Язык до Киева довёл?

Когда язык становится оружием: чего Узбекистану стоит опасаться в российской «мягкой силе»

Статья посла Российской Федерации в Узбекистане Алексея Ерхова о русском языке заканчивается фразой: «язык — это оружие». Можно, конечно, отнестись к этому как к красивой метафоре. Можно увидеть в ней всего лишь дипломатическую фигуру речи. Но в нынешних условиях подобные метафоры уже не выглядят безобидными. Особенно если они звучат из уст представителя государства, которое на протяжении последних лет само превратило язык, историю, культуру и защиту русскоязычных в инструменты своей внешней политики.
Именно поэтому к словам об «оружии» стоит отнестись не как к литературной красивости, а как к политическому сигналу. Русский язык действительно является частью повседневной жизни Узбекистана. На нем разговаривают миллионы людей, на нем читают книги, получают образование, ведут бизнес, смотрят фильмы и общаются между собой. В этом нет ничего плохого и ничего, что требовало бы оправданий. Русский язык — часть исторического и культурного наследия миллионов узбекистанцев. Но одно дело — язык, которым человек свободно пользуется по собственному выбору, и совсем другое — язык как инструмент политического влияния другого государства.

Вот эту границу Узбекистану необходимо видеть особенно отчетливо. Москва последовательно демонстрирует, что рассматривает русский язык не только как культурное достояние, но и как инструмент влияния за пределами собственных границ. В российской официальной риторике продвижение русского языка напрямую связывается с информационной борьбой и противостоянием на постсоветском пространстве. Российские представители сами называют русский язык и культуру частью «передовой» информационной войны. Поэтому настораживает не существование русского языка в Узбекистане, а попытка представить его присутствие как нечто большее — как политическую связь, которая будто бы должна автоматически вести к особым отношениям с Москвой.
А дальше возникает гораздо более опасный вопрос: где заканчивается культурное влияние и начинается политическое вмешательство? История последних лет дает на него вполне конкретный ответ. До начала полномасштабной войны России против Украины тоже говорилось о необходимости защищать русскоязычных, о нарушении языковых прав, о «русском мире» и историческом единстве. Затем риторика стала частью обоснования российского вмешательства. Сегодня мы знаем, насколько дорого может стоить превращение языкового вопроса в вопрос безопасности и государственного суверенитета.

Поэтому Узбекистану не стоит успокаивать себя мыслью, что с ним такого никогда не произойдет. Именно так обычно и начинается опасная иллюзия безопасности: сначала общество убеждают, что речь идет исключительно о культуре, затем — что речь идет о защите соотечественников и носителей языка, потом появляется тезис о «естественном» праве определенной страны заботиться о тех, кто говорит на ее языке. А дальше уже недалеко до рассуждений о том, что где-то «русских обижают», что государство якобы не способно их защитить, а потому Москва имеет право вмешаться.
Это не означает, что завтра в Ташкенте появятся российские танки. Но именно поэтому и нужно смотреть не только на танки. Гораздо раньше появляется другая инфраструктура влияния: телевидение, социальные сети, образование, университеты, культурные центры, информационные ресурсы, экспертные сообщества, бизнес-связи и огромный пласт людей, которые постепенно начинают воспринимать политическую картину мира через российскую оптику.

Экономические связи здесь играют далеко не последнюю роль. Российско-узбекский товарооборот действительно растет: по данным, озвученным самим российским посольством, по итогам 2025 года он превысил 13 млрд долларов, а Москва и Ташкент ставят целью довести его к 2030 году до 30 млрд. В Узбекистане работают филиалы российских вузов, сотни молодых людей получают образование в России. Все это создает плотную сеть человеческих, образовательных и экономических связей.
Но экономическое сотрудничество само по себе не является угрозой. Торговать с Россией, учиться в российских университетах, говорить по-русски или иметь родственников в России — совершенно нормальные вещи. Опасность начинается тогда, когда экономическая зависимость превращается в политическую лояльность, а культурная близость — в представление о том, что Москва имеет какое-то особое право определять будущее Узбекистана.

И вот здесь проблема гораздо серьезнее, чем кажется. В социальных сетях можно регулярно встретить ностальгический образ Советского Союза как пространства порядка, справедливости, стабильности и всеобщего благополучия. В этой картине прошлого СССР предстает почти потерянным раем, а современная Россия — его продолжением. Украине при этом отводится роль неблагодарной республики, которая якобы сама виновата в собственной трагедии, потому что не захотела оставаться в российской орбите.
Особенно тревожно, что подобные взгляды распространяются не только среди части русскоязычной аудитории. Их начинают воспринимать и некоторые узбекистанцы.
Объяснения этому вполне понятны. Для кого-то Россия — место работы и заработка. Для кого-то — крупнейший торговый партнер. Для кого-то русский язык остается языком образования и профессиональной мобильности. Для кого-то советское прошлое связано с детством и молодостью. Кто-то смотрит российское телевидение и российские интернет-каналы просто потому, что они доступны и привычны.

Но привычка — еще не истина. И особенно опасно, когда экономическая или культурная связь начинает порождать политическую иллюзию: будто Россия способна принести Узбекистану порядок, справиться с коррупцией, обеспечить справедливость и вообще «навести здесь порядок».
Прежде чем верить в эту сказку, неплохо посмотреть на саму Россию. Российская пропаганда любит говорить о мощи государства, промышленности, армии и исторической величине. Гораздо реже она предлагает посмотреть на состояние элементарной коммунальной инфраструктуры. Между тем официальная российская статистика показывает, что в 2024 году водопроводом было оборудовано около 89% площади жилищного фонда страны, канализацией — около 86%. В сельской местности ситуация значительно хуже: соответствующие показатели составляли около 73% и 67%. Иными словами, даже по официальным данным, значительная часть сельского жилищного фонда не имеет базовых коммунальных удобств.
Есть и другая цифра, о которой гораздо реже говорят в телевизионных студиях. На конец 2024 года объем аварийного жилья в России оценивался примерно в 23,8 млн квадратных метров — около 0,6% всего жилого фонда. При этом, согласно оценкам Института народнохозяйственного прогнозирования РАН, за предыдущие пять лет накопленный объем аварийного жилья вырос примерно на 21%, несмотря на программы расселения.

Да, российские власти действительно расселяют людей из аварийных домов. По данным Фонда развития территорий, с 2019 года было переселено более 760 тысяч человек из более чем 12,8 млн квадратных метров аварийного жилья. Но сам факт существования многомиллионного аварийного фонда показывает масштаб проблемы.
И возникает совершенно простой вопрос: если государство не смогло в полной мере решить проблему канализации, водопровода и аварийного жилья у себя, почему кто-то должен считать его естественным источником «порядка и благополучия» для другой страны?
Это не аргумент против русского народа и не аргумент против русского языка. Это аргумент против политического мифа. Узбекистану вообще не нужен внешний спаситель. Особенно тот, который сначала предлагает дружбу, затем — особые отношения, потом начинает объяснять, каким должно быть историческое сознание соседней страны, а в конце объявляет защиту определенной группы населения своей заботой.
Узбекистан имеет собственное государство, собственную историю, собственную культуру и собственное право определять, каким будет его будущее. Русский язык может оставаться важным языком общения, образования и бизнеса. Российские компании могут инвестировать в Узбекистан. Российские университеты могут работать в стране. Узбекистанцы могут ездить в Россию на работу и учебу. Все это возможно без политической зависимости от Москвы.

Более того, именно самостоятельный Узбекистан способен выстраивать нормальные отношения с Россией — без русофобии, но и без русофилии; без искусственного вытеснения русского языка, но и без превращения его в политический символ принадлежности к чужой геополитической сфере.
В этом и заключается принципиальная разница между уважением к языку и политизацией языка. Когда русский язык остается языком человека — это культура. Когда русский язык становится аргументом государства в отношениях с соседней страной — это уже политика. Когда под защитой русского языка начинают понимать особые политические права Москвы за пределами России — это уже геополитика.
А когда геополитика начинает оправдывать вмешательство во внутренние дела другого государства защитой русскоязычных, мы оказываемся в совершенно другой реальности.
Именно поэтому фраза «язык — это оружие» должна настораживать. Не потому, что русский язык является оружием сам по себе. Он им не является. Оружием его делает государственная политика, которая сознательно превращает культуру в инструмент влияния. Слово может объединять людей, а может создавать политическую зависимость. История показывает, что между этими двумя функциями существует огромная разница.
Узбекистану особенно важно помнить об этом сейчас, когда российское присутствие в стране расширяется одновременно по нескольким направлениям — от торговли и инвестиций до образования, миграции и информационного пространства. Чем плотнее становятся связи, тем важнее способность государства сохранять собственное политическое пространство.

Потому что оружие действительно не всегда начинается с оружия. Иногда сначала появляется исторический миф. Затем — разговор о «своих» людях. Потом — утверждение, что их права якобы нарушаются. Затем возникает требование особого отношения. А после этого кто-нибудь обязательно задает вопрос, почему Москва вообще должна оставаться в стороне.
Именно поэтому Узбекистану не следует ждать момента, когда слова превратятся в снаряды. Гораздо разумнее внимательно относиться к тем моментам, когда язык начинают превращать в инструмент политического давления.
Русский язык Узбекистану не угрожает. Угрожать может только тот, кто однажды решит, что право говорить на русском языке дает ему право говорить от имени Узбекистана, определять его интересы и, тем более, вмешиваться в его внутренние дела.
История Украины показала, насколько быстро подобная логика способна пройти путь от слов к войне. Узбекистану вовсе не обязательно проходить тот же путь, чтобы понять его последствия.