Опять минька

ОПЯТЬ МИНЬКА.

Праздник какой-то был — Минька и выпил маленько самогонки. Сразу на душе будто рай настал, тепло, весело, да только разгорячился он сверх меры. Накинул быстренько старенькую фуфайку, а сверху — потрёпанный халат, будто собирался не за соломой идти, а на деревенский маскарад. Вышел во двор, а там уж смеркаться стало, мороз крепчал, и снежок так звонко хрустел под ногами, будто кто-то невидимый рассыпал по двору горсти стеклянных бусин.

Взял с собой толстую верёвку — на всякий случай, вдруг солома сама в вязанку не сложится — и пошёл в поле к колхозному омёту. Свою-то солому жалко, а колхозная, думал, всё одно пропадёт. Высокий, эдакий здоровенный мужик, сажень в плечах, ноги — как ухваты, идёт, сгибается, словно партизан в разведке. Да только партизан, поди, так не ворчит.

Снег после мороза схватился твёрдым настилом, как укатанная дорога, а местами проваливался по колено — будто сама земля подшучивала над Минькой: «Ну-ка, попробуй пройди!». Под его тяжёлым весом снег хрустел и трещал, будто возмущался: «И куда ты такой большой прешь?». Минька тихонечко ругался — и в мать, и в душу, и даже в сторону мороза, будто тот лично ему под ноги лёд подкладывал.

— Против души иду, и всё от жадности, — вздыхал он, оправдываясь перед собственной совестью, которая хоть и притихла от самогонки, но всё же изредка покряхтывала где-то внутри. — Бог простит, не для себя, для скотины. В колхозе всё одно пропадёт…

За омётом послышался шорох, и тень метнулась, будто мышь решила сыграть в прятки с целым полем. Минька насторожился, присел, как маленький, в ожидании, будто вот-вот из-за угла выскочит не мышь, а сам леший с приглашением на ночные пляски.

— Мыши, поди, али птицы… Али сосед следит за мной? Он не человек, а собака! — бурчал Минька, наклоняясь к соломе и хватая её своими ручищами, что и правда были как грабли — только крепче.

Он накладывал охапку за охапкой, приговаривая:

— В колхозе не убудет! — и напрягал слух, прикладывая ладонь к уху, будто так лучше слышно, как совесть шепчет: «А ну-ка, признайся, Минька, не жадность ли тут главная?».

Опять шорох. Минька осторожно обошёл омёт, осмотрелся — никого.

— Чудится, что ли? Или поле нынче заговорило? — пробормотал он, почесав затылок под шапкой, которая сползла на глаза и теперь сидела так, будто Минька решил прикинуться медведем.

Насилу взвалил вязанку на спину и крякнул так, что даже мороз, казалось, вздрогнул.

— Какая тяжесть-то! Не допру! — простонал он, медленно шагая и передвигая тяжёлые ноги. Сильно потел, пар валил от него, как от лошади после бешеной скачки, а дышал так тяжело, будто тащил не солому, а всю деревенскую кузницу.

— Батюшки, не умереть бы с вязанкой! — с отчаяньем проговорил он, и в сморщенных глазах сверкнула слезинка — то ли от ветра, то ли от жалости к себе.

— Не вмоготу, как перед Господом Богом говорю, — промолвил он, вытирая пот с лица и оглядываясь, не следит ли кто сзади. Потом ругнул себя громко:

— Робинзон, ети его мать!

Обессиленный, упал на корточки и, увидев отблески, мерцающие на снегу при лунном свете, подумал, что его уже ищут с фонариками.

— Ну, попался, хлюст! — подумал он, лапая рукой за сердце, которое колотилось, как молот на наковальне, будто решило выбить из груди всю вину разом.

Не пришёл, а приполз он во двор и с руганью бросил вязанку. Ноги тряслись, будто сами хотели убежать от стыда, а из вязанки возьми и выскочи мужичок низенький — да как завизжит, будто его не из соломы вытряхнули, а из самого страшного сна, и побежал, мелькая сапогами, как две чёрные мышки.

Минька сперва испугался, подумал: «Чёрт заигрался!», а потом только признал Таракана, деревенского чудака, который вечно попадал в истории, будто специально их искал. Схватил палку, замахнулся, да промахнулся — то ли рука дрогнула, то ли палка сама не захотела попадать.

— Убью! — кричал он, угрожая большущим кулаком, будто кулак этот был главным аргументом в споре с судьбой. — Паразит проклятый, обалдуй! То-то тяжело было тащить, аж грудь заломило! Схвати я его за руку — убил бы!

Он снял шапку, почесал вспотевшую голову, будто надеялся там найти хоть крупицу здравого смысла. Старуха выбежала из дому и крестилась от страху, будто увидела не Миньку с соломой, а самого антихриста в халате.

— Что случилось, Миша? — крикнула она, глядя на него так, будто он только что притащил домой не солому, а целую метель.

А он стоит в долгополом халате, без шапки, взъерошенный, и бормочет себе под нос:

— Всё по простоте хотел, а получилось вона как…

Потом вздохнул, посмотрел на вязанку, на убегающего Таракана, на старуху, которая всё ещё крестилась, и тихо сказал:

— Грех-то на душу взял… Трезвый бы не пошёл за этой чёртовой соломой. Теперь ославит на всю деревню, позор-то какой… Чтоб ему пусто было!

И правда, слушок прокатился по деревне, и смеху-то было — будто целую комедию сыграли, да ещё и на бис.

— Битый небитого волок на горбу в вязанке соломы! — перешёптывались бабы у колодца, прикрывая рты ладошками, а мужики только хмыкали да покачивали головами, будто это была самая лучшая деревенская байка за последние сто лет.

А Минька потом ещё долго вздыхал, когда кто-нибудь в шутку спрашивал: «Ну что, Миша, опять за соломой?», и только махал рукой:

— Да ну вас, шутники… Лучше я своей соломы дам, хоть и жалко. Зато спокойно будет.