. Не оправдание труса, спасающегося от гнева отца, а обвинительный акт против захватчика трона. Он перечислял всё: уничтожение патриаршества, издевательство над святынями, непосильные налоги, тысячи мужиков, сгнивших на строительстве болотного города-паразита Петербурга, кровь Азова и Полтавы, пролитую ради интересов голландских и английских купцов. И спрятал бумагу в походный тайник.

11 ноября 1716 года, спустя полтора месяца со дня побега, царевич Алексей Петрович сидел в глубоком кресле в еще не полностью перестроенном дворце Хофбург , неестественно выпрямив спину. На нем парик из светлого волоса. Рядом с ним сгорбилась Ефросинья, кутаясь в соболиную шубу, которая казалась здесь, среди австрийской чопорности, вызывающе дикой.

- Ваше Величество, - голос Алексея дрожал, но глаза горели лихорадочным, почти безумным огнем. - Мой отец находится в застенках Бастилии, а на троне уже почти двадцать лет - самозванец.

Карл VI медленно опустил тяжелое пресс-папье на бумагу с описанием узника, переданную ему царевичем. Император был человеком осторожным до трусости, педантом, для которого династический порядок значил больше, чем любая сенсация. Он посмотрел на своего бывшего родственника долгим изучающим взглядом. Перед ним сидел беглец, покинувший Россию из страха перед отцом, а теперь предлагающий ему перевернуть всю европейскую политику ради спасения этого самого отца.

- Алексей Петрович, - мягко начал император. - Мои люди пишут мне иное. Они пишут, что царь Петр здоров и находится сейчас в Европе. А генерал Репнин стоит со всей армией под Гродно и воюет шведов. Париж же пишет о здоровье юного короля Людовика ХV. О Бастилии там ни слова.

- Это ложь! - вскрикнул Алексей, вскакивая. Ноги плохо слушались его после долгого пути в тряском возке. - Ложь самозванца! Он всегда лгал Европе! Он заключил этот проклятый брачный контракт с датчанами , отдал им Шлезвиг, предал ваши интересы! Ему нельзя верить. Но я… я истинный наследник. Я православный государь старой закалки. Если вы дадите мне корпус - двадцать тысяч ваших гренадер, вашу венгерскую конницу - мы пройдем через Швейцарию за две недели. Французский регент отдаст мне ключи от Парижа в обмен на союз против узурпатора. Мы освободим отца, коронуем меня, и вся Россия будет плясать под венскую дудку!

Он задохнулся от собственной речи. Слова, которые он шептал себе бессонными ночами, обрастая плотью отчаяния, здесь, в мраморных стенах, звучали жалко. Ефросинья тихо вздохнула у камина.

Император встал и подошел к огромной карте Европы, занимавшей полстены. Его палец в кружевной манжете уперся в пятно Швейцарии.
- Двадцать тысяч гренадер. Перейти границы - повторил Карл VI, словно пробуя фразы на вкус. - Господин посол Веселовский немедленно потребует моей головы у князей Империи. Ваш батюшка двинет свою новую армию не на Францию, а на мои богемские земли. Август Саксонский ударит в Силе-зию. Война на три фронта, Алексей Петрович. И все это потому, что вам приснился дурной сон о французской тюрьме?

- Это не сон! - Алексей подбежал к столу, опрокинув чернильницу. Черная жижа растеклась по столу, напоминая кровь. - Вы боитесь! Вы всегда боялись его! Пока вы считаете пушки в Праге, мой отец гниет в каменном мешке! Дайте мне хотя бы пять тысяч золотых дукатов. Я найму швейцарцев. Я пойду один, с голыми руками, но я вытащу его оттуда!

В глазах царевича стояли слезы. Впервые за много месяцев страх покинул его, уступив место отчаянной, жертвенной любви к отцу. Этот абсурд - умолять врага спасти того, от кого бежал - окончательно сломил волю Алексея. Он пошатнулся и тяжело оперся о край стола.

Карл VI брезгливо поморщился, глядя на пролитые чернила. Для него эта сцена была дипломатическим скандалом. Беглый русский кронпринц рыдает в его кабинете, требуя войска для похода на собственного царя на основании ка-кой-то «бумажки».
- Довольно, - отрезал император. - Голос его стал жестким. - Австрия находится в состоянии хрупкого мира. Ваши семейные драмы, сколь бы трагичны они ни были, не стоят крови моих подданных. У меня нет лишних полков, чтобы удовлетворять ваши фантазии. Я могу предоставить вам политическое убежище, но не более того.
Он позвонил в серебряный колокольчик и дал указания вошедшему вельможе.

Глава 17

В декабре 1716 года, находясь в Амстердаме, я узнал о побеге этого гаденыша Алексея и настолько расстроился известием, что 27 декабря слег не то от лихорадки, не то и вправду от дурных вестей.

Царевича необходимо было вернуть пока он не стал даже не ферзём, а пешкой в руках враждебных мне сил.
- Абрама ко мне, бросил я дежурному денщику, даже не повернув головы. - Живо. Пусть оставит венские покои и скачет сюда без остановок.
Абрам (Авраам) Павлович Веселовский был одним из немногих людей, которым я доверял дела государственной важности за границей. Умный, цепкий дипломат, резидент в Вене, знавший все ходы и выходы при дворе Карла VI. Но несколько месяцев назад император выслал из Вены русского резидента Андрея Матвеева, ответив зеркально на высылку своего дипломата из Пе-тербурга. Веселовский оказался в «подвешенном» состоянии, фактически под негласным надзором австрийской тайной полиции.

Через десять дней бешеной гонки по зимним дорогам Европы Веселовский въехал в Амстердам. Его похудевшего, осунувшегося, провели ко мне немедленно.
Резидент молча склонил голову, ожидая худшего. Вызов из Вены, где он находился в полу-опале, в самый центр кипучей деятельности Петра мог означать что угодно - от великой милости до плахи.

- Садись, Абрам Павлович. Знаешь, зачем сорвал тебя из Вены? Сын мой Алексей сгинул. Утек, как мышь, сквозь пальцы Ромодановского. И вестей нет, где он шляпу носит. А чует мое сердце - сидит он теперь под юбкой у цесаря твоего Карла. Укрыл его император от отцовского гнева. Письмо Карлу я уже отправил, да знает мое сердце, - истинного ответа не будет. Хватит тебе в Вене киснуть да оправдания строчить, почему ты впал в немилость, - продолжил я, садясь в кресло и придвигая исписанный лист бумаги. - Дело тебе будет иного рода. Тайное. Жизнь свою на кон ставишь. Поедешь обратно, но не сразу в Вену. Осмотришься сначала в германских землях. Вот тебе указ. Читай.

Я толкнул бумагу через стол. Это было высочайшее повеление:
«Дается наш указ резиденту Аврааму Веселовскому, что где он проведает сына нашего пребывание, то разведав ему о том подлинно, ехать ему и последовать за ним во все места, и тотчас чрез нарочные стафеты и курье-ров писать к нам, а себя содержать весьма тайно, чтоб он про него не про-ведал. Piter».

- Прочитал?  Распишись в ознакомлении. Верни. Денег казна даст столько, сколько потребуется, - говорил я тихо, почти ласково, но от этой ласки у бывалых гвардейцев волосы вставали дыбом. - Людей дам, кого сам назовешь. Из наших, кто языки знает и морду умеет держать кирпичом. Подкупай стан-ционных смотрителей, перехватывай почту, спаивай трактирщиков. Мне не нужно знать, что ты думаешь, где он. Мне нужно знать, где он спит сегодня ночью. Если уйдет дальше - ступай следом. Найдешь его - глаз не спускай. Ни на час. Шагу ступить не давай. Как собака охотничья держи. Понял ли?

- Понял, государь, - твердо ответил Веселовский, хотя внутри у него всё похолодело. Он понимал: если австрийцы узнают истинную цель его поездки, его ждет крепость Шпильберг или дно Дуная. - Только в Вену пока мне путь заказан после истории с Матвеевым. Придется кружить. Через Прагу, через Бреславль.
- Кружи! - рявкнул я, ударив ладонью по карте так, что задребезжала чер-нильница. - Стань тенью! Стань слухом! Я долго терпел его измены. Долго пытался сделать из него мужа и солдата. Довольно. Либо он вернется и при-мет мою волю, либо... Третьего не дано.

Когда дверь за Веселовским закрылась, я долго смотрел на закрывшиеся створки. Затем подошел к окну. Там, в России, строился флот, ковалось оружие новой страны, и никто мне уже не был указом: ни заграничные вельможи, ни Церковь, ни свои пустобрехи.  Но здесь, в тишине кабинета, начиналась другая война - невидимая, шпионская, за единственную душу, которая могла пустить под откос всё мое дело.

Генералу Вейде, войска которого дислоцировались в Мекленбурге, я поручил отправить несколько отрядов во главе с надёжными офицерами для поисков исчезнувшего Алексея.
Новый 1717 год только готовился вступить в свои права, и охота на царевича лишь начиналась.

Глава 18

Для обеспечения инкогнито царевича и его спутников переодели в простолюдинов, посадили на крестьянские телеги, строго наказали в пути не произносить ни слова по-русски и 12 ноября он с любовницей, ее братом, стольником Кобылиным и тремя слугами были поселены неподалеку от Вены в местечке Вейербург, откуда 7 декабря их перевели в тирольскую крепость Эренберг, где Алексей содержался на правах привилегированного арестанта.

Условия были относительно сносными: царевичу выделили комнаты с крепкими дверями и железными решётками, обеспечили необходимой мебелью, следили за чистотой, регулярно меняли бельё и неплохо кормили. Алексею даже разрешали прогуливаться во внутреннем дворе замка и читать кни-ги. Однако при этом он был полностью отрезан от внешнего мира. Коменданту Иоганну фон Эрцендорфу и караулу было строго приказано следить, чтобы «главный арестант» не сбежал, не имел никакой корреспонденции и любого общения извне.

- Ваше Высочество изволит мерзнуть? - спросил комендант Алексея. - Я могу приказать принести еще одно полено. Дрова нынче дороги, война истощила империю, но для вас…
Алексей поднял на него больные, воспаленные глаза. Он смотрел сквозь капитана туда, где за тысячи верст, за лесами Польши и болотами Лифляндии лежала Россия.
- Оставьте ваши дрова, Иоганн, - тихо сказал царевич. - Мне нужно другое тепло. Вы читали когда-нибудь мсье Вольтера? Или хотя бы донесения ваших шпионов из Парижа?

Эрцендорф растерянно моргнул:
- Париж далеко, сударь. Там сейчас неспокойно. Регент Филипп Орлеанский правит железной рукой, а Бастилия полнится заговорщиками.

При слове «Бастилия» Алексей дернулся, словно от удара плетью. Он вскочил со скамьи и подошел вплотную к коменданту, пахнув на него сыростью, дешевым вином и отчаянием.
- Заговорщики! - прошипел он, брызжа слюной. - Мой отец там, сударь! Мой батюшка Петр Алексеевич Романов сидит в каменном мешке парижской Бастилии! А вы предлагаете мне второе полено!

Комендант побледнел. Сказки о том, что русский царь тайно вывезен во Францию своими же министрами-изменниками или похищен европейскими дворами, давно бродили по Европе. Безумные слухи всегда рождаются там, где исчезает абсолютная власть. Куда мог деться самый деятельный монарх Европы? Только в самую страшную тюрьму континента.

- Господи, какой же я сын, - выдохнул Алексей. - Я прячусь здесь, в вашей мышеловке, жру вашу кислую капусту и молюсь деревянному распятию. А он гниет там. Один. Помогите мне вырваться отсюда, и я возведу вас в генералы.
Эрцендорф покачал головой, перекрестился и пятясь вышел. Щелкнул замок.

«Государю Царю и Великому Князю Петру Алексеевичу всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцу
От тайного советника Вашего Величества Авраама Веселовского.
Всеподданнейший раб доносит.
Сего апреля месяца 1717 года, в 13-й день донесение получено мною от верного человека моего, коиму я во всем полную веру иметь могу. По тому до-несению Его Высочество Государь Царевич Алексей Петрович обретается ныне под крепким караулом в замке Эренберг, что стоит над городом Ройт-те в земле Тирольской.

Я уже послал надежного человека в Вену разузнать доподлинно волю императора касательно выдачи или дальнейшего содержания Царевича. Однако ждать ответа можно долго, меж тем время работает супротив нас. Ежели Вашему Величеству благоугодно будет дать делу законный ход, надлежит нам действовать без промедления.

Касательно же самого Эренберга мыслю так: брать его штурмом невозможно, понеже стены скалисты и высоки, а пушек осадных нам туда скрытно не доставить. Но ежели Ваше Величество соизволит, можно подкупить лиц крепости и выкрасть Царевича. А чтобы он ничего не заподозрил, я пообещаю отвести его в Бастилию к отцу, что поможет мне войти в доверие к нему и без учинения препятствий доставить в Отечество».

Авраам Веселовский кутался в тяжелый суконный плащ, пряча лицо от французских патрулей. В кармане у него лежал шифр - клочок бумаги, исписанный нервным почерком его помощника в Вене. «Тень укрылась в орлином гнезде». Царевич Алексей Петрович сидел в каменном мешке тирольской крепости.

Официальные каналы были бесполезны. Венский двор лебезил перед Петром, но за спиной крутил интриги. Чтобы попасть к императору, русскому курьеру пришлось разыграть партию отчаяния. Веселовский явился в Хофбург без приглашения, швырнул на стол обер-гофмейстерам два кошелька дукатов и заявил, что привез Карлу личное послание от султана, которое спасет Австрию от войны на два фронта. Ложь была наглой, но сработала. Карла VI снедала паранойя турецкой угрозы, и через три дня Веселовского провели в Малый аудиенц-зал.

Император - бледный, рыхлый, с выдвинутой вперед нижней челюстью, с вечно бегающими глазами - выслушал дипломатические увертки Абрама ровно минуту, после чего поднял сухую ладонь: - Оставьте эти кружева для своих бояр, господин Веселовский. Я знаю, зачем вы здесь. Вы ищете своего блудного принца. И моего гостя.

- Мой государь желает лишь отеческого прощения для сына, - склонил голову Авраам.
- Ваш государь желает его головы, - усмехнулся Карл. - Я дам вам поговорить, но об этом не должен будет знать ни тот Петр, что сейчас в Европе, ни тот, что в Бастилии.

Веселовский похолодел. Значит, настоящий Петр действительно попал в ловушку во время своей инкогнито-поездки по Европе. Теперь карта ложилась так: чтобы спасти царя из французской тюрьмы, нужно было сначала забрать его сына из австрийской.

Крепость Эренберг встретила Веселовского дождем и запахом мокрого камня. Комендант принял указ императора с низким поклоном, но глаза его остались холодными. Алексея держали в башне. Когда тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, Веселовский увидел не наследника престола, а затравленного зверя.

На Алексее было потертое немецкое платье, волосы свалялись, а пальцы мелко дрожали.
- Абрам? - прошептал он, щурясь от света факела.
- Тише, Ваше Высочество, - Веселовский шагнул внутрь. - У нас мало времени. Император знает про государя.
- Так это я ему сказал.
- Нас выпустят отсюда либо мертвыми, либо тогда, когда голова Вашего отца падет на плаху - сказал Авраам. - Выбор простой: бежать со мной или ждать топора венских палачей.

Алексей икнул и перекрестился. Страх боролся в нем с остатками воли.
 - Куда? Меня выдадут... Рука Габсбургов длинная.
 - Во Францию. Прямо в пасть льву. Мы едем в Париж. Освобождать батюшку из Бастилии.
Царевич тихо засмеялся, и этот смех перешел в истерический кашель. Идея показалась ему настолько безумной, что стала казаться единственно возможной.

Ночь побега прошла как в лихорадочном бреду. Веселовский заранее подкупил старшего стражника капрала Мюллера, пообещав тому чин полковника в русской армии и пожизненную пенсию. Капрал спустил из окна башни веревку из связанных простыней. Спускался первым Алексей. Он висел над пропастью в десять саженей , поскальзываясь на мокром камне, пока Авраам, упираясь сапогами в подоконник, медленно травил канат.

Когда они оказались внизу, у подножия скалы их ждали две осунувшиеся почтовые лошади. До границы было тридцать миль глухого леса.
Дорога до Парижа превратилась в гонку со смертью. Они меняли лошадей на крошечных постоялых дворах, платя русским золотом, которого хватило бы купить небольшое баронство. В Зальцбурге едва разминулись с отрядом кирасир Карла VI. Алексей, впервые вдохнув воздух настоящей свободы, начал меняться на глазах: спина его распрямилась, взгляд стал жестким, почти отцовским.
В середине мая грязные, заросшие бородами, выдавая себя за голландских негоциантов, пострадавших от разбойников, они въехали в предместья Сент-Антуан.

Бастилия возвышалась над городом угрюмым четырехугольником. Веселовский оставил Алексея в вонючем кабаке на окраине, всучив ему заряженный пистолет.
 - Если услышите выстрелы дважды - уезжайте в Россию один. Если трижды - ждите меня у северных ворот.
Веселовский действовал по методам Преображенского приказа. Золото открывало любые двери, даже если это были ворота главной государственной тюрьмы Франции. За триста луидоров начальник смены лейтенант де Сен-Люк согласился закрыть глаза на «санитарный обход» северной галереи.
Выстрелы прозвучали трижды.

Камеру Петра Первого искать долго не пришлось. Тяжелая дубовая дверь со скрежетом отворилась, оставив стражника снаружи. Факел выхватил из полумрака фигуру на соломе. Сначала Веселовскому показалось, что человек просто спит, неловко подвернув руку - слишком уж мирным было это лицо для узника главной тюрьмы Европы. Но потом он заметил блеск.

В груди лежащего торчала рукоять простого кухонного ножа с костяной накладкой. Такие ножи парижские кухарки покупают за пару су на рынке Ле-Аль. Сталь вошла точно между ребер, под левую ключицу. Лицо человека не искажала предсмертная мука. Оно выражало лишь крайнюю степень изумления, словно государь до последнего мига отказывался верить, что обычный свинячий тесак может прервать его великие замыслы. Да, это был Петр I, без маски, еще теплый, постаревший, но узнаваемый.

- Святые угодники… - выдохнул Веселовский, чувствуя, как леденеют пальцы. Он отшатнулся от мертвого тела, и тут же чья-то тяжелая рука легла ему на плечо.
За спиной стоял дю Жонка, первый лейтенант Бастилии.
- Господин Авраам Веселовский, вы обвиняетесь в убийстве узника, - голос дю Жонка звучал глухо, как из бочки.
 
- Я ничего не делал, он уже был мертв! - закричал Веселовский…
Никогда больше русский царь своего дипломата и резидента не видел.
Ждавший Веселовского у северных ворот царевич тут же был арестован и препровожден под конвоем в неаполитанский замок Сант-Эльмо - крепость с панорамным видом на Неаполь, залив и вулкан Везувий.

Только старый тюремщик, менявший солому в камере, еще долго крестился, вспоминая высокий рост покойника и то, как странно смотрелся дешевый рыночный нож в его могучей груди. Бастилия забыла об этом происшествии к вечеру следующего дня.

И мировая история никогда о нем не узнает, потому что ни в одном архиве не осталось ни строки - слишком велик был стыд трех величайших монархий, уничтоживших настоящего русского царя, русского посла и унизивших русского царевича.

И это письмо сразу по прочтении было предано огню:
 «Брату моему, герцогу Филиппу Орлеанскому.
Сим письмом прошу Вас немедля допустить Авраама Веселовского к камере бастильской, где содержится под маской известное нам лицо. Дозвольте ему взглянуть на тело убиенного лица сего часа. Как только он опознает покойного, велите страже взять Веселовского под караул в обвинении его прилюдно в убийстве.
 Карл Шестой, Император Священной Римской империи».

Глава 19

Кутаясь в тяжелую соболью шубу, Яворский спустился в Тайницкую башню в сопровождении двух могучих молчаливых послушников с масляными фонарями и старого каменщика Акима, чьи руки напоминали корявые корни старого дуба.
- Здесь ломать прикажете, владыка? - просипел Аким, указывая кайлом на участок белокаменной кладки за алтарной частью церкви Рождества Богородицы. - Тут стена больно глухо отзывается. Не то что другие.

Стефан кивнул. Сердце его билось непривычно часто - то ли от спертого воздуха подземелья, то ли от греховного азарта. Когда первые камни со скрежетом вывалились наружу, пахнуло вековой пылью и сладковатым запахом тлена.
В проломе действительно открылся ход. Узкий, выложенный неровным кирпичом коридор уходил вниз, во тьму. Послушники шагнули вперед пер-выми. Лучи света выхватывали из темноты сочащуюся влагой кладку, паутину толщиной с палец и крысиные следы на песке.

Они шли долго. Коридор несколько раз разветвлялся, упираясь в завалы или обрываясь глубокими колодцами, на дне которых гулко шумела вода под-земных рек. Яворский начал читать про себя молитву святому Исидору Севильскому - покровителю книжников. Сомнения грызли его сильнее холода. Что если вся эта затея - лишь плод воспаленного ума старика-пономаря, принявшего обычные монастырские погреба за царскую сокровищницу?

Наконец Аким остановил процессию. Впереди была массивная дверь из почерневшего железа. Она не имела видимых петель - ее словно вмуровали в стену навсегда.
- Вот она, печать-то свинцовая, - выдохнул каменщик, светя фонарем на косяк. - Только проволока перегнила давно.
Послушники налегли плечами. Железо издало звук, похожий на стон, и плита медленно отошла внутрь, подняв облако белой пыли. За ней оказалась небольшая палата.

Фонари осветили помещение. У местоблюстителя перехватило дыхание. На полу валялись полусгнившие доски, разбитые в щепы бочки и рыжая труха. Стены были пусты. Лишь в углу одиноко стояла резная шкатулка черного дерева, чудом избежавшая челюстей времени.
Яворский шагнул вперед, наступив на что-то хрупкое, опустил глаза. Под ногами хрустело не дерево. Это были кости. Человеческие ребра и позвонки, перемешанные с ржавыми звеньями цепи. Кто-то запер здесь людей вместе с книгами, чтобы секрет умер вместе с ними.

Дрожащими пальцами Стефан открыл шкатулку. Там лежал не золотой оклад Евангелия и не рукопись Тацита. Внутри, завернутый в промасленный шелк, покоился короткий турецкий кинжал с костяной рукоятью и свернутый в трубку кусок пожелтевшего пергамента.
Местоблюститель пробежал глазами по витиеватой вязи церковнославянского письма. Это была духовная грамота самого Ивана Грозного, датированная годом ухода в Александровскую слободу .
Царь писал: «А книгохранительницу мою, дабы латинской ересью Русь не поганить и бесовских языческих басен в народ не пускать, повелеваю огню предати. Токмо Книги Священные да жития святых оставить. А кто ослушается и корысти ради кни-ги древние эллинские укроет - тому смерть без покаяния в тех же стенах».

Стефан выпустил свиток. Пергамент упал на песок рядом с человеческими останками. Легенда рушилась. Иван Грозный, этот страшный помазанник Божий, оказался большим ревнителем чистоты веры, чем сам просвещенный киевский богослов. Грозный предпочел уничтожить античную мудрость, лишь бы она не посеяла сомнений в душах его народа. Вместо библиотеки Стефан нашел могилу для хранителей этой мудрости и приговор самой идее просвещения.

Каменщик деликатно кашлянул:
- Назад пойдем, владыка? Наверху метель начинается.
Яворский молча поднял фонарь. Возвращаться было тяжелее. Каждый шаг отдавался в голове ударом колокола. Когда они выбрались на свежий воздух, ударивший в лицо мороз показался Стефану благодатным. Он снял перчатку и перекрестился на кресты Успенского собора.
Либерея исчезла не потому, что ее плохо искали. Она сгорела в очищающем пламени страха перед чужим знанием. И об этом нужно было немедленно донести Папе Римскому.

Глава 20

В январе 1717 года царь Петр Алексеевич издал указ о введении нового гражданского шрифта и запрете подписываться в челобитных полуименами - Ивашками да Сеньками. Бумага была мелкой деталью великой машины, которую царь строил четвертый десяток лет. Но именно эта бумага легла на стол молодого князя Андрея Вяземского как окончательный приговор.
Князь отложил перо, вывел каллиграфическим почерком по-новому: «Андрей Вяземский» и посмотрел в окно. Там, за двойными рамами его петербургского дома, обученный французским манерам камердинер учил другого холопа подавать гостям кофе.

Разрыв случился не в один день. Он начался со смерти патриарха Адриана, когда церковь стала министерством, а монастыри лишились права суда над своими крестьянами. Он углубился в 1714 году указом о единонаследии, который вбил клин между братьями одного рода, заставив младших идти на государеву службу ради куска хлеба. Но окончательно пропасть разверзлась здесь, в новой столице, где старая Русь заканчивалась прямо за порогом Немецкой слободы.

Для дворянства Петр отменил право на рождение. Отныне князь Вяземский ничем не отличался от сына обрусевшего шотландца или крещеного татарина, если те дослужились до обер-офицерского чина. Табель о рангах  уравняла их кровью службы. Дворянин больше не был хозяином жизни; он стал винтиком государственной машины. Его имущество теперь принадлежало ему условно - пока он служит. Указ о единонаследии превратил остальных сыновей во временных владельцев движимого скарба, гонимых из родных усадеб учиться навигации, фортификации и чужим языкам под страхом пожизненного позора. Сам Андрей любил математику и чертежи Леонтия Магницкого , но тысячи таких же, как он, проклинали эту новую грамоту, которая отняла у них покой отцовских вотчин.
А внизу, под этим домом жила другая Россия.

В ту же ночь приказчик вяземской усадьбы под Тверью сгонял на господский двор мужиков для отправки на тульский оружейный завод. Это были уже не просто крепостные. Подушная перепись, начатая Петром для точного подсчета налогоплательщиков после демографического кризиса 1710 года , сделала каждого мужчину душой. Душа стоила государству семьдесят четыре копейки налога в год. И государство передало право собирать эти деньги помещику, сделав его ответственным за исправность плательщика. Крестьянин перестал быть человеком даже в глазах закона - он стал тягловой единицей, прикрепленной к земле невидимыми путами подати.

Петр брил бороды, вводил «ассамблеи», требовал пить кофий и носить венгерское платье. Но крестьян это не коснулось. Для них царь лишь увеличил тяжесть барщины и разрешил фабрикантам покупать деревни вместе с людьми - так появились посессионные крестьяне, прикованные цепью не к земле, а к станку. Бегство стало единственным ответом. Мужики бежали на Дон, в Сибирь, зарывались в лесных скитах. Те, кого ловили, возвращались не домой, а в рекруты - в гнилые казармы, откуда возврата не было.

Разрыв был абсолютным. Князь Андрей пил токайское вино из венского стекла и обсуждал с адмиралтейским советником проект новых галер. Его родной брат князь Сергей, лишенный наследства, мерз в палатке под Выборгом, командуя ротой новобранцев, которые вчера еще пахали землю. А их родная сестра княгиня Прасковья, запертая в подмосковной деревне, тайком от отца-московита читала при лучине переведенную книгу «Юности честное зерцало»  пытаясь понять, как правильно делать реверанс, чтобы отец не избил ее батогами за «немецкий разврат».

Они говорили на разных языках. Буквально: князь думал формулами Лейбница  и командами на голландском, а мужик молился старыми словами, боясь антихриста, сбривающего бороды образа Божьего. У них больше не было общей веры, общего быта и общих понятий о чести. Дворянская честь теперь измерялась выслугой перед императором, крестьянская - выживанием под двойной нагрузкой: барин и казна .

Последствия разрыва проявились мгновенно, обнажив искусственность петровской империи. Первым следствием стал культурный шок, переросший в глухую ненависть. Когда через село проезжал курьер в немецком камзоле, мальчишки показывали ему кукиш вслед - знак отпора нечистой силе. Народ видел в реформах царя-Антихриста, а в своих барах, сменивших охабни  на парики, - его верных слуг. Старая патриархальная связь, где господин был хоть и строгим, но защитником и единоверцем, рухнула. Помещик превратился в жестокого подрядчика государства, выбивающего недоимки плетью.

Вторым последствием стали пустеющие земли. К 1717 году побеги приняли характер национального бедствия. Перепись 1710 года показала чудовищную убыль населения, и хотя власти списывали это на мор, все понимали: люди бегут от непосильной работы на каналах, от бессрочной солдатчины и от дубинок «прибыльщиков» . Государство отвечало созданием паспортной системы и фискалов, превратив страну в огромную тюрьму с решетками из берг-коллегий и гарнизонов.

Третьим - экономическая деформация. Пытаясь залатать дыры в бюджете, пробитые Северной войной, Петр передал промышленность в руки частных лиц, разрешив купцам своим и иноземным покупать людей целыми деревнями к своим заводам и фабрикам. Так родился промышленный капитализм, стоящий на костях. Крестьянин, приписанный к заводу, работал там от темна до темна, получая жалкие копейки, которых едва хватало на хлеб. Он был свободнее поместья ровно настолько, чтобы умереть от голода не на своей печи, а в цеху.

Князь Андрей прекрасно понимал, что главным секретом взлёта Европы было освобождение труда. То есть освобождение личности. Дайте людям свободу, и они всё сделают сами. Не нужно издавать указов о том, чтобы у нас были свои торговые компании и металлургические заводы - предприимчивые граждане их построят сами. Пётр этого не понимал. Он закручивал гайки вместе того, чтобы их ослаблять.

Все, все хотел контролировать деятельный самодержец. Крестьян посредством указов учил ставить печи, обмазывать глиной потолки, копать могилы, крыть крыши. Запретил указом в Петербурге вёсельные лодки - переправиться на другую сторону можно было только под парусом. Он выпустил указ о том, как нужно правильно жениться! А за нарушение указов полагалось минимальное наказание: кнут и каторга. Было написано двадцать тысяч указов, только про порубку леса около ста! Сначала лес вообще запретили рубить, затем вели квоты (ведь всё, даже лапти были в России из леса), потом были разъясняющие квоты указы…

Зато огромное количество "сбережённой" для флота древесины попросту сгнило. Быстро сгнил и почти весь гигантский флот - строили наспех из сырой древесины, всё это делали ненавидящие эту каторгу и свой труд рабы…
Всё было насильно, даже веселье! Дворян загоняли на "ассамблеи" и заставляли напиваться до скотского состояния, иногда силой вливая водку в рот.
 
Наконец, четвертым последствием стал раскол внутри самого правящего класса. Пока новая знать гуляла на «ассамблеях» старое боярство, сосланное в деревни, копило злость. Указ о единонаследии разрушил вековые роды, создав армию озлобленных безземельных дворян, готовых служить любому, кто пообещает вернуть им старую вольницу.

Ночью в тверской усадьбе горели амбары. Приказчика нашли утром с проломленной головой. Мужики не кричали «Долой Петра»! - они просто резали тех, кто пришел забирать их сыновей в рекруты и последнюю скотину в уплату подушной подати.
Князь Андрей получил письмо о бунте спустя месяц, находясь в Адмиралтействе. Он прочитал сухие строки отчета, поморщился и начертал резолюцию: «Послать две роты драгун. Зачинщиков повесить, прочих бить кнутом и ссылать на каторгу в Рогервик».

Он не испытывал к ним ненависти. Нет. Для него они давно перестали быть людьми своего круга. Они стали ландшафтом. Ресурсом. Цифрой в ведомости Ревизион-коллегии . Между князем Вяземским и мужиком Иваном, чьи дети замерзали по дороге в Петербург с новым гербовым налогом на гробы, лежала пропасть глубже, чем та, что отделяла Московское царство от Российского. 
Пропасть, которую Петр наладил одним взмахом топора, прорубая окно в Европу, и которую его наследникам придется заливать русской кровью еще два столетия. И, похоже, - двумя столетиями не обойдется.

Глава 21

В полутемной, жарко натопленной «голландской» печью и обклеенной обоями горнице богатого московского дома Никифора Устюгова за дубовым столом сам хозяин - лопатой борода - купец гостиной сотни в длиннополом кафтане и племянник его Аким - человек нового времени, уже не раз побывавший в Петербурге, одетый по-немецки, - отдыхали после длительной бани.

- Слушай меня, Акимка, старого ворона, - тяжело вздохнул Никифор, потягивая чай из фарфорового блюдца. - Гляжу я на Москву нашу нынешнюю, а сердце кровью обливается. Что ж это деется? Город не узнать. По улицам иноземцы толпами шастают, как у себя в Немецкой слободе.

- Дядя, полно тебе, - поправил оплывшую свечу молодой купец. - То люди государевы, мастеровые да офицеры. Царь Петр Лексеич новую Россию строит, флот ему нужен, армия регулярная.

- Строит, - выдохнул хозяин. - Я про то и говорю. Толпы-то эти нахлынули не фузеи лить. Они за поживой нашей приплыли, авантюристы проклятые. Всякий сброд, что у себя в Европах долгов наделал или шею под топор подставил. Идут к нам, аки мухи на мед, потому как здесь дураков много, казна бездонная, а царь им верит более, чем своему роду-племени. Ты глянь, кто ныне при дворе сидит? Остерманы, Левенвольды, Брюсы… Аристократия наша родовитая онемечилась начисто. Бороды сбрили, в парики обрядились, шпорами звенят, по-русски через губу цедят. Своего русского человека они чураются, словно мы псы смердящие. В приказах сидели дьяки наши, деды их тут сидели, каждую тропинку знали. А теперь? Коллегии немецкие завели, где ни один писец указа понять не может, пока переводчик из Риги не явится!

- Наука, дядя! - пояснил племяш. - Без них бы мы во тьме сидели. Математику учат, навигацию…

- Какая наука?! В Академии вашей одни немцы промеж себя лаются да жалованье наше прожирают. Русский ум там разве что пробирки мыть поставили. А правят-то как! Раньше был Приказ Большой Казны, Поместный - все ясно. Теперь же нагородили такую махину, Сенаты, Юстиц-коллегии, Камер-коллегии… Громоздкий аппарат выстроили, чисто паутина. Бумага на бумаге, печать на печати. Пока твой челобитный до царя дойдет, ты трижды по миру пойдешь. Самим решать ничего нельзя! Раньше мир сходился, мужики сами свои дела рядили, когда пахать, когда торговать начинать. А ныне над каждым углом солдат с ружьем, над каждой копейкой фискал с чернильницей. Государство само за тебя решит, как тебе жить, какую шапку носить и в какой колокол звонить. Люд простой воли лишен, участия своего в быту лишили напрочь.

- Порядок, дядя. Без палки наш народ только пить горазд.

- Пить… - горько усмехнулся дядька, опустив голову. - Про питие-то самое страшное слово молвлю. Слыхал ли ты, племяш, что соль нынче продавать вольному человеку запрещено? И деготь, и мел, и рыбий жир вонючий - всё забрала казна! На откуп отдали, монополию ввели. Раньше я соли воз закупил, зиму торговал, прибыток имел. А теперь иди к компанейщику  царскому, кланяйся, покупай втридорога ту же соль, чтобы мне же ее и перепродать. Водку кабацкую тоже государству отдали. Народ спаивают намеренно, чтоб последнюю деньгу вытрясти! А налог на порты? Портовые сборы в Архангельске подскочили до небес. Хиреть начал. Теперь все прут в Питербурх, а там не развернуться. Довези товар до Кронштадта, да за еще огромную деньгу найми лодки для перевозки в столицу. Гниет все на рейде. Это зачем?

- Так ведь на флот те деньги идут, на заводы тульские, - поправил скатерть Аким.

- На заводы! - рявкнул купец. - Вот она, главная беда наша новая. Денежная реформа эта! Серебряные рубли старые извели, перечеканили. Весу в монете той новой меньше стало, пробы ниже, меди добавили. Деньги обесценились, цены взлетели выше Ивана Великого . А товары наши куда уходят? Мы лен тянем, пеньку смолим, лес валим, железо первосортное плавим. Корабли голландские приходят пустые, грузят наше сырье под завязку, платят гроши, а обратно везут зеркала, бархат гниющий, вина кислые да табак - втрое дороже!

- Выскочил из-за стола, широко заходил по комнате, скрипя сапогами. - Мы для них стали сырьевым придатком, Акимушка. Задворками Европы. Сами прялки делаем, а сукно покупаем немецкое. Сами руду роем, а пушки льем хуже шведских. Всю кровь из земли сосут иностранцы эти вместе с нашим государством, а сюда гонят лишь хлам заморский да своих прощелыг. Эх. Расея-матушка стала коровой дойной, которую чужие пастухи в свое стойло загоняют. Вот он, «парадиз» ваш петербургский - на костях наших построенный, чужой рукой ведомый.

Аким долго молчал, глядя на огонь свечи, заговорил: - Тяжел ты, дядя. Словно камни в воду бросаешь. Может и правда так. Только назад пути нет, вода схлынула.
- Потому и тяжко, что вижу - утекла вода та сквозь пальцы коллежские да иноземные. А на дне одна грязь осталась. Налей-ка лучше, Аким, хоть водки этой государственной, раз уж своей хлебнуть больше не по чину. Эх, Расея…

Глава 22

Мой венский дипломат и шпион Веселовский как в воду канул. Карл VI только разводил руками, утверждая, что посол не «удостаивал его чести» уже несколько месяцев.

В октябре 1717 года, сразу по возвращении из Европы, я поручил поиски царевича своим агентам: тайному советнику Пётру Толстому и капитану гвардии Александру Румянцеву - преданнейшим мне людям. По нахождении Алексея было велено передать, если не захочет добром возвращаться, то «мы за то его преслушание предадим его клятве отческой, також и церковной… и вооруженною рукою цесаря к выдаче его принудим».

Когда царевич был найден в неаполитанском замке Сант-Эльмо, решающую роль в согласии на возвращение сыграла подкупленная любовница Ефросинья. В свою очередь Толстой посулил Алексею получение разрешения на женитьбу на Ефросинье и проживание с ней в деревне.

Так угрозами, предательством и посулами царским агентам удалось добиться от Алексея согласия на возвращение в Россию, и 31 января 1718 года царевич уже был в Москве.

Пытошная палата Тайной канцелярии в Преображенском пропахла остывшей смолой, сырой кожей и железом. Я за тяжелым дубовым столом, низко склонившись над бумагами с землисто-серым лицом от бессонницы. Напротив, на простой деревянной лавке, - скорчившийся царевич в измятом камзоле, сбитом на бок кружевном жабо, в съехавшем в сторону парике, обнажившим потный прилизанный затылок, смотрел не на меня, а на пляшущий огонек свечи, словно надеялся найти там спасение.

- Читал? - мой голос прозвучал глухо, как удар кувалды по наковальне.           - Толкнул через стол стопку писем. - Писано твоей рукой?

Алексей вздрогнул, накрыл письма ладонью, но тут же отдернул руку, будто обжегся.
- Государь… То бредни бабьи. Ефросинья напугана была, когда ее брали в Неаполе, она себя выгораживает, меня топит…

- Бабьи бредни? - Я взял со стола другой свиток, скрепленный тяжелой красной печатью Габсбургов. - А это чье? Император Карл Шестой пишет тебе, «законному наследнику российского престола». Обещает полки свои. Деньги сулит. Гишпанское золото! Ты понимаешь, щенок, что ты писал императору Священной Римской империи? Ты призывал чужие армии на русскую землю!

- Отказал он мне, отказал! - взвизгнул царевич, отталкивая свиток. - Я искал лишь убежища! От твоего гнева искал! Кабы ты не грозил постричь меня и казнить мнимых моих друзей, я бы никуда не бежал!

- Убежища?! - Я рывком поднял на ноги за грудки, ударил лбом в нос, как когда-то делал в пиратской схватке, отшвырнул. - А швед? С Карлом Двенадцатым, который Москву жечь шел, ты о чем договаривался? Псков ему от-дать? Новгород? Говори, пока клещами калеными душу не вынули!

- Ничего я ему не обещал! - снова завизжал Алексей, давясь слезами и кровью. - То канцлер мой Кикин , он мутил! Я только слушал!

В этот миг дверь со скрипом отворилась. Вошел Ушаков, начальник Тайной канцелярии, а за ним двое солдат, державших под локти женщину. Ефросинья Федорова. Она сбросила конвоировские руки, оправила темное заграничное платье и смело шагнула к столу. Лицо ее осунулось, глаза запали, но спину она держала прямо. При виде любовника не опустила глаз, лишь пре-зрительно дернула уголком рта.

- Оставь его, государь, - сказала ровно. - Сам видишь: лжет во всем, аки пес побитый. Только скулит да других винит.
 
Царевич обернулся. На мгновение в его глазах вспыхнула животная ненависть, сменившаяся животным страхом. - Молчи, Фроша! Что они с тобой сделали?! Заставили?!

Ефросинья сделала еще один шаг. Теперь их разделял только стол. Солдаты напряглись, готовые броситься между ними.
 - Никто мне уст не зашивал, Алеша, - тихо, так, чтобы слышал только он, произнесла она. - Я перед Богом и людьми правду скажу. Помнишь Вену? Как ты плакал в гостинице, что батюшка флот строит, а тебя морскому делу учить не велит, стыдится? А потом протрезвел, сел и своим перышком вывел: мол, ежели император даст тридцать тысяч пехоты, мы с тобой на Москву пойдем, пока отец твой с турками или персами воюет. И Карла шведского людишек помнишь? Приходили они к тебе в Саксонии. Ты им чертеж Нарвы чертил, где пороховые погреба стоят. Золотые червонцы от них прятал в моем корсете, думал, я не знаю.

Алексей пятился назад, пока не уперся спиной в сырую стену. Губы его беззвучно шевелились.
- Неправда… - просипел он. - Ложь все… Мы токмо о мире говорили…
- Довольно, - я оборвал его. - Очная ставка. Говори, раб, куда письмо Карлу писано было? Кто вез?

- Кучер… венский кучер Иоганн… - выдавил Алексей, сползая по стене на пол. - Вся его недавняя дерзость испарилась, осталась лишь липкая, дрожащая трусливая слизь. - Я сам надписал: «В собственные руки Его Цесарского Величества»…
-Про шведа! - рявкнул я.

- Через резидента ихнего… в Ганновере… - слезы текли по небритым щекам царевича, смешиваясь с соплями и кровью. - Сказал им, что Псков открою, коли Карл пойдет на север, а не на Петербург… Они обещали признать меня царем, едва твои границы перейдут…

Алексей сидел на полу, закрыв голову руками и раскачиваясь. Рядом стояла Ефросинья. Она смотрела на своего бывшего покровителя без жалости, с каким-то страшным сухим спокойствием женщины, которая выжила среди волков и теперь сама готова перегрызть глотку любому.

Я пнул его. Остервенело. Раз-другой. - Поднимите, - приказал гвардейцам.
Царевича поставили на ноги. Он стоял, шатаясь, грязный, раздавленный, навсегда переставший быть цесаревичем.

- Ступай вон, Ефросинья. Жди решения. За правдивость твою смертию не умрешь.
Когда за ней закрылась тяжелая дверь, я подошел к «сыну» вплотную. Я больше не кричал. Я говорил размеренно, вбивая каждое слово гвоздем:
 - Ты предал Веру. Предал Отечество. Предал меня. А ради кого? Ради шлюхи, которая сейчас своими показаниями затянула петлю на твоей шее. Ты даже солгать достойно не смог, покуда баба носом в твои же чернила не ткнула.

Алексей вдруг тонко по щенячьи, заскулил и попытался поймать мою руку, чтобы поцеловать ее. - Прости, мин херц… Смилуйся… На Соловки… В монастырь… Хоть в самую черную дыру, только жить…

Я брезгливо оттолкнул его пальцы. - Жить? - переспросил я ледяным шепотом. - Нет. Ты сделал свой выбор в Вене, когда просил у Карла помощи. Ты хотел моей крови чужими руками. Теперь чужой крови захочешь ты. Взять!

Гвардейцы заломили презренному руки за спину. Он закричал страшно, сорванно, понимая, что пытка начнется не с дыбы. Она уже началась здесь, в этой комнате, под моим взглядом и насмешливым, изобличающим взглядом той, которую он считал своей главной защитой.

Через два дня, 26 июня 1718 года царевич умер, не выдержав пыток, а я выпустил медаль с изображением царской короны, парящей в воздухе и освещенной лучами солнца, пробивающимися сквозь тучи. Внизу помещалась надпись «Горизонт очистился».

Глава 23

- Тише, Еремей, не скрипи дверью. Заезжий подьячий с писцом опять по скиту ходят, в окна заглядывают. Указ  новый привезли, майский. Сам Феофан Прокопович, вице-президент Синода, расстарался.

Старец Онуфрий Керженецкий по прозвищу Орел - глава Керженских раскольничьих скитов: Шарпанского и Онуфриевского - энергичный человек с хорошими организаторскими способностями - послал с прибывшими своего помощника, а сам вкупе с иноком припрятывал бумаги.

- Прокопович? Тот, что «Духовный регламент»  писал? - уточнил инок. - Чего еще удумали? Мы и так двойной оклад платим, бороды бреем, когда они в лавку заходят, платья иноземные носим, лишь бы не трогали.

- Платим... В том и беда. По этому указу теперь мы не просто «раскольники», мы - вне церкви. Слушай: те, кто в «записные»  пошел, двойной налог в казну отдал, перепись прошел - их теперь крестить заново будут, если они к нам в старую веру вернуться вздумают. Как еретиков, через полное погружение! Монахов, которые к нам из их монастырей бегут, велено вновь постригать в наше иночество, будто их никонианское пострижение - пустой звук.

- Крестить заново? - изумился Еремей. - Спаси и сохрани, отче наш... Это что же выходит? Мой отец, царствие ему небесное, в 7197 году в Пустозерске за двуперстие на костре сгорел. Я всю жизнь двумя перстами крест держу, как отцы и деды. А они говорят - я теперь еретик, потому что грекам нынешним не подобен.

- А ты думал, они успокоятся? Им не деньги наши нужны, им души наши сжечь. Вон в Верхнем Подвинье епископ Питирим что творит. Он этих «записных» переписал, а теперь по лесам рыщет - ищет «незаписных». Кто от переписи укрылся - тех в кандалы и на каторгу. А которые в лесах сидят, общину держат - на тех солдаты с ружьями. В прошлом годе целую деревню в осаду взяли.

- Знаю я про то, - махнул рукой инок. - Брательник оттуда с Успения пришел, волосы седые, хотя сорока нет. Рассказывал: Питирим им кричал через стену, чтобы сдавались. Обещал, кто покорится - тех в их церкви пустит, не тронет. А как сдались мужики, он их тут же в речку загнал, никонианским попам перекрещивать отдал. А иконы наши древние, письма строгановского  велел в костер. Говорит: «Ваши доски - суть бесовское письмо, двуперстие - кукиш диавольский».

- Вот она, гордыня антихристова, - перекрестился Онуфрий. - Думаешь, зря архимандрит Питирим в «Пращице»  своей пишет, что мы с турками и жидами одной веры? Для них что двуперстие, что Арий  - всё едино. Помнишь, три года назад Питирим на Выговскую пустынь рать водил? Данилу Викулина, наставника нашего, в цепях в Петербург увезли. С тех пор от Выга вестей мало, Андрей Денисов, сказывают, хворает тяжко.

- Выг пока держится, леса там глухие. А нам, мирянам, куда податься? В степь, к некрасовцам?   Так царь Петр и туда донцов шлет. На Волге, на Иргизе и то уже их монастыри под сомнение берут. Вон в 7228 году казнили Александра Диякона только за то, что он их «Деяние на Мартина»  обличил, сказал, что бумагу ту бояре поддельную в Псалтырь вставили. За слово теперь казнят.

- Молчать надо, брат, - нахмурился старец. - Язык за зубами держать. У меня в сенях лестовка  лежит, так я ее в голбец  спрятал под половицу. Детей жалко. Указ гласит: детей у записных раскольников насильно крестить в их церквах. И учить нам их запрещают. Будут попы никонианские их малых в свою веру тянуть, грамоте по-новому учить.

- Детей не отдам. Уйду. Слышал, на Ветку в Литву народ потянулся. Там пока паны католики терпят, лишь бы мы на них работали. Здесь же жизни нет. Вчера на торгу купца нашего, что меха добывал, за бороду драгун оттаскал. «Плати, - кричит, - за бороду пошлину и крестись тремя перстами, не то в яме сгниешь».

- Плати, Еремей. Отдай эти копейки. Пусть подавятся. А персты... Персты мы в кармане держим сложенными, как деды учили. В церкви ихней стоим, на них смотрим, а сами про себя Исусову молитву старым чином читаем. Они думают, что победили, что мы, как бояре, в ихних париках и кафтанах ходим. А вера, она не в кафтане, она внутри. Пока мы дышим - и двуперстие живо. Только бы гонители наши перед смертью покаялись, не то тяжкий грех на душу берут, младенцев сих силой в свою ересь макая.

- И то верно, - согласился Еремей. - Спрячь лучину, спать пора. Завтра с рассветом на сплав идти, а у меня на душе неспокойно. Как подумаю, что сын мой Иванко завтра к их попу на исповедь пойдет...
- Ничего, Бог не выдаст. Главное, чтобы он про лестовку в голбце молчал. И ты молчи. В 7230 году болтун - на дыбе гость.

ЭПИЛОГ

Двадцать семь лет… Смешно. Старая Европа до сих пор шепчется по своим гнилым салонам: дескать, царя в Европе подменили. Лжепетр, пиратский плотник, голландец на московском троне. А вы присмотритесь. Разве настоящий царь, помазанный в Успенском соборе, смог бы так держать топор? Разве у Рюриковича могла быть такая хватка на канате, когда шторм рвет ванты в щепу? Разве боярский сын знает, как пахнет смола, порох и тухлая вода в трюме?

Я не самозванец. Я плотник, которому досталась сгнившая, трухлявая барка. И имя этой барке - Московия.
Я принял ее в девяносто восьмом. Помните, что я увидел, вернувшись из-за моря? Борода до пупа, ферязь  в соболях, в которой только в бане сидеть, а не работать. И спина, вечно согнутая в поклоне. Рабская спина. Вы думаете, я бороды рубил из голландской спеси? Нет. Борода - это идеальная упряжь для раба. За нее удобно хватать, тащить в пыточную, макать мордой в грязь. Я рубил не бороды. Я рубил этот ваш тысячелетний хомут.

Семьсот третий год. Нева - чухонское болото, комарье, гниль. А я строю здесь столицу. Вы, потомки, ходите по этим гранитным набережным, смотрите на шпили и думаете: сумасброд, утопил сто тысяч мужиков в трясине. А я смотрел на эти топи и видел сухой док. Я строил не город. Я строил окно. Не в Европу, черт бы с ней, с вашей куртуазной  Европой. Окно в будущее, куда можно было вышвырнуть вашу азиатскую спячку.

Вы пеняете мне на кровь. На стрельцов, на колодки, на дыбу. А вы пробовали править топором, когда вокруг только труха? Бояре, которые умеют только воровать вотчины и плести заговоры в теремах. Стрельцы, которые бунтуют от сытой лени. Духовенство, которое грамоте едва разумеет, а берется толковать мироздание. Чтобы из гнилого леса построить новый корабль, нужно выкинуть за борт гниль. И не важно, пищит она при этом о старине и святости или нет. Лес рубят - щепки летят. Я рубил этот лес.

А итог…?
Я построил империю. А вот государство… Государство я построил по образу и подобию своего топора. Жесткое, прямое, без единого лишнего завитка. Железо. Государство я вам оставил больное.

Я выжал из этой страны все. До капли. Я содрал с нее последнюю шкуру, чтобы обшить ею борта моего нового корабля. Я ввел подушную подать, от которой воют по деревням. Я брал у вдовы последнюю корову, чтобы купить для моей гвардии сукно в Англии. Я гнал людей, как скот, на рытье каналов. Мой Петербург стоит на костях, и, если вы, сукины дети, когда-нибудь об этом забудете - он утонет обратно в болоте в первую же весну.

Я дал вам флот, но не дал вольности. Я дал вам шпагу, но оставил кнут. Я выбил из вас рабскую бороду, но вбил в спину новый позвоночник из страха. Я сократил численность населения на двадцать процентов. Вы смотрите на меня не как на отца, а как на грозу. Вы работаете не из гордости за свое дело, а из-под палки. И когда я умру… а я чувствую, как эта тропическая лихорадка уже грызет мои кости, вы ведь первым делом побежите назад. В тень. В старые шубы. В привычное рабство, только теперь не под бородой, а под мундиром.
Я притащил вас за волосы в Европу, а вы так и остались Московией. Только в немецком платье.

 Я создал монстра. Бюрократию. Десять тысяч указов. Я заставил страну дышать по свистку. И теперь, когда меня не станет, этот механизм без царя на троне встанет. Или его захватит свора моих же выкормышей, этих новых бояр с немецкими фамилиями, которые разворуют всё, что я не успел приколотить гвоздями.

Я дал вам силу. Но я не дал вам свободы. Я научил вас бояться царя больше, чем Бога.

А окно… Окно я прорубил. Только не забудьте, кто именно в него к вам влез.
Вы будете меня проклинать. Будете называть антихристом, сыноубийцей, пьяницей. Ну и черт с вами. Я свое дело сделал. Я вам море оставил. А за-хлебнетесь вы в нем или поплывете - это уже не моя вахта.
 
Кончено. Несите водки. Плотнику после смены положено.