НИИЫ леснетики

С утра мне опять принесли приказ «возобновить работы по заповеднику».
Я знала, что там, ещё до того, как взяла его в руки.
Каждый год одно и то же: в срок до такого-то числа поднять все материалы по заповеднику, найти схемы учётных площадок, подготовить план работ на текущий год...
Я даже не стала читать до конца. Этот ритуал я знала наизусть, и он мне до смерти надоел.
Мы работали в этом заповеднике лет десять назад. Закладывали сто учётных площадок пять на пять метров, на каждой зарисовывали стволы, проекции крон, точковали подрост, описывали жизненное состояние дубков, мерили освещённость люксметром. Работа была большая, месяца на два. Потом всё это легло в папки, таблицы и черновики статей, которые так никуда и не ушли.
С тех пор каждую зиму директор вдруг вспоминал про заповедник. Вызывал меня, загорался, начинал говорить горячо и вдохновенно:
— Вот бы поднять наши старые материалы… Съездить… Найти те же площадки… Посмотреть, что изменилось за эти годы! Динамика естественного возобновления дуба черешчатого под пологом порослевых дубрав! Это же монография может получиться!
Он начисто забывал, что уже говорил это в прошлом году. И в позапрошлом. И ещё раньше. Мне не хотелось отнимать у него эту радость внезапного научного озарения. Я кивала, делала заинтересованное лицо. Иногда сомневалась, найдём ли мы свои колышки спустя столько лет… Он уверенно говорил, что найдём. Память, дескать, у него превосходная, он помнит это место с точностью до метра. Я знала, что не найдём. Ни разу ещё не находили. Но молчала.

Чаще всего его энтузиазм сам сходил на нет за неделю.
Обычно именно неделю директор давал мне на подготовку: найти наши старые записи, ведомости.
— Может, даже схемы площадок сохранились? — с надеждой спрашивал он. — Поищи. Помнишь, мы на миллиметровке рисовали, где что растёт. Это бесценные материалы! И таблицы. Посмотри на старых флешках, может, дома что-то осталось, вдруг найдёшь.
Мне не надо было их искать, я их не теряла.
Всё уже много лет лежало в одной папке. И в электронном виде, и в бумажном. Миллиметровки, ведомости, заготовки статей. Я даже несколько раз носила ему эти заготовки на вычитку. Он обещал почитать, откладывал и забывал. До следующего февраля, когда снова вызывал меня со словами:
— Вот бы возобновить нашу работу по заповеднику!..

Обычно, когда неделю спустя я приходила к нему с папкой, он пролистывал её с искренним восхищением:
— Молодец, Комарова! Всё нашла!
Откладывал:
— Надо будет созвониться с заповедником, договориться, что мы в этом году у них поработаем.
И этим дело заканчивалось.
Начинался полевой сезон, посадки, прививки, госзадание, внебюджетка, командировки, и про заповедник все благополучно забывали до следующей зимы.
Хотя пару раз мы всё-таки доезжали до места.
Один раз нас не пустили — особый охранный режим, а мы почему-то не согласовали свой приезд, хотя директор обещал, что договорится.
В другой раз пустили, но пробную площадь мы не нашли. Ходили кругами, искали колышки. Вероятно, они за эти годы сгнили. Край пробы был помечен каким-то металлическим тросом, но мы не нашли и его. Может, кто-то уволок на металлолом. Никто особенно не расстроился. Бывает.
Больше не приезжали.
Помимо материалов директор обычно ещё спрашивал про люксметр. Есть ли он у нас, чем мы мерили освещённость в прошлый раз.
Я отвечала одно и то же: своего нет, одалживали в лестехе. Он говорил: «Надо купить». И просил меня поискать не простой люксметр, а что-нибудь посерьёзнее — переносную метеостанцию, соляриметр, пиргелиометр, чтоб мерить не только текущую освещённость, но и суммарную солнечную радиацию на квадратный метр…
Я находила нужные приборы стоимостью по десять миллионов. Директор пугался этих цифр.
С финансированием у нас всегда было туго. Главбух, когда кто-то приходил просить средства на инструменты или реактивы, всегда отвечал одно и то же:
— Финансирования в первом полугодии не будет, во втором — маловероятно, в следующем году — неизвестно. Но! Всё может измениться в любой момент!
На том и держались. Всем хотелось дождаться этого момента.
Примерно так же дела обстояли и с зарплатой. Её платили, но не всегда, не в полном объёме и не сразу. Каждый раз в преддверии зарплаты у кабинета главбуха начинались прения:
— Зарплата за июнь будет?
— Будет, но не всем! Постараемся молодым в первую очередь выдать.
— А я же молодой, да?
— Нет, ты нет!
— Ну, почему?!
— Да ты посмотри на себя! Какой ты молодой?!
После чего разговор о деньгах плавно перетекал в спор о том, что есть молодость…

Обычно, повздыхав над приборами, как всё дорого, директор просил меня поискать что попроще. Я находила простой маленький люксметр за две тысячи. Однажды мы его даже купили, но так и не распаковали, сразу убрали в шкаф в лесопарке. На вопрос, есть ли у нас люксметр, я с тех пор отвечала «да». Остальное не изменилось.

И вот снова.
Я вздохнула, открыла нижний ящик и достала толстую папку «Заповедник (опять)».
Чего там только не было. Полевые записи, схемы площадок, ведомости, распечатки. И между ними — лист, где моим почерком было написано: «Прошу уволить меня по собственному желанию. Насовсем. И чтоб больше никогда!»
Кажется, в тот год меня особенно всё достало.
Я добавила в папку приказ этого года и убрала её обратно.
Скажу через недельку, что всё нашла, пусть порадуется.
Ника, соседка по кабинету, спросила, не отрываясь от экрана:
— По заповеднику опять?
— Опять.
Она кивнула с видом человека, который услышал, что зимой опять снег. Уточнять ничего не стала.

***

У нас в НИИЫ леснетики уже давно никто ничему не удивлялся.
Да, именно «НИИЫ». Опечатка при регистрации юр. лица, которую много лет не могут исправить. Бывает. Это, собственно, наш девиз — «бывает»…
Время здесь остановилось ещё в прошлом веке. Средний возраст сотрудников — семьдесят с хвостиком. Не максимальный, а именно средний. Молодых — раз, два и обчёлся, остальные — ветераны, работающие в НИИЫ со дня основания.
По сравнению с ними я работала здесь не так долго.
Институт находился в Воронеже и занимался лесной генетикой. Я считалась научным сотрудником, но на деле была универсальным солдатом. Делала всё: правила тексты, заполняла таблицы, оформляла отчёты, переводила аннотации, ездила на полевые работы, замеряла растения, писала статьи… И вообще бралась за всё, за что «больше некому».
Старички меня любили. Мне казалось, что они видят во мне абсолютно чистый мозг, не замутнённый глубокими знаниями по их темам. Старшее поколение любило рассказывать о работе, хвастаться, вспоминать прошлое. А кому? Друг другу не получалось — это всегда вытекало в споры, критику и несогласие по каждому пункту. У всех за плечами было по полвека накопленных обид. Дома, наверное, родные отмахивались: «Дедушка, отстань!». А я и отмахнуться не могла, и мало что знала об их работе — идеальный слушатель.
Я умела не перебивать и кивать в нужных местах. Они думали, что я вникала. Чаще всего я в это время думала о своём: успею ли до дождя в магазин, почему у нас опять не вынесли мусор или как их тема звучала бы по-английски... Одной из должностей, которые я совмещала, была должность переводчика, и я часто развлекалась тем, что переводила в уме то, что слышала. Это хобби помогало скрасить любое занудное совещание. Если в речах старичков мелькали незнакомые или труднопереводимые слова, мои глаза вспыхивали искренним интересом. Им это нравилось.
Многие мечтали, что я пойду в аспирантуру и буду продолжать их дело, каждый возлагал свои надежды.
Если летом их ещё отвлекала текущая работа: полевые исследования, посадка, прополка, то зимой, как сейчас, когда жизнь в институте замирала, они развлекались, ловя меня то в коридоре, то в столовой, то в приёмной, брали за рукав и посвящали в детали своей работы.
Один на днях подошел на остановке, сказал что-то про погоду, что когда температура так скачет, то скоро будет холодно, потому что в отношении любого признака широкая амплитуда изменения означает низкое среднее значение этого признака. Потом перешёл к изменчивости признаков у древесных пород, потом — к корреляциям, потом — к вариационным рядам… Рассказ затянулся на полчаса. Я не могла уехать, неудобно было его прерывать. Он тоже не замечал автобусов, пока всё не рассказал.
Другая бабуля пришла вчера под конец рабочего дня с докладом, над которым она работала последний месяц, села и стала мне его читать. Подробно, строчка за строчкой, с комментариями, объясняя, какая цифра откуда взялась. Периодически спрашивая:
— Вам понятно?
— Да.
— Ну, слава богу, главное, чтобы вам было понятно!
Рабочий день закончился, все разошлись, мы остались одни во всём институте, а она всё читала и читала. Зачем — оставалось загадкой. Я не спрашивала, у нас в НИИЫ леснетики не принято было удивляться. Может, она приняла меня за кого-то другого, а может, ей нравилось, как я слушаю. А может, вербовала, чтобы я заинтересовалась и пошла к ней в помощники.
И сегодня тоже, едва я убрала приказ по заповеднику в папку, заглянул один из пожилых сотрудников и пожаловался, что его товарищ-конкурент взял аспирантку с диссертацией на тему «Выращивание ореха грецкого в северных регионах РФ». Ему было обидно: эта тема изначально была его. Но он утешающе подмигнул мне:
— Ничего, а мы с тобой возьмем «Выращивание ореха грецкого в южных регионах РФ»!
Я на тот момент ещё не до конца проснулась и бестактно ляпнула:
— Для чего возьмём?
— Для диссертации.
— Так у нас же никто не пишет диссертацию?! — удивилась я.
Дедуля обиженно засопел и ушёл.
Спустя час заглянул ещё один со словами, что он внёс меня в список исполнителей. Я находила для него в интернете лесные планы разных регионов. Мол, пригодится, когда я буду оформлять соискательство на научную степень.
Из года в год все говорили о моей диссертации как о чём-то неизбежном.
Я её не писала. Даже не собиралась. И вообще глубоко погружаться в науку не собиралась.
Возможно, именно поэтому я смотрела на их труды относительно свежим взглядом редактора и замечала в отчётах ошибки и нестыковки. Там, где они видели суть, а я видела слова и буквы. Видела, что предложение, например, не согласовано. Что нет сказуемого — просто забыли. Что табличка в презентации будет нечитаемой: нагромождение цифр или слишком мелкий шрифт. «Слишком много текста на один слайд, давайте разобьём на два и разбавим фотографиями». «В этой табличке нет единиц измерения, надо добавить». «В статье не указана ошибка среднего, редактор завернёт». Они восхищались моей внимательностью.
В общем, я была удобным человеком для нашего НИИЫ.
Сам институт при этом жил своей медленной, слегка заторможенной жизнью. В коридорах пахло пылью и старыми бумагами. Были и компьютеры, хотя старожилы относились к ним с недоверием. Зато бумажных отчётов было — как грязи, каждый шкаф был забит ими под завязку, и когда кто-то открывал дверцы, оттуда сыпалась мелкая желтоватая труха.
Институт смотрел на сотрудников с высоты своих этажей, лет и невыброшенных папок. Ему было всё равно, кто роется в его недрах. Он давно перестал различать их лица.
За окном ещё лежал снег. Грязный, тяжёлый, с проплешинами. Близился март, но до настоящего полевого сезона оставалось ещё несколько недель.
Или так нам казалось.

***

Два дня спустя неожиданно для всех начальство объявило: «Сезон начался!» и велело высаживать ёлки.
На улице было минус пять, накануне мела метель, но сказали «весна», значит, весна. У нас как директору вожжа под хвост попадала — так и весна.
В этот день в лесопарк привезли школьников на экскурсию, и директор решил, что просто бродить меж сугробов скучно, давайте-ка мы с ними что-нибудь посадим.
Валерия Федотовна, начальница лесопаркового участка, работала у нас давно и тоже привыкла не спорить. Молча нашла для них две ёлочки в горшочках. Ребята из лесопарка заранее разрыли эти горшки, перенесли в помещение, отогрели. В честь праздника весны директор собственноручно взялся их празднично сажать. На камеру, под восторги детей они чем-то долбили лёд, что-то сверлили... Не знаю, дошли ли в итоге до земли или так — лунку в сугробе сделали и воткнули. Никто ничего не сказал: директор — кандидат наук, доцент, физиолог, ему видней. Дети сфотографировались в сугробе с новопосаженными ёлочками и разошлись. Лесопарковские ребята заботливо выкопали деревца обратно, поставили в горшки, где они росли до этого, и отнесли на прежнее место. Ребята любили растения и не любили бессмысленно их убивать.
— В апреле воткнём, куда надо, если не забудем, — пообещали они.

***

Фамилия директора была Кощеев, и она ему очень шла, он был вечным, как само здание института.
Кощеев любил себя сильно и публично. По всему институту висели его портреты в золотых рамках. В директорском кабинете тоже был целый иконостас: благодарности, фотографии, где он жмёт руки важным людям, грамоты — все, накопленные за жизнь, начиная от «за лучшую поделку третьекласснику Аркадию К.» до «лучшему предпринимателю», последнюю он изготовил сам на цветном принтере.

***

Помимо себя он любил дисциплину.
Однажды Кощеев решил, что сотрудники слишком расслабились, и ввёл журнал учёта рабочего времени. Обычный бумажный журнал, технологии типа турникетов и электронных пропусков до нас ещё не дошли. Мы должны были проставлять время от руки, сами записываться, кто во сколько пришёл, кто во сколько ушёл.
Идея была, на мой взгляд, слегка недодумана. В основном потому, что писать про себя, что опоздал, дураков не было. Забавно было читать: до восьми люди шли по одному, «7:50», «7:52», «7:55»… а в восемь начиналось столпотворение, 40 строчек в журнале — «8:00», «8:00», «8:00»... И так каждый день. На недоверчивые вопросы все пожимали плечами. Мы друг друга ждём на порожках, вместе заходим. Приехали на одном автобусе.
Пару раз какая-то совестливая сволочь выводила твёрдой рукой «8:10» (опоздал, мол, виноват), но ниже не менее твёрдой рукой коллег писалось «7:50» (ничего не знаю, я считаю, восьми ещё нет) и ниже опять «7:52», «7:55», «7:55», «8:00», «8:00», «8:00»... Один какой-то чудик время перепутал, часы, вероятно, спешат, все остальные, и до, и после, все пришли вовремя.
Но точное время — ещё полбеды. Смешнее было то, что весной я рабочие дни проводила в лесопарке, а заезжать отмечаться приходилось в здание института. Утром я туда заезжала, расписывалась, садилась на велосипед и уезжала. Куда я уезжала, никто не знал. По официальной версии — в лесопарк, но никто точно не знал. Может быть, домой.
Лесопарковские ребята с работы не уходили вовсе, они в лесопарке жили. Днём обычная работа, ночью работа сторожа, они все были устроены ещё и сторожами, ночь через две. Дом у одного из них был где-то в области за тридевять земель, у другого на другом конце города, пилить далеко, да и зачем? Всегда так было, все знали. В лесопарке все условия, тёплый дом, ванна, кухня, телевизор, кровати. Во сколько им отмечаться, тоже никто сказать не мог. «Я не расписывался, поскольку с работы не уходил».
«А мне так можно? — думала я. — Я тоже в этом отделе. Сказать, мол, решила во избежание пересыхания-отмирания-загнивания посадочного материала жить здесь. Собой регулировать температурный режим, на своей шкуре, не могу себе позволить отлучиться!»
А ещё я часто проводила в лесопарке выходные. Поливала посадки, проверяла прививки. Всю весну каждый день хоть на полчаса-час, но приезжала.
В выходные велели не отмечаться.
И в отпуске, когда на бумаге, а реально на работе — тоже. Никто не хотел плюсовать рабочее время, только вычитать.
Недели две журнал держался. Потом с ним стали твориться разные странности.
Сначала там стали замечать фамилии давно уволившихся сотрудников. Некоторых из них я даже вспомнить не могла, наверное, они ушли ещё до моего прихода. Многих не было в живых. «Негробов» было написано чьей-то торопливой рукой. Негробов ушёл ещё до моего рождения. «Калуцкий» — надпись карандашом, хотя на раскрытом журнале лежала только ручка. Калуцкий был основателем лесопарка, я знала его по старым выцветшим фото. Одна бабулька как-то раз увидела фамилию покойного мужа и утверждала, что и почерк его.
Многие записывались, что пришли, но не записывались, что ушли. Шли мимо вахты в мыслях о работе, забывая отмечаться. В итоге по бумагам выходило, что в институт изо дня в день приходит и навсегда остаётся масса людей.
А спустя ещё пару недель журнал отпал как идея. Как отпадает усохшая почка, как отпадают неприжившиеся прививки. В нём перестали расписываться.
Сначала перестали расписываться лесопарковские ребята. Им надо было специально идти в здание института только ради этого, и они плюнули первыми. Потом плюнули люди вроде меня, которые по работе могли быть и в институте, и в лесопарке. Мало ли, может, сегодня я там? Бросила отмечаться, санкций не последовало. Другие потихоньку откололись — тоже. К концу месяца осталась горстка самых прилежных, человек пять. Ещё с неделю журнал просуществовал по инерции, потом иссяк. Душа не может долго противиться уму. И его убрали. Не прижился.

***

После неудачи с журналом с месяц промаявшись — куда направить избыток творческой энергии — Кощеев придумал ящик для доносов. Настоящий почтовый ящик в коридоре с надписью: «Для анонимных донесений лично директору института Кощееву А.Н.»
Он провисел полгода. За это время туда кинули три анонимки:
«На втором этаже дует из окон».
«Кто-то опять съел мой бутерброд!»
и одна с текстом «Кощеев, ты козёл».
Ящик сняли.
Об этом нам рассказала уборщица, которая эти письма вынимала и относила в приёмную.
— Обиделся, — резюмировала она. — Сказал: «Не доросли. Коллектив не готов к горизонтальному диалогу с руководством».

***

Ещё он любил получать от подчинённых ежедневные отчёты по помещениям под условным названием «кошек нет».
Традиция этих отчётов возникла после посещения комиссии из Москвы. Тогда не все сотрудники оказались готовы. Один из них — раздолбай из отдела биотехнологии Олег, доброй души человек и алкоголик — умудрился не знать о комиссии ничего. Делегация обходила лаборатории и, когда дошла до каморки Олега, до них донеслась музыка, нестройный хор голосов и ещё какие-то звуки. Комиссия долго стучала в дверь, им открыли минут через пять, и первой из двери выбежала кошка. Обычная трёхцветная кошка, ничего особенного. Следом вышли несколько женщин, совершенно незнакомых ни директору, ни делегации, попрощались и быстро ушли, а в кабинете обнаружился коньяк, рюмки, нарезанный шашлык и магнитофон. Последовал ужасный скандал. Почему-то больше всего директора возмутила именно кошка. «Антисанитария, — вопил он. — Кто согласовал?! На каком основании?! Распустились!»
Никто не смог объяснить, откуда она взялась.
Было созвано общее собрание коллектива — принимать меры по недопущению подобного в будущем. Учёный секретарь попытался было вступиться за кошку.
— В Эрмитаже всегда жили коты, и ничего. Считаются символом, их вон на открытках печатают, в книжках! «Коты Эрмитажа»!
Кто-то робко сказал, что в лабораториях мыши, кот был бы не лишним.
Но директор и слушать ничего не стал и коллективно своим решением постановил отныне каждый день начинать с обхода помещений, каждому отделу собирать мини-комиссию из двух сотрудников отдела и одного сотрудника со стороны, обходить все подведомственные комнаты и писать отчёт по помещениям.
С тех пор каждый день мы собираемся всем отделом и пишем что-то вроде «Проведён осмотр лаборатории такой-то, кабинета номер такого-то и подведомственного сарая. Помещения находятся в надлежащем состоянии, сарай требует ремонта. Кошек нет».

***

Однажды осенью у директора возник очередной бзик: он запретил есть на рабочих местах. Особенно это задело ребят в питомнике. В отличие от институтских, у лесопарковских было нормальное жилое помещение с полноценной кухней, ванной, туалетом, все условия. Скороварка, плита, посуда, два стола, вечно заваленные всякой всячиной: кульки с печеньем, приправы, виноград, варенья в баночках… Так было всегда. Ближе к обеду кто-то один шёл варить борщ, потом все вместе ели. Помимо еды для людей, на кухне варилась еда собакам, которые охраняли лесопарк. Каши, мясо. Всё это вывело из себя директора во время очередного визита в питомник. Кощеев сказал, что это сбивает с рабочего настроя. Запахи еды, звон посуды… И велел больше не готовить и не есть. Сами в столовую, собаки — их дело, на подножный корм.
Мы послушно убрали всё. Неделю ходили обедать кто куда: в столовую, в лес на пеньке с принесённым из дома контейнером. Была надежда, что это не навсегда. Пройдёт месяц-другой, начальство смягчится, мы начнём постепенно пить чай, потом…
Но прошла всего неделя. Спустя неделю я пришла на работу и окунулась в знакомые запахи: варёная картошка, как в лучшие времена, жареная курочка… А что изменилось, спросила я? Ничего. Валерия Федотовна, непосредственная начальница, сказала: «Холодно, давайте есть!»…
Кощеев сделал вид, что не заметил. Он боялся уронить свой авторитет.
Мы делали вид, что слушаемся. Это была целая наука. Не бунтовать, не вступать в открытое противостояние, не спорить, притвориться, что выполняем, а потом просто вернуть всё, как было, без объяснений. Директор либо забывал о своих поручениях — что не удивительно, памяти у него не было никакой — либо притворялся, что не замечает, избегая скандалов.
Тонкая игра, где каждый знал свою роль.

***

Однажды Кощеев заглянул в лесопарк и сказал:
— Там на парковке щенок под машину забился и скулит. Заберите его.
Не то чтобы нам была нужна ещё одна собака — своих хватало. Но отчасти было жалко щенка, а отчасти — всё-таки приказ директора. Мы вышли на парковку, посвистели, позаглядывали под машины. Никого не было. С облегчением вернулись в лесопарк.
А спустя два часа пришли две женщины, ведя чёрного щенка на верёвочке.
— Нам сказали, что вы его искали. Мы нашли. Ваш?
Нет, он не был «наш». Но отказываться было уже поздно. И к тому же директор велел забрать. «С начальством не спорят», — сказала Валерия Федотовна.
Так в лесопарке появился Блэк.
Вместе с ним в лесопарке было уже три собаки, содержать такую свору было нелегко и недёшево. Их всех надо было кормить, лечить, делать прививки, покупать средства от клещей. Всё это брала на себя Валерия Федотовна. Одной собакой больше — это несколько тысяч дополнительных расходов в месяц. Но она приняла эту ношу с тихим вздохом, а я в очередной раз поразилась умению директора быть добрым за чужой счёт.

***

Я вспомнила об этой истории, когда утром подходила к институту одновременно с директором. Он поравнялся со мной и спросил:
— Тебе котёнок не нужен?
Я напряглась. Это звучало как очередная его попытка насильно осчастливить. Такие попытки обычно дорого обходились осчастливленным.
— Нет, — осторожно сказала я. — У меня уже есть дома и кошка, и собака, они не примут.
— А может, возьмёшь? Будет две кошки. Чем плохо?
Я вспомнила его крики «Антисанитария!», «На каком основании?!» и наши ежедневные отчёты «кошек нет». Чем плохо — две кошки? Я не была уверена, что отвечу правильно.
Он принял моё молчание за готовность согласиться и усилил нажим:
— А то обоих возьми!
— Кого «обоих»?
— Котят. У меня двое. Куда мне их девать? Возьми хотя бы одного!
И он рассказал, что дети пару месяцев назад притащили с улицы двух котят. У Кощеева было четверо детей, они любили животных, и родители, поумилявшись, поначалу разрешили оставить зверушек. Пока котята были маленькие, они были милые, и дети всласть с ними наигрались. А теперь котята выросли, шумят, гадят, кормить их, опять же…
— Они игривые, активные, — расхваливал директор. — Подросшие уже.
Я не нашлась, что сказать. У меня в голове не укладывалось, что двух живых существ, которых взяли в семью, можно подрастить, а потом сбагрить кому-то просто потому, что наигрались. «Подросшие»! Подросшие — это минус. Пока они были маленькие и миленькие, у них был шанс найти своего человека. Люди любят маленьких. А теперь это два взрослых котяры.
Меня брала злость.
— Нет, — сказала я, чувствуя, что аргументов нет. — Не возьму. Не могу. Некуда.
— Ну и зря, — сказал директор, заворачивая в свой кабинет. — Веселили бы тебя…

***

Я вспомнила ещё одного пса, который тоже поселился у нас в лесопарке с недавних пор — Дружка. Дружок был собакой директора. Летом он жил на даче с их семьей, а потом на девять месяцев Кощеев отдавал его в лесопарк до следующего лета, — не хотел забирать собаку в квартиру.
Дружок, привыкший за лето к семье, выл страшно. Первые дни просто не переставая, потом всё реже, спустя месяц смирялся и заходился плачем, только когда слышал, как Кощеев приходил в лесопарк, разговаривал с сотрудниками. Жил Дружок в дальней части лесопарка, ему там был оборудован уголок с будкой, миской. Кощеев туда обычно не заглядывал, но Дружок слышал его за километр и плакал в голос. Все девять месяцев. А на следующее лето его забирали вновь. Увозили на машине. Пёс сидел на сиденье и смотрел из окна абсолютно счастливым взглядом, он не помнил зла и готов был ехать с хозяином на край света, его морда лучилась восторгом ребёнка, которого везут в Диснейленд.
Но потом приходила осень, и его снова отдавали на 9 месяцев в казённый дом.

***

Ночью мне приснился жутковатый сон.
Кощеев уговаривал меня взять одного из его детей.
— У меня четверо, — говорил он. — А у тебя никого. Куда мне их девать? Возьми хотя бы одного!
— Не возьму, — упорствовала я, чувствуя, что мне нечего возразить. Кроме «да вы сдурели» слов не было, а эти слова я не могла сказать ему в лицо.
— А то, может, двоих возьми? Они игривые, активные, — расхваливал директор.
— Я целыми днями на работе, с кем они будут?
— Да они подросшие уже.
— Не возьму. Не могу. Мне некуда.
— Ну хоть одного! Веселить тебя будет.
Я проснулась в холодном поту.

***

Утром мы снова подошли к институту с директором одновременно.
— Слушай, — внезапно сказал он. — У меня же четверо детей, я рассказывал?
— Да, — напряглась я.
— Я вот подумал, не можешь ли ты одного или двоих взять…
Он не заметил мой оторопелый взгляд и продолжил:
— …позаниматься. Ты же английский хорошо знаешь? Их надо подтянуть. Старшему экзамен сдавать. А средняя просто для себя подучить хочет…
Я уже мысленно вспомнила все аргументы из сна от «Мне некуда» до «я целыми днями на работе, с кем они будут?» и теперь перестраивала их с учётом новой информации.
— Может, хоть со старшим? — спросил директор. — Ему нужней, для школы.
«Ну хоть одного возьми!» — отдавалось в голове…

***

Ночью мне снова снился директор. Он стоял посреди лесопарка и раздавал детей.
— Берите, берите, — говорил он щедро. — У меня их много.
Я хотела отказаться, но он уже вкладывал мне в руки тёплый свёрток.
— Веселить будет, — сказал он. — Подросший уже.
В руках шевелился младенчик в маленьком зелёном комбинезончике. Такие же свёртки он выдал лесопарковским ребятам. Света своего деловито сунула под куртку.
— Надо будет на прививки записать. И глистогонное купить.
Лёха вздохнул, беря своего:
— У меня прошлый убежал. Как за ними следить? У нас сейчас сезон, копка, всё время руки заняты…
— Ничего, посадишь в манеж, — сказала Света.
— А на ночь? — спросил Лёха. — Они же кричат.
— Лёша, ну, что делать, начальство велело — значит, надо. Ты на работе, — напомнила Валерия Федотовна.
— А документы на них? — не унимался практичный Лёха. — Свидетельства о рождении?
— Оформят, — отмахнулась Света. — Раз дали, значит, где-то они числятся. В бухгалтерии потом уточним.
Никто не удивлялся. У нас в НИИЫ леснетики уже давно никто ничему не удивлялся.

***

Институт помнил всё.
Сны, которые снились в нём и о нём. Слова, сказанные шёпотом в коридорах, и те, что гремели в актовом зале на учёных советах. Маразм, что годами пропитывал его стены.
Он помнил запах свежей краски после каждого ремонта и запах разогретой в микроволновке картошки с мясом.
Помнил, как менялись таблички на дверях, как исчезали одни фамилии и появлялись другие. Идеи вспыхивали и гасли, как летние грозы, не доживая до воплощения.
Институт смотрел, как люди снова и снова пытаются что-то изменить. Переставляют столы, переименовывают отделы, пишут новые приказы. А потом всё возвращалось на круги своя — как река, которая всегда находит старое русло.
Институт никого не осуждал. Он просто ждал.
В него приносили грязь с полевых сапог, мхи и лишайники на определение, чагу для музея, речную мяту на чай. А однажды принесли спил идеального дуба площадью в два квадратных метра, который перестал быть идеальным и засох неведомо с чего.
Приносили гербарии, где навсегда законсервировалось ушедшее лето, и тонкий запах озона с грозой через распахнутые двери, старые обиды и новые глупые надежды.
Приносили новые жизни — растерянных молодых сотрудников с ещё не потухшими глазами, а других приносили прощаться — уже навсегда.
Институт видел, как люди старели за его столами. Как гасли глаза у тех, кто ещё вчера приходил с горящими. Он видел, как надежды медленно остывают, превращаясь в привычку. Как «временная работа» становится единственной. Как годы наслаиваются друг на друга, будто слои пыли на шкафах. Он видел, как сотрудники ходят теми же коридорами десятилетиями, почти не меняясь.
Институт помнил молодыми всех тех стариков, что волочили ноги по его паркету, и многих до них. Помнил шепотки о том, что «скоро всё изменится». Одни и те же слова. Одни и те же интонации. Больше полувека подряд.

***

Первый раз я заподозрила, что что-то не так, когда Миша Букреев из отдела семеноводства спросил:
— А ты замечала, что он всегда рассказывает одни и те же истории и всегда одинаково?
Речь шла о директоре. Он любил выпить, а выпив, пускался в воспоминания. Поводы у нас в НИИЫ находились исправно: день российской науки, день леса, день географа, день эколога, день освобождения Воронежа, день начала освобождения Воронежа… О существовании последнего мы узнали, когда «сверху» спустили письмо с вопросом: готовы ли сотрудники к торжественному возложению венков 16 декабря в честь Дня начала освобождения Воронежа? Мы не сразу поняли. Ладно 25 января — День освобождения Воронежа, но что такое «начало освобождения»? С таким же успехом можно праздновать 17 декабря — День продолжения освобождения Воронежа, или середину освобождения (экватор), или 26 января — Первый день освобождённого города…
 Но мы были гос.организацией, поэтому венки к братской могиле покорно понесли.
После возложений обычно устраивались общеинститутские застолья, и каждый раз после третьей рюмки Кощеев начинал рассказывать одно и то же. Как работал в заповеднике и встретил кабанов. Как был в армии и охранял какой-то вагон. Как ему дали автомат и велели стрелять, если кто пойдёт, а потом мимо пошли местные жители один за другим, и он хотел расстрелять их всех.
— Ещё бы, — сказала я. — Я эти его истории наизусть знаю. Я здесь лет десять уж работаю.
— Десять? — удивился Букреев. — По-моему, больше.
— Ну, десять-одиннадцать… — на меня накатило странное чувство — не получалось вспомнить, в каком году я сюда устроилась. — Не помню точно.
Мы сидели в лаборатории и фасовали семена псевдотсуги по марлевым пакетикам. Миша Букреев такие задачи любил, я — терпела, работа нудная, но необходимая: чтобы на стратификации семена дышали, их закладывали в марле.
— А истории помнишь? — уточнил Букреев.
— Естественно. Про кабанов, про армию, про вагон, про людей, которых он хотел расстрелять, но постеснялся. Наизусть, говорю же. Первый раз он рассказывал, как встретил кабаниху с кабанятами, я ещё не знала, что они считаются опасными. Свинья и свинья. Не прямо уж хищник. Кощеев смотрит: впечатления не произвело, и давай объяснять. Что когда она с кабанятами, страшнее зверя нет. Что, хоть те и шли мимо, первыми не бросались, но если б кабанёнок наступил на ветку, поранился и взвизгнул, мамаша бы растерзала человека, решила бы, что это он малыша обидел.
Второй раз я это слушала, уже в нужный момент ахала-охала, директор остался доволен.
Третий раз и все последующие я уже сама его перебивала: «С кабанятами?! Боже, Аркадий Николаевич! Да когда она с кабанятами, это ж страшнее зверя нет!», он: «Вот-вот-вот!», я: «Да это ж вам повезло, что кабанёнок ни на какую ветку не наступил! А если б он поранился и взвизгнул?! Да мамаша бы вас растерзала, решила бы, что это вы малыша обидели!», и он такой: «Вот-вот-вот!». Надо же, думает, как она шарит!
Я теперь у него любимый слушатель.
— А другие почему не помнят? — спросил Букреев. — Я проверял. Никто не помнит его байки, ни про кабанов, ни про вагон…
— Старожилы-то? Им за 80, они и родных вспоминают по большим праздникам. У некоторых спросишь, есть ли у них дети, внуки, они долго-долго вспоминают, морщат лоб, роются в записных книжках, потом отвечают в лучшем случае: «Да», и всё!
— Думаешь, нас тоже это ждёт? — спросил Букреев.
— Что, маразм?
— Это не маразм, — Букреев поморщился. — То, что им надо по работе, они помнят. А остальное — как обнуляется. Провалы в памяти.
— У них нет памяти, — сказала я. — Я уже привыкла. У большинства людей памяти нет совсем. Не то чтобы она плохая или подводит, а просто её нет совсем. Сколько раз мы решали «возобновить работы по заповеднику»? Кощеев каждый раз фонтанирует энтузиазмом, как в первый раз. О предыдущих попытках забывает начисто.
Да и на учёных советах постоянно бенефис Альцгеймера. Пять минут созерцаем слайд: «Объект №2, площадь — 1,4 га, год создания — 1979, автор — Иванов И.И.». Всё, три строчки. Пять минут на них глазеем, пока докладчик распинается. Он заканчивает, «Спасибо за внимание», и начинаются вопросы: «В каком, вы говорите, году его закладывали?», «А кто автор объекта, не подскажете?», я сижу, думаю, издеваются они, что ли? Из того, что мозолило глаза пять минут, осталось только про площадь спросить, и всё, вопросы исчерпаны. И точно, следующая рука тянется: «А площадь объекта не подскажете?»
Даже я эти три строчки уже — наизусть, от скуки просто, просто потому, что не с закрытыми глазами сижу, хотя мне это сто лет не надо, сижу слайды переключаю, как самый технически грамотный сотрудник: умею переключать слайды... А они живут работой! Говорят только о работе. Собрались слушать это всё. И: «Кто автор?» да «год создания?», как только что приземлились.
— В науке принято всё проговаривать по нескольку раз, — заступился за коллег Букреев. — Меня ещё на дипломе учили: начни с выводов, закончи выводами. Не смейся, когда первый же вопрос будет: «Какие выводы сделаны из работы?». Когда проснётся председатель комиссии, он подведёт итог и тоже спросит: «А какие основные выводы...» Так и было.
— Так то студенты нерадивые, — возразила я. — Их дипломы научной ценности не несут, их можно и не слушать, но эти-то идейные! Что у них есть-то в жизни кроме института? Юбилей Костина недавно отмечали, тосты звучали: «За сосну балканскую!», «За Вашу коллекцию микроклонально размноженного in vitro дуба северного!» — реально желают вместо любви-добра-здоровья-розовых-соплей, от подобной банальщины он отмахивается, я, мол, помру и ладно, давно хочу, а вот объекты не пропали бы, там же рубки ухода каждые три года надо, а ну как зарастут?!
Они живут работой, на остановке могут отловить, взять за рукав и долго рассказывать, как кто-то там за бугром по эпигенетике статью опубликовал — точь-в-точь его, ну ты подумай... Только кивать-кивать-кивать, я никогда наукой не жила, они во мне видят абсолютно чистый мозг, в который можно излить любую информацию, если у них через край.
Работы друг друга они с лупой рассматривают. Заклятые конкуренты. Для них это поле боя.
И вот эти фанаты науки пять минут смотрят в экран и не могут запомнить то, что им интересно!
— Да, странно, — протянул Букреев. — И ведь работа интеллектуальная. Должны бы держать память в тонусе. А у кого что ни спросишь, никто ничего не помнит. К тем, кто что-то помнит, отношение настороженное.
— Это точно, настороженное. В командировке недавно были, Гирину из термоса чай предлагаю, «У меня без сахара, — говорю, — как вы любите». Смотрит, прищурившись: «Откуда вы знаете?». «Так мы в прошлом году с вами были в командировке, — говорю, — вы тогда без сахара пили». Косит хитрым глазом: «И вы запомнили?». Такое чувство, что я за ним слежу. Подозрительно. Либо влюблена, либо шпион. Потому что в норме у людей памяти нет совсем, ни долгосрочной, ни оперативной.
Недавно из командировки возвращались, междугородний автобус, часа два уже едем, бабулька одна вдруг засуетилась: «Это не ваш рюкзачок? А это не ваш рюкзачок?» — обнаружила рядом с собой на сиденье. Когда появился, не помнит, вроде бы, с самого начала стоял. Соседей опросила. Попереживала, вдруг там бомба. Потом решила, что с предыдущего рейса остался. Что же делать, что же делать, а куда сдают найденные вещи, а догадается ли потерявший обратиться в транспортную компанию, а давайте мы сообщим диспетчеру, хоть ценного-то, надеюсь, ничего там нет... Поковырялась в нём, достала видеокамеру. Попричитала, как же люди теперь без камеры, а ведь дорогущая, наверное, смотрите, какая навороченная, передала показать соседям...
Весь автобус на уши поставила. Пока к ней не подошли с задних сидений узнать, что там за переполох и почему их камера пошла по рукам.
Выяснилось: они перед поездкой спросили бабулю, можно ли здесь поставить рюкзачок. Сзади места не было, они с кучей багажа, а она одна на двух сиденьях. Конечно, сказала она, конечно. И поставила. Даже не они, она сама поставила. Взяла своими руками. Устроила рядом. Я пригляжу, сказала, не волнуйтесь.
И забыла напрочь. Через два часа опомнилась: ба-а, что это тут у меня?!
Ничего, сказали ей, бабушка, бывает. И окружающие поддакнули, мол, конечно, два часа прошло, ну, как тут упомнить...
Какое, к чертям собачьим, «бывает»?! Как бабушку одну выпускают, если у неё «бывает»? Эдак можно выйти в магазин и забыть, куда шёл. И где дом. И как тебя зовут.
Букреев помолчал, вспоминая что-то своё.
— Меня это пугает, — признался он наконец. — У всех какая-то прогрессирующая амнезия. Чем дольше учёный здесь работает, тем меньше он что-то рассказывает про себя, про родных, про дом, про молодые годы. А если кто и рассказывает, то как запись гоняет, одно и то же по кругу, до дословного.
 — Люди приходят сюда в двадцать, — сказала я. — А уходят под сто. И чаще всего вперёд ногами. Неудивительно, что память слабеет. Бывает.
— Не говори так, — попросил он.
— Как?
— «Бывает». Они все так говорят, когда творится какая-то дичь.
— Придираешься. Нормальное слово.
Букреев как-то странно посмотрел на меня, но спорить не стал.
— Ты сам-то помнишь, сколько уже здесь работаешь?
— Лет тринадцать, — сказал Миша.
— Быть такого не может! Ты пришёл позже меня!
— Ну да, ты уже работала. Хотя, знаешь, я помню, как охранял ёлки в лесопарке под Новый год… это было совсем давно, лет двадцать назад.
— Миша, что ты несёшь, лет двадцать назад ты ещё в школу ходил!
Миша надолго задумался.
— Мы с отцом приходили охранять ёлки ещё до того, как я устроился сюда работать, — наконец сказал он. — Волонтёрили. Да, я тогда ещё где-то учился. Не то в школе, не то в колледже.
— Ты никогда не рассказывал, — удивилась я.
— Я сейчас вспомнил, — сказал он.
— Странно всё это.
— Да, — согласился он.

***

А уже на следующее утро замшелый, уютный, слегка заплесневелый мир нашего НИИЫ потрясла новость: к нам едет комиссия из Рослесхоза! Это значит, из Москвы. Это значит, всё серьёзно.
За годы моей работы институт пережил несколько проверок, в том числе московских. Но эта почему-то сразу всколыхнула всех.
Слухи расползались быстрее, чем официальная версия.
К обеду уже было известно, что проверять будут всё.
К вечеру — что как никогда придирчиво, потому что мы попали в немилость и нас хотят закрыть. Никто не мог сказать, откуда взялась эта версия, но она показалась всем самой убедительной. Институт встрепенулся. Оказалось, что мы не готовы, а на подготовку остались считаные дни.
Правда, кто-то говорил, что комиссия приедет через месяц, кто-то — что через неделю, а кто-то — что они уже выехали. Истина, как обычно, была где-то посередине.
И всё заверте…

***

Первым делом меня послали обойти все кабинеты, собрать отчёты прошлых лет и вытянуть из них все фотографии, которые наглядно показывали нашу работу. Сотрудники в лабораториях, на полевых работах, маленькие дубки крупным планом или как двое-трое учёных пытаются обхватить большой дуб…
Из всех этих фоток собирались сделать огромный баннер, чтоб показать, что мы масштабная организация, а не какая-нибудь другая шарашкина контора.
Я побежала по кабинетам узнавать, у кого что можно взять.
Сотрудники помоложе находили фото и сбрасывали без вопросов. Кто постарше — долго с подозрением выспрашивали, что, куда и зачем. Многие после получаса убеждений («Это для нашего же института!») доставали запылённые альбомы или пачки фотографий, а когда я пыталась объяснить им про электронный вариант, диалоги затягивались на часы: «В этом отчёте она вставлена, а не приклеена сверху, значит, она есть где-то на компьютере» и «Я, конечно, могу отсканировать, но с потерей качества, может, мы найдем того, кто вставлял её в отчёт?.. А кто печатал?.. А сейчас он где?..»
Порой возникало ощущение, что мы с разных планет. И говорим на разных языках.
Тяжелее всего оказалось убедить нашу старейшую сотрудницу Любовь Андреевну Рязанову, что я не враг и пришла с миром. С ней в кабинете сидела Лида, та компьютером владела и сразу предложила сбросить нужное, но Рязанова велела ничего не отдавать. Лида заверила, что только покажет, мы сели смотреть, что есть, а Рязанова коршуном нависла над нами, не доверяя.
— Федеральный отчёт 2011, — говорила Лида, показывая на ярлычок.
— Забрала, — отзывалась я, копируя файл на флешку.
— Не забирайте! — подскакивала Рязанова. — Он нам ещё понадобится!
Я объясняла, что копирую, что у них отчёт тоже останется, но та не отходила ни на шаг, подозревая подвох.
— Список объектов института, — продолжала Лида.
— Хорошо, — осторожно отзывалась я.
Опасных слов вроде «беру» или «давайте» я старалась избегать, чтоб не провоцировать Рязанову. Та напряжённо следила за каждым моим движением, будто ожидая, что я метнусь к двери, и тогда она меня схватит.
— Монография про культуры дуба в Черноземье.
— Да, — я выбирала невинные слова.
— Схемы объектов отдела интродукции.
— Есть.
— Семеноводство, монография Гирина.
— Тоже.
— Отчёт отдела селекции 2014 года.
— Его я уже забрала, — вырвалось у меня.
Худшие опасения Рязановой подтверждались, она рвалась с места:
— Почему вы у нас всё забираете?!
— Я не забираю, Любовь Андреевна, я копирую, я же говорю…
Но её было уже не провести.
— Вы обещали не забирать! Я так и думала!!! Всё! Нет у нас больше ничего! Убирайтесь!
Оправдываться было поздно. Компьютеров она опасалась, посмотреть на экран и убедиться, что файл остался, не могла, точнее, посмотреть могла, но её бы это не убедило, она в этом плохо понимала, но зато хорошо слышала слова «забираю» и «уже забрала», когда просили же меня не забирать!
— Я ветеран труда! — бушевала Любовь Андреевна. — Я пятьдесят лет от звонка до звонка!... Да я таких, как вы… Я до директора дойду, я до Рослесхоза дойду! Вы у меня!.. Чтоб ноги вашей тут больше…
Оставалось только бежать.

***

В последующие дни мы занимались разгребанием книг. До сих пор в каждом кабинете стояли книжные шкафы, но руководство сказало «некрасиво, неорганизованно» и велело стаскивать всё в дальнюю комнату, где собирались разбить «центральную библиотеку».
Мы с Никой таскали коробки три дня. Пыль стояла столбом, поток книг не кончался.
— Как в музее, — бурчала я. — Их вообще кто-нибудь когда-нибудь открывал? На некоторых даже страницы не разрезаны!
Среди запылённых научных трактатов и монографий попадались подшивки журналов всех мастей, от «Наука и жизнь» до «Ваш сад и огород», а ещё беллетристика, классика, научно-популярные издания, мемуары, словари... Некоторые экземпляры сохранились ещё с дореволюционных лет, с «ятями» и «ерами».
— Сотни томов сочинений Ленина! — ахнула Ника, открывая очередной шкаф. — Целый шкаф с Лениным.
— И учебники по научному атеизму, — хмыкнула я, потянув соседнюю дверцу, — Маркс, Энгельс… Ой, какая книжечка — «Белая магия»! Ника, слушай!
Я открыла потрёпанную книжку на случайной странице и зачитала вслух:
— «Как снискать милость лешего».
Ника фыркнула:
— Научно-исследовательский институт лесной генетики, ряды учебников по лесной таксации, лесоустройству, картографии… и пособие, как снискать милость лешего?!
— Ну, а что? Иной раз кроме как «леший водит», наши приключения не объяснить… Как мне Алексей Васильевич тогда звонил из леса: «Мы заблудились». Ну, зашибись, думаю. И что я вам на расстоянии сделаю? Вызваниваю вторую группу, которая в двадцати километрах от них, и они вместо своей работы идут тех искать. Полдня ищут. А те отзваниваются: «Мы, кажется, там-то» — называют место на карте, через пять минут: «Ой, нет, мы, кажется, там-то…» — другое место. Вот если не леший, то что это? Не может же наш Алексей Васильевич, светлая голова, не ориентироваться в лесу? Тридцать лет стажа…
— Это называется «первые пятьдесят лет самые трудные в жизни мальчика», — засмеялась Ника. — Они все так, если одни мужчины в группе. Их надо за ручку водить. Мне в прошлый раз звонили: «Мы вышли на какую-то дорогу, нам направо или налево?» По телефону меня спрашивают! Какую дорогу, откуда вышли?! Я тут при чём?!
— Это называется «лесник уровень бог»! Меня тоже однажды Алексей Васильевич вызванивал: «А беленькая стрелочка компаса на север показывает или на юг?». Как такой вопрос может возникнуть не в первой командировке и не в момент первого выхода в лес? Как ты раньше дорогу находил? А я откуда знаю, какая стрелочка у них куда показывает, у меня вообще белой на компасе нет, у меня красная и желтая. Пытаюсь объяснить, что солнечный день, полдень, что солнце сейчас на юге, а если развернуться и посмотреть на свою тень, то тень как раз будет падать на север... В следующий раз заговор «на милость лешего» им зачитаю.
Мы вспоминали других наших заслуженных лесоводов, истории были похожи. Я листала книжицу дальше и находила всё новые жемчужины. Как приворожить-отворожить, это было понятно и предсказуемо. Но среди стандартных заговоров и приворотов попадались и совершенно уникальные советы.
— «Как взять змею в руки»!
— Это ещё зачем? — Ника заглянула на открытую страничку.
— Не знаю, не написано. Подразумевается, что всем надо. Тут заговор, её рогатиной прижимают, читают его, а потом можно брать, она будет ручная.
Я листнула дальше, и мы расхохотались: следующим шёл «Заговор от змеиных укусов».
— Видимо, не всегда...
— Ой, смотри! — Ника заглянула мне через плечо и ткнула в книжку. — «Как сесть на муравейник»! «Муравей-муравей, ты меня не трожь, а то сына твоего подавлю, всю семью твою подавлю, дом твой в труху сотру. Дунь на него, плюнь через левое плечо, топни ногой… Потом садись».
Зачем, в тексте тоже не объяснялось.
Рядом шли очень житейские советы вроде «Как выпытать всю правду у жены». Это было ещё чуднее: взять кусок сырой печени какой-то зверушки, прижать спящей жене к боку, она во сне тебе все расскажет.
— Я представляю: просыпается, бедолага, а ей куском сырого мяса в бочину тычут! Она тебе расскажет! Она тебе всё-всё расскажет! И кто ты, и про всю семью твою, и что с тобой сейчас будет!
Мы разбирали залежи и зачитывались интересными страницами. Книги всплывали как из другой жизни.
В кабинете Юрошкина нашлось «Как пользоваться арифмометром». Издание шестидесятых годов. Там была изображена огромная махина, напоминавшая пишущую машинку, множество колёсиков, расписан принцип работы: выставляются цифры, что-то крутится, какая-то ручка, складывает, умножает… В предисловии гордо сказано, что как в 1870 году российский инженер изобрёл арифмометр, так прибор и не претерпел никаких изменений!
С другой полки выпала книга «Может ли машина мыслить», выпущенная где-то в пятидесятых.
— Много букв, — сказала Ника, листая. — Вкратце: «Если б машина могла мыслить, это было бы слишком ужасно».
— Гроку это расскажи!
Тут же нашлась «Человек и компьютер» — книга из тех времён, когда у компьютеров ещё не было мониторов, и информацию о том, что там происходит, внутри, получали по перфокартам.
Из шкафов на нас смотрели эпохи и несбывшиеся надежды. Казалось, что время здесь оседало пластами, как осадочные породы.
В углу среди завалов обнаружились залежи словарей по самым разным языкам.
— Ладно ещё ходовые, а разные там русско-чешские, русско-венгерские, русско-болгарские… И ведь все по несколько экземпляров! Чтоб, значит, вдруг один на руках у кого-то, а другому тоже надо!..
— Да тут вообще принцип: чем реже книга кому-то нужна, тем больше её на складе! Гляди, «Список географических названий Китая»! Этот вообще в 10 экземплярах!
— Занимательная физика… — Я бегло пролистала. — Во люди развлекались, пока интернета не было! Задачки типа «Как определить объём комнаты, если у вас есть моток проволоки, гирьки и амперметр»…
К концу третьего дня заглянул Камаев, пожилой сотрудник из отдела биотехнологии, и попросил, рассматривая стопки книг:
— Только ничего не выбрасывайте, девочки. А то у нас не раз уже бывало: стоит что-то выбросить, оно тут же нужно. В девяностых, помню, решили списать идеологически устаревшую литературу. Выбросили всего Ленина и научный атеизм. А через год пришла бумага, что эти книги нужно срочно восстановить в фонде. Весь город оббегали. В магазинах такое уже не найдёшь, ходили по букинистам, искали, где с рук купить. Нашли в итоге. Как бы даже не ту же самую коллекцию, только уже втридорога.
Он говорил так спокойно и буднично, будто речь шла о сезонных работах, а не о странном круговороте книг, людей и всего такого…

***

Ещё дня два таскали старые отчёты. Они стояли вразнобой, мы их упорядочивали и складывали по годам. Пыли на них было больше, чем на книгах. Видимо, с того самого момента, как очередной том ложился на полку, его больше никто никогда не открывал.
И даже в отчётах семидесятых годов мелькали знакомые фамилии: Князев, Шишкин, Гирин, Рязанова…
Я пыталась прикинуть, сколько им тогда могло быть лет, и каждый раз путалась в цифрах.
Листала те тома, где знакомых фамилий было особенно много. Попадались чёрно-белые фотографии: группы совсем молодых людей — моложе нас — в лесу, на поваленных стволах, с какими-то грибами-сапрофитами в руках, или просто позирующие на фоне толстенных деревьев.
Миша, подошедший помогать с коробками, вздохнул:
— Жизнь быстротечна. Пришли после института — и вот уже всем за семьдесят. И мы так же: всю жизнь здесь просидим.
— Не дай бог, — почти хором сказали мы с Никой.
— Почему? — удивился Миша. — Я бы хотел. Посвятить жизнь науке.
На одном из отчётов мелькнула моя фамилия.
— Оль, а ты что, здесь в девяносто четвёртом работала? — спросила Ника.
— В каком ещё девяносто четвёртом? Я тогда в садик ходила.
Она задумчиво полистала страницы. Фотографий не было.
Инициалы отличались на одну букву. Какая-то другая Комарова.
— Странно, — сказала я. — Я не слышала, чтобы у меня здесь были однофамилицы.
— Бывает, — спокойно ответил Миша. — Князевых вон у нас вообще трое. А ко мне на елайбрари однажды привязали работы какого-то Букреева по энтомологии. Потом Шишкина подходила: «Михаил, объясните мне вот это по фитофагам…», а я же в них не очень разбираюсь. Ещё подумал: почему ко мне? Она сама лесопатолог. Объяснил как мог, конечно, кое-что из институтской программы помню, а она так строго: «Как же так? Вы написали такую серьёзную статью, а в теме неглубоко!» Я потом только понял, когда статьи того Букреева на своей страничке увидел…

***

Постепенно стеллажи в угловой комнате, отведённой под библиотеку, заполнялись ровными рядами. К концу недели, когда полки были почти заставлены, в комнату заглянул техник, дядечка лет шестидесяти:
— Вы чего это тут?
— Библиотеку организовываем! — рявкнул зам. директора, который как раз заглянул проверить, как движется работа.
Техник почесал в затылке и сказал:
— Сюда столько тяжести нельзя. Здесь стены не несущие, просто перегородки. Если всё это книгами заставить, пол рухнет. Не рассчитан на такую нагрузку.
Зам. директора замер с выражением человека, которому только что сообщили, что вся его жизнь была зря.
— Как это — нельзя? — выдавил он.
Техник пожал плечами, будто речь шла о протекающем кране, а не о неделе нашей работы.
— Тяжести нельзя. Перекрытия не рассчитаны.
Повисла тишина. Зам. директора открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, как в его голове желание настоять на своём борется с желанием не обрушить пол к приезду комиссии вместе с репутацией института.
— Тогда… — начал он и запнулся.
— Тогда тащим обратно? — предположила я.
Зам. директора посмотрел на меня так, будто лично от меня не ожидал такого упадничества. Но деваться было некуда.
— Ладно, — буркнул он наконец, махнув рукой. — Тащите обратно. Бывает.

***

Тем временем директор обошёл здание и решил, что для приёма комиссии нет ни одного приличного кабинета. И вообще для приёма делегаций нужен отдельный кабинет.
Продумать детали поручили мне.
Наверное, я была не лучшей кандидатурой — к быту я относилась не просто равнодушно, а пофигистично. Окна есть и ладно, подумаешь, деревянные и дует, газетой заткнём! Полы есть — ходить можно. А то, что фрагменты паркета вылетают — так меньше топать надо, они и не вылетят.
Но директор вызвал меня к себе и долго убеждал в серьёзности задачи.
— Это всё строго регламентировано, — говорил он, — все детали: какие стены должны быть в комнате для приёма делегаций, какие жалюзи… Например, на стене обязательно должны висеть часы, потому что на часы на руке во время переговоров смотреть не принято, гостям покажется, что я их тороплю… Это всё где-то прописано. Поищи! Как проводят приёмы на высшем уровне? Какие чайные наборы, какие сорта кофе, возможно, нужен плазменный телевизор…
«Откуда мне знать, как там, на высшем уровне? — думала я, — Я там ни разу не была».
Попытки найти в интернете что-то про помещение для приёма иностранных делегаций тоже мало к чему привели. Я вводила в строку поиска «помещение для…», гугл тут же предлагал: «… для коз», «… для гусей», «… для скота», «… для кроликов», «… для змей» и т.д. И даже: «для стоянки самолётов», «для арестантов»… Я хихикала и сползала под стол.
К счастью, про это поручение, как это часто бывало в НИИЫ, никто никогда больше не вспомнил.
А вот в остальном институте подготовка к приезду важных гостей велась куда серьёзней. С утра до вечера люди носились по зданию, заказывали какую-то мебель, суетились. Комиссия всё не ехала, и наше руководство за остаток зимы решило отремонтировать лифт. Лифт, который не работал вообще никогда с момента сдачи здания в эксплуатацию много десятков лет назад. В здании была шахта, но это всё. Собрались ремонтировать эту шахту, обновлять всё, добывать собственно лифт. Мелькали сметы с такими астрономическими суммами — мне казалось, что я до стольки даже считать не умею. Главбух, у которого финансирование вечно было не предусмотрено ни на что, внезапно эти суммы нашёл. Ну, в принципе, он всегда обещал, что «всё может измениться в любой момент». Момент настал.

***

В горячке подготовки было решено сделать в кабинетах ремонт.
Сразу во всех.
Наше присутствие мешало, и нас начали перекидывать с места на место.
Сначала выселили из кабинета, чтоб поменять окна на пластиковые.
Мы вытащили всё: столы, компьютеры, мониторы, содержимое ящиков, шкафы, содержимое шкафов, папки, гербарии, старые отчёты, цветы в горшках, чайник, кружки и Мишину каску, которую он где-то стащил и припрятал у нас, чтобы, если что, не подумали на него.
Таскали несколько часов.
Едва разместились в соседнем кабинете — выяснилось, что там как раз меняют батареи.
Снова всё вытащили. Снова несколько часов.
Переехали в третий.
Через день нам сказали, что в первый кабинет уже можно возвращаться — окна поставили.
Вернулись. Оказалось, что окна поставили криво, пеной недозаткнули, изо всех щелей дуло.
Мы снова выселились.
Через два дня сказали, что окна переделали. Мы вернулись.
На следующий день объявили, что будут белить потолки.
Мы снова выселились.
Потом меняли двери.
Потом перестилали полы…
Мы переезжали раз двадцать.
Наловчились уже так, что весь переезд занимал минут пятнадцать. Действовали чётко, слаженно, как команда грузчиков со стажем. Кто-то сворачивал провода, кто-то подхватывал системник, кто-то нёс горшки с цветами…
В какой-то момент нам даже перестали объяснять причину.
Просто говорили: «Сегодня переезжаете». И мы переезжали.
Последний раз почему-то решили посадить четырёх человек из разных отделов в один временный кабинет. А потом ремонт закончился. Или все просто устали. И нас решили оставить, как есть.
Институт засверкал новыми окнами, белоснежными потолками, а по шахте побежал лифт.
А вот нам теперь предстояло сидеть не вдвоём с Никой, а вчетвером: к нам подселили Оксану и Лиду. Все из разных отделов, по какому принципу нас собрали, мы так и не поняли.
Кабинет был большой, четыре стола вполне можно было поставить хорошо. Но начальству пришла мысль эту же комнату приспособить ещё и под видеоконференции. Это означало, что когда кому-то в институте будет нужно подключаться к совещаниям по видеосвязи, например, созваниваясь с Рослесхозом, он будет приходить к нам. Для этого половину комнаты нужно оставить пустой и красиво оформить стену — как фон для видеозвонков. Подразумевалось, что мы на время видеоконференций будем выходить в коридор и стоять по стеночке, ждать.
Что и говорить, идея была хороша во всех отношениях.
Обматерив начальство, мы спросили, как они себе это представляют, что нам, жаться вчетвером к одной стене?
— А что? Места много! — сказал Алексей Васильевич Кравцов, выполнявший роль транслятора воли начальства в нашем маленьком коллективе. И показал ребятам, помогавшим нам с мебелью, как расставить столы — все вдоль одной стены.
Два стола при этом встали нормально, а два оказались в паршивых местах: первый у входа, спиной к входящим, а второй у окна с солнечной стороны — на самом солнцепёке. За два паршивых никто садиться не хотел. Когда у тебя за стеной регулярно открывается дверь и все тут же смотрят на твой экран, приятного мало. Когда ты сидишь на солнцепёке, щуришься от света и изнываешь от жары, тоже. Кондиционеров у нас не было. Летом приоконный стол обещал стать местом пыток.
Кравцов посмотрел на эту картину и сказал:
— Жребий кинем.
После чего достал из ящика четыре болта разных цветов, условился сам с собой, какой цвет какому столу соответствует, чтоб всё по-честному, и... раздал нам их.
— На, этот тебе. Этот тебе. Этот тебе. А этот — тебе.
Всё происходящее напоминало выборы в Северной Корее: живая заинтересованность, стопроцентная явка, бурное выражение воли народа.
Мне выпало сидеть на солнцепёке.
— Зимой ничего, — утешил Кравцов. — А до лета ты, может, ещё и не доживёшь.
С этим трудно было спорить.

***

Оборудование комнаты под видеоконференции отложили на неопределённый срок. Как это часто бывало в НИИЫ, этот срок затянулся навсегда.
Свободная половина кабинета постепенно зарастала хламом: туда стаскивали ящики, стеллажи, упаковки какой-то техники. Поставили новый плоттер в коробке. Сказали, потом определят, кому его. Сносили неработающие принтеры, которые негде было хранить, старый сломанный холодильник, украденную когда-то из Пятёрочки тележку…
Каждый раз велели ничего не трогать, но спустя недели хлам расходился сам собой. Лесопарковские ребята забрали упаковочный пенопласт — утеплять будки собакам, Сергей утащил пакеты — на прививочные ленты резать. Разбирали доски — на поддон в душ, коробки — на растопку бани.
Так мы и остались: вместо комнаты под видеоконференции мы стали комнатой под склад ненужных вещей. К нам тащили всё, что жалко выбросить, но некуда девать. А потом, через неделю или месяц, кто-нибудь другой находил этому применение.
Своего рода круговорот хлама в природе.
Во второй половине дня, когда солнце светило в глаза и невозможно было смотреть на монитор, я разгребала себе пятачок на другой половине комнаты и пересаживалась туда с ноутбуком.
В общем, выкручивалась.
Наш первоначальный кабинет, из которого мы выехали в первый раз, так и остался пустовать, туда никого не заселили. Почему нам с Никой нельзя было вернуться обратно — никто объяснить не мог. Просто «сидите здесь», и всё.
Теперь в одной комнате нас было четверо, все из разных отделов.
Нас разрывали на части. К каждому постоянно кто-то приходил с самыми невообразимыми поручениями, вопросами, бумагами на подпись, просьбами «быстро глянуть», «ты не видела журнал по технике безопасности?» и «а где последнее письмо от Росимущества?». Галдёж стоял как на базаре. Иногда казалось, что людей в комнате больше, чем могло физически поместиться.
При этом на второй половине кабинета продолжался круговорот: приносили, уносили, оценивали, разбирали, выбирали. Своего рода блошиный рынок.
И только новоприобретённый плоттер в коробке стоял незыблемо — большой, тяжёлый и, как выяснилось, несовместимый ни с одним компьютером в институте.

***

Однажды в кабинет заглянул Камаев, работавший в НИИЫ уже лет пятьдесят. Внимательно осмотрел плоттер, который так и стоял в коробке, и мрачно предрёк:
— Так и простоит тут всю жизнь. Даже не распакуют. Как те «Агаты» в восемьдесят пятом.
— Какие агаты, Рузиль Мансурович? Вы и минералы когда-то закупали?
— Нет, «Агаты» — это были такие компьютеры. Одни из первых в Союзе. Восьмиразрядные, на процессоре, как у «Эппла». Оперативки сначала 64 килобайта, потом ставили 128, дисководы под пятидюймовые дискеты…
Они тогда всем в новинку были, а в восемьдесят пятом институт вдруг закупил сразу огромную партию, штук пятьдесят, не меньше. Надо было освоить бюджет до конца года, вот и потратились.
На них тогда только мы с Негробовым умели работать — вы Негробова и не помните, небось, не застали. Мы с ним по одному себе распаковали. Там даже бейсик запускался, графики можно было строить, расчёты какие-то. Помню, мы пробовали базу данных для учёта образцов сделать. Казалось: вот оно, будущее…
Остальные сотрудники к ним даже подойти боялись — другой мир. Как посадить человека, всю жизнь считавшего на логарифмической линейке, за штурвал самолёта.
Камаев подошёл ближе к плоттеру и ткнул его пальцем в бок, будто проверяя, живой ли.
— Они ведь так и стоят нераспакованные. Сначала коробки в коридоре третьего этажа лежали, потом их перетащили в бывшую лабораторию хроматографии, там они до сих пор и валяются.
Я представила эти пятьдесят коробок, пылящихся где-то на третьем этаже. Чьё-то будущее, ставшее нашим прошлым. Потом перевела взгляд на большую коробку с плоттером посреди нашего кабинета и подумала, что история повторяется. Уже не первый и, скорее всего, далеко не последний раз.

***

От суеты переездов и разгребания хлама нас отвлекли очередным срочным поручением. Пришло распоряжение из Рослесхоза: «Внести предложения мероприятий по профилактике заболеваний и оздоровлению сотрудников».
До сих пор не знаю, что конкретно имелось в виду. Но задание было именно таким.
Его скинули на нас и велели срочно разработать список мероприятий.
Сначала мы обрадовались.
— Абонементы в бассейн! — сразу предложила Ника.
— В фитнес-клуб!
— Путёвки в санаторий!
— Массаж!
Понеслась душа в рай...
Мы строчили список с упоением и всем кабинетом. Впервые за годы нам разрешили подумать о собственном здоровье!
Когда список был готов, заглянул Кравцов, который славился умением угадывать намерения начальства. Посмотрел, что мы предлагаем, и забраковал всё.
— Вы ничего не поняли, — сказал он с усталым выражением человека, которому приходится объяснять очевидные вещи слабоумным. — Речь не о вас.
— А о ком?
— О сотрудниках Рослесхоза. Когда они будут приезжать к нам на совещания, на конференции или вот, как скоро приедут, с проверкой. Какие мероприятия по их оздоровлению мы можем предложить?
Повисла тишина. Это звучало бредово, но Кравцов давно был в системе и обычно улавливал нюансы начальственных распоряжений.
— Зачем нам их оздоравливать? — не поняла я, — у них там, в Москве, масса возможностей, вот пусть едут к себе и оздоравливаются.
— Потому что так надо. Вот бестолковая!
Кравцов быстро выходил из себя и начинал злиться.
— Сказали «надо», значит, надо! Не задавай глупых вопросов.
Мы переглянулись. Распоряжение звучало теперь совсем по-другому.
 — Окна им пооткрывать, — буркнула я. — Проветрить.
— Мало. Слишком просто. Это вообще не мероприятие.
— Зарядку провести, — предложила Оксана. — Приседания.
— На кросс их взять, — добавила я. — Да как бы не сдохли.
— Руки им помыть. Профилактика желудочно-кишечных заболеваний.
— Хождение босиком.
— По шишкам, — мстительно добавила Ника.
Кравцов зарубил всё вышеперечисленное.
— Свяжитесь с медицинскими центрами, — велел он. — Узнайте, какие у них есть мероприятия по профилактике заболеваний и оздоровлению.
Мы связались.
Медицинские центры предложили что могли: анализ мочи / крови / кала, измерение температуры, давления, кардиограмма, смотровой кабинет.
— Вот! — обрадовался Кравцов. — Вот это уже похоже! Температура и давление — сразу да. А остальное… поищите ещё. Поройтесь в интернете. «Недели здоровья, мероприятия»… что там ещё бывает? Что мне вас, всему учить?
Мы начали поиски.
Интернет выдавал разнообразные программы недель здоровья: массаж, ароматерапия, кислородные коктейли, витаминные чаи, сеансы психотерапии, сауна, хамам, бег в мешках, лапта… и — внезапно — хоровод!
На этом месте наша команда лишилась своего самого психологически устойчивого сотрудника в моём лице. Меня отстранили от работы над документом, сказали, что я срываю им остатки рабочего процесса нервным смехом.
— Самое страшное, — вздохнула заглянувшая к нам Валерия Федотовна, — что вот вы сейчас напишете, а потом нас всё это заставят осуществлять.
— Осуществим, — мрачно сказала Ника. — Массаж так массаж. Стол Якобсена от склянок освободим — и вперёд.
— И сауна, — согласилась Оксана. — Вот топор, вот дрова. Флаг в руки.
— Контактный зоопарк можно сделать, — предложила Елена Николаевна из лаборатории биотехнологии, которая зашла на чай и тоже подключилась к мозговому штурму. — Грея им дадите погладить?
— Дадим, — вздохнула Валерия Федотовна. — Он добрый. А они его не обидят?
— Кто их знает…
— Приём психотерапевта, — предложила Ника. — Сейчас это модно. Или психиатра. Многим не помешает. Заставят осуществлять — осуществим. Я, конечно, не психиатр, но послушать могу.
— Не уролог, но посмотреть тоже могу, если очень надо.
— Вот ты юродствуешь, а что мы писать будем?
— А вот всё, что щас звучало. И зарядку, и контактный зоопарк, и анализы тоже.
— «Забор крови на анализ», — зачитала Ника услуги с сайта какой-то медицинской организации.
Это верно сформулировано, — сказала я. — Сам анализ не обещаю, но забрать — заберу.
Мы ещё долго сидели и сочиняли кто во что горазд.
В итоговый список вошло почти всё: измерение давления и температуры, забор анализов мочи и кала, сеанс психотерапии (силами сотрудников института), дыхательная гимнастика на свежем воздухе, хождение босиком по шишкам (по желанию) и — после долгих споров — хоровод как элемент групповой терапии для повышения командного духа.
Кравцов просмотрел документ, кивнул и сказал:
— Нормально. Можно отправлять.
Мы молча смотрели на него, пытаясь понять, шутит ли он. Он не шутил.

Вечером, засыпая, я ещё долго представляла одну и ту же картинку: заезжие чиновники в галстуках и костюмах, взявшись за руки, танцуют в туалет сдавать кал.
Чтоб они уже были, наконец, здоровы!
Утром я узнала, что наш ответ ушёл в Рослесхоз.
Можно было ждать комиссию — уже с полным набором оздоровительных мероприятий.

***

Наконец они приехали. Комиссия из Москвы оказалась именно такой, как мы её себе представляли: важные дяди в дорогих пальто. Кощеев встречал их у входа в своём фирменном «генеральском» наряде — тёмно-зелёном костюме с каракулевым воротником и золотыми пуговицами и в папахе с кокардой. В этом виде он всегда чувствовал себя особенно значительным. Рядом стояли замы, простых сотрудников близко не подпускали. Всех предупредили заранее: «Не отсвечивать, ничего не говорить, на вопросы не отвечать, улыбаться и молчать».
Комиссия провела в институте неделю. Про оздоровительные мероприятия для сотрудников Рослесхоза никто не спросил. Хоровод остался невостребованным.
За это время они перерыли бухгалтерию, сравнивали билеты на командировки и авансовые отчёты за последние десять лет. Подняли на уши отдел кадров. Прошерстили весь документооборот. Вчитывались в старые приказы, служебные записки, вычитывали входящие и исходящие письма. Проверяли нумерацию и журнал записи входящих-исходящих. Придирались ко всему.
— Зачем на бланках документов слово «Рослесхоз»? Вы не Рослесхоз и не должны его упоминать! Кто вам дал такое право?
— А что за печать? Кто вам дал такую печать?
Печать оказалась с подвохом. В центре, как на многих российских печатях, красовался двуглавый орёл. Небольшой, как на рублёвой монетке, в кольце букв. При тщательном рассмотрении выяснилось, что это вовсе не орёл, а какая-то другая птица. Собрались научные сотрудники, более-менее связанные с орнитологией. Печать изучили под лупой.
— Это сокол! — уверенно заявил один.
— Какой сокол? — возразил другой. — У сокола хвост другой и клюв острее. Это скорее канюк!
— Да какой канюк! — вмешался третий. — У канюка крылья шире. Это вообще пустельга!
Через полчаса споров было решено, что на печати всё-таки канюк. Виктор Андреевич, заслуженный лесовод с 60-летним стажем, авторитетно сказал, что канюк — близкий родственник орла, они принадлежат к одному семейству Accipitridae и даже входят в один отряд — ястребообразные. Комиссия посомневалась, но согласилась закрыть на это глаза.
А вот что их не устроило — так это лапы бедной птицы. Гербовый орёл, по мнению комиссии, должен лапки держать вытянутыми, а наш «лапки поджал»!
— Орёл символизирует власть. А ваш выглядит так, будто боится!
Дело пахло госизменой.
Виктор Андреевич попытался было возразить, что в природе орлы тоже иногда поджимают лапы, но его быстро осадили:
— В природе — да. А на печати — нельзя.
Печать постановили поменять немедленно. А комиссия двинулась по кабинетам проверять работу рядовых сотрудников.

***

C каждым сотрудником возникали проблемы. С Рязановой — особенно. Она наотрез отказалась показывать комиссии свои материалы.
— Не дам! — заявила она твёрдо. — Это моё. Я пятьдесят лет собирала.
Комиссия хотела всего лишь посмотреть папки с отчётами, но Любовь Андреевна стояла перед шкафом насмерть, как партизанка на последнем рубеже, и повторяла:
— Не подходите. Это моё.
Ей пытались объяснить, что документы никто не забирает, но она и слушать не хотела:
— В прошлый раз тоже говорили «только посмотреть». А потом всё забрали!
Её пытались уболтать сообща. Меня тоже позвали на помощь.
Я оценила ситуацию и решила пойти от противного.
— Да там нечего смотреть, — сказала я членам комиссии, — Там старые формы и всякие устаревшие методики. Мы ничем этим сейчас не пользуемся. Вам это вряд ли будет интересно.
Любовь Андреевна взвилась:
— Старые формы?! Вряд ли интересно?! Да вы посмотрите сначала, а потом говорите!
И с гордостью распахнула шкаф.
Комиссия взялась листать её сокровища. Любовь Андреевна стояла рядом с видом победителя.

***

На второй день работы проверка дошла до нас.
Поднимали отчёты, рылись в папках с документами.
Алексей Васильевич Кравцов, наш руководитель научной темы, ужом крутился между ними, пытаясь угадать правильные ответы.
— А чем вы можете подтвердить происхождение плантаций? — спрашивали они.
— Есть полевые дневники, — бодро врал Алексей Васильевич.
Полевых дневников в институте никто не вёл. В лесу писали в блокнотах, возвращались, набирали записи на компьютерах, обрабатывали, вычисляли средние показатели, после чего исходники благополучно выбрасывались.
— Откуда брали семена? — они тыкали пальцем в отчёт.
— Селекционный материал из нашего дендрария, — чеканил Алексей Васильевич. — С плюсовых материнских деревьев, в двадцать четвёртом квартале.
Каждый ответ он выдавал с такой уверенностью, будто сам верил в то, что говорит. Я мысленно аплодировала.
Плантации закладывали больше пятидесяти лет назад. Уже и тех учёных не было в живых, вряд ли сохранилось что-то из записей. Происхождение семян, насколько я знала, было разным, делянка лиственницы дальневосточного происхождения, делянка, высаженная семенами из Канады, делянка — из Сибири. По крайней мере, так значилось у нас в отчёте. Документов, подтверждающих, что одни семена действительно из Канады, а другие из Сибири, разумеется, не было. Даже если кто-то когда-то их официально покупал, а не наши ученые их каким-то образом полулегально добывали, всё равно, кто будет хранить чеки и договоры о покупке семян пятьдесят лет?!
— Координаты плантации? На карте показать можете?
— Координаты у нас в отдельной базе, надо компьютерщика вызывать, он сейчас в отпуске. Если надо, завтра отзовём. На карте — конечно. Вот! — он ткнул пальцем куда-то в район Каменной Степи, где, насколько я знала, мы вообще никогда ничего не сажали.
Уверенность руководителя темы поражала. Проверяющие тоже мало-помалу проникались.
— Хорошо. Полевые журналы посмотрим и всё на этом. Человека из отпуска отзывать не надо. Принесите.
— Они… в архиве, — нашёлся Алексей Васильевич. — На Никитинской.
Архива у нас отродясь не было. Ни в институте, ни на Никитинской.
— Привезите. Желательно сегодня.
— Сегодня уже не получится, — вздохнул Алексей Васильевич. — Архив работает до трёх. Мы можем завтра с утра съездить, к обеду привезём.
Проверяющие кивнули и пошли дальше по кабинетам.

***

Как только они ушли, Алексей Васильевич посмотрел на нас:
— Быстро! Ника! В магазин! Купи журналы с полистовой нумерацией, штук десять. Оля, распечатывай все таблицы из всех отчётов. Сейчас же садимся и заполняем. Чтоб завтра к обеду журналы были как настоящие! В крайнем случае, к вечеру. Скажем, что по дороге машина сломалась. Сергея в помощь берите. Всех берите, кого надо. И поправдоподобней! Пишите, как в лесу, как будто журнал на весу держали. Неровным почерком, разными ручками, с ошибками, исправлениями. Потрите страницы, углы погните. Чтоб новыми не выглядели. Вперёд!
Он говорил об этом с такой лёгкостью, будто речь шла о том, чтобы дописать пару строк в отчёте, а не о том, что мы сейчас будем задним числом изобретать целые экспедиции, которых никогда не было.

***

Про полевые журналы мы впервые услышали в этот день.
Порасспрашивав старых сотрудников, выяснили, что это такое и как выглядит. Комиссии нужны были именно исходные материалы, написанные от руки. А мы такое никогда не хранили. В лесу писали или в личных блокнотах, или вовсе где попало: криво-косо на скреплённых наспех на черновиках. Бывало, что резали потом колбасу на тех же черновиках или убивали этими сложенными листочками таракана, иногда подстилали на траву, чтоб сесть на привале и не измазаться. Всю эту гадость уничтожали сразу после занесения данных в компьютер, чтоб потом не путать: занесли или ещё нет?
А вот теперь надо было их восстановить. Из полученных средних данных, фигурирующих в отчётах, обратно выдумать исходные, да так, чтобы средние сходились. Записать от руки, оформить, как полагается.
Вечером изучали, как такое ведётся, какие данные заносятся.
За консультацией Кравцов отправил меня всё к той же Рязановой: кажется, у неё единственной со всего института журналы велись, как надо. Она всё подробно рассказала, куда вписывать дату, куда — фамилии членов экспедиции... Была на удивление любезна.
В конце Любовь Андреевна похвалила меня за внимание к деталям и добавила:
— Побольше бы таких сотрудников! Интересующихся! Неравнодушных! А то в прошлый раз приходила девочка — такая неприятная... Вела себя по-хамски. Сказала, что у меня все методики устарели и смотреть там нечего, представляете?!
Я не стала ей говорить, что в прошлый раз это тоже была я.

***

Мы сидели в кабинете втроём — я, Ника и Сергей из нашего отдела.
На столе лежала стопка новеньких хрустящих чистых журналов — специальные, прошитые, с номерами страниц. Мы занимались важным делом: портили их.
Сергей аккуратно катал по странице каплю чая, чтобы выглядело, будто его несколько лет таскали по лесам в рюкзаках рядом с термосами.
Я давила между страницами комара, которого только что поймала. Какие полевые работы без комаров?
Заглянул компьютерщик Арсений. Молодой, недавно к нам устроившийся наивный мечтатель, планирующий через годик рвануть в Америку. Сколько их уже было таких, мечтающих уехать…
Видимо, Сергей и Арсения заставил участвовать в этом ритуале, потому что тот принёс нам муху.
— О-о-о, давай сюда! — обрадовался Сергей.
— Это для каких-то опытов? — осторожно спросил Арсений, заглядывая ему через плечо.
— Нет, — ответила я, размазывая по странице кусочек земли из горшка с декабристом. — Это чтобы журнал выглядел так, будто мы его вели в поле, а не вчера купили в магазине. А это нелегко, учитывая, что мы его вчера купили в магазине.
Арсений моргнул.
— А почему вы их не вели?
Сергей хмыкнул:
— Потому что это никогда никому не было нужно. Мы обычно распечатываем таблицу с нужной шапкой на компьютере — они же всё время разные нужны, разные колонки. Распечатываем, заполняем в лесу, набираем, как вернёмся, и всё. А комиссия хочет исходные документы.
Я поймала ещё одного комара и аккуратно придавила его между страницами.
— Ручки не забывай менять, — напомнила я. — Мы не могли во все поездки с одной и той же ручкой ездить. Дать другую? Оставь Нике часть, нужны разные почерки. Как будто разные люди ездили.
Арсений смотрел на нас как на сумасшедших.

***

Зашёл Алексей Анатольевич Осокин, наш старейший сотрудник, недавно ему стукнуло 95. Официально он давным-давно вышел на пенсию, уже лет десять как перестал у нас работать, но появлялся в институте немногим реже, чем все. Ему постоянно звонили с просьбой дать то рецензию на статью, то отзыв на диссертацию, то вычитать часть отчёта по его коронной теме — смолопродуктивности сосны. Доктор наук как-никак!
— Викочка, — обратился он к Нике, — у вас не найдётся карандаша? Я забыл в рецензии пометить одну вещь.
Карандаш нашёлся, Осокин старательно вывел что-то на стопке листочков, поблагодарил и удалился.
— А ты Вика? — спросил Арсений, когда старичок ушёл.
— Нет, — сказала Ника.
— А почему он называет тебя Викой?
— Да как-то так повелось. Неудобно поправлять, пожилой человек, доктор наук. Он всегда меня так называл.
— У нас тут сплошь доктора наук, — хмыкнула я. — Все профессора, все в очках, а банально имя запомнить — проблема. Или кашу сварить. Беспомощны как дети. В командировках за ручку надо водить, как маленьких, чтоб не потерялись.
Ника кивнула:
— Это буквально. Вот как раз с Осокиным так было. Мы с ним  на плантации сосны ездили: чуть отвернёшься — уже куда-то ушёл, стоит посреди леса, смотрит в одну точку. Я его за рукав тяну: «Алексей Анатольевич, пойдёмте», а он: «Я просто дерево рассматриваю. Очень интересное дерево». И стоит.
Арсений слушал, раскрыв рот. Он ещё не привык к местному контингенту. Смешной. Привыкнет. Все они привыкают.
— Все кандидаты, доктора наук, все в очках, а как что руками сделать надо, так у всех лапки! — продолжила я. — Ни один не умеет ставить палатку. Сколько мы ездили по лесам, сколько брали с собой палаток — все всегда ставила я. Один раз, помню, они купили какую-то сверхсовременную, без разборных колышков, гибкую суперпалатку, она должна была выниматься из чехла и разворачиваться сама. Она и развернулась. А обратно — никак. Мы в лесу это поняли, когда на новое место переезжать собрались. Крутили, вертели… Я даже не участвовала, все доктора наук, куда мне! В итоге везли её прямо так, в развёрнутом виде! Сначала хотели привязать на крышу машины, потом запихнули в салон под потолок и всю дорогу держали на плечах, как атланты небо.
Я потом, на другой день, пока все завтракали, решила всё-таки попытаться. Шея болела от предыдущего дня в дороге. Свернула! Несложно оказалось, как-то восьмёркой она скручивалась в бараний рог.
И во всём так.
То «запасные» колышки у них образуются, когда они пытаются ставить свои палатки сами. Когда я ставлю, запасных нет, когда они — появляются. Хорошо же? Больше — не меньше! Палатка стала как-то странно провисать на один бок, но это мелочь, спать можно и ладно, спать везде можно…
То матрас у них сдуется. Не подсдуется, а напрочь, в блин. Просыпаются на сдутом: «Ночью был какой-то взрыв!»
— Чем круче учёный, тем беспомощней в быту. Самых крутых жёны с ложечки кормят, — подытожила Ника.
— Это тоже буквально, — уточнила я. — Одного нашего видного учёного жена бегает в обед домой кормить. Она тоже в науке, но не настолько…хм…видная. Посамостоятельней. А он совсем беспомощный.
Мы с ней как-то работали в лаборатории, близится обед, она засобиралась: «Ой, надо домой бежать, мужа кормить!». Я ещё имела наглость спросить, что же он, сам не поест? Она говорит: «Я суп-то вчера сварила, но посолить забыла!». Драматическая пауза. Неужели, думаю, из-за этого она сейчас побежит домой? Спрашиваю: «А сам он, что, не посолит?» Она говорит: «Ах, он у меня такой рассеянный. Он может съесть и несолёное!!!»
— Ну и пусть бы жрал несолёное, раз ему пофиг, — сказал Арсений.
Мы с Никой переглянулись.
— Ты ещё не понял жизнь, Арсений.
— Такие люди, — пояснила я, — за ними надо бегать. Они пишут свои труды, дело простых смертных их покормить и надуть матрас, тогда всё остальное неважно. И зарплату можно не платить, к деньгам они равнодушны.
Сергей вздохнул:
— А я бы хотел, чтобы обо мне так заботились.
— Иди ты к чёрту! — добродушно сказали мы с Никой.
Сергей повертел в руках журнал, оценивая степень потрёпанности. Журнал всё ещё выглядел новым. Он снова вздохнул и начал тереть его о джинсы, пытаясь придать обложке потёртый вид.
— Не уважаете вы учёных.
— Да нет, — сказала я, — я даже без издёвки. Беззлобно. Я никого из них тупыми не считаю, они все чёртовы гении, у каждого заслуг и званий — пальцев не хватит перечислять, профессора, доктора наук. Это что-то другое. Все немного «не от мира сего». В стенах института ещё не так видно, а вот в командировках удивляют.
Помнишь, Серёг, как вы поставили палатку на муравейник? В Орловской области, два года назад. Единственный на поле муравейник, стараться будешь — не попадёшь на него, как умудрились? Возились-возились вокруг, прикидывали, как лучше, правее, левее, в итоге муравейник оказался прямо в палатке! Я первый раз в жизни такое видела: открываешь молнию, откидываешь полог, и первое, на что падает взгляд — муравейник!
Сергей хмыкнул с сомнением, как будто я что-то не так рассказывала. Наверное, его это задело. За палатки в той поездке отвечал он.
Я отвлеклась от журналов, чтобы навести чай, и пока наливала воду, продолжала:
— Они меня, наверное, для того с собой и берут, чтоб хоть кто-то был не оторванный от жизни.
Объекты вечно в глуши, у чёрта на рогах. Добираемся поездом, дальше — на своих двоих, тащим всё на себе: вещи, оборудование, все эти мерные вилки, высотомеры, бинокли, секаторы… Гении думают о своём, об учёте плодоношения или можно ли прививать сердцевиной на камбий. А я — где мы там будем ночевать. Если в палатке, то где заряжать те же навигаторы. Если в городе найдём гостиницу, то как добираться? Ходит ли там хоть какой-то автобус?
И что мы там будем есть? Столовых в лесу нет, значит, тащить плитку, баллоны, кастрюли, сковороды, крупы, тушёнку... У нас где-то была плитка, кто видел её в последний раз, сколько баллончиков осталось, сколько в них газа, а как проверить... Вот это всё, и заранее.
Хорошо бы поселиться у какой-нибудь старушки, которая помимо жилья ещё и ужин нам будет готовить, но она не даст нам квитанции для бухгалтерии.
А бухгалтерия — это отдельный квест: командировочные, билеты, приказы… Заявку на командировку подать вовремя, билетов на поезд иногда нет, деньги надо в бухгалтерии заранее заказывать, они их мгновенно из ящика не вынут.
Если с кем-то из молодых едем в командировку, то полегче. Молодёжь предприимчивей. В любой глухомани найдут и двор, где есть корова и можно купить молока, и где достать яйца, и поле, где арбузы, и рыбы наловят, и грибов насобирают, и засолят их тут же над плиткой, прокипятив баночки…
А со старшими научными сотрудниками или, того хуже, с ведущими приходится всё на себя брать. Эти светила науки едут совершать открытия, и хоть бы кто заранее узнал, как добираться от вокзала!
— Есть такое, — согласилась Ника. — Если надо потом заполнить документы для сертификата качества семян, например, это ужас! Никто не может сказать, где они их собирали. «Там дорога на Курск, вот после деревни такой-то, слева…»
Я в прошлом году замучилась с этим сертификатом. Всех на уши подняла. Леснику звонила: где у вас плантации сосны такой-то. Стыдно сказать, что наши гении собрали семена, а где — не знают. Пришлось придумывать, что документы на плантацию потеряли, ищем. Где растёт этот сорт сосны, какой квартал, выдел, потом по гугл-картам квартальную сетку накладывали, сопоставляли…
Я забралась с ногами в кресло, отхлебнула чай и кивнула:
— Нике больше всех достаётся, она как многодетная мать, за всеми потом всё доделывает.
Я на них тоже удивляюсь.
То не в тот город уедут. Бывало. «Не вышли в Белгороде, потому что никто не сказал, что это Белгород». И уехали дальше. Мы звоним: где они, пора уже было добраться, помехи какие-то, плохо слышно, что-то вроде буль-буль-буль. На таможне, говорят, долго держали. Какая таможня между Воронежем и Белгородом?! Куда их занесло?
То вещи забудут в автобусе. Всех вещей — одна сумка, это умудриться надо её забыть. То есть налегке вышли, и ничего нигде не щёлкнуло.
То выбросят всё. Как-то отмечали день рождения одного из наших, а на другой день именинник приходил искать подарки. Точно помнит, что они были. И вспоминали: «В одном пакете были подарки, во втором мусор» — «Мусор я выбросил» — «Нет, мусор я выбрасывал, я точно помню! Я в него заглянул» — «Нет, мусор должен был вынести тот-то, а подарки мы оставили у стола на полу»…
Тогда в Белгороде на съёмной квартире жили: три раскладывающихся дивана, все три раскладывала я. Нормально? Одни мужчины. Каждый посмотрел на свой диван, и все сказали, что в принципе уместятся и так. Я себе попросила расправить, один почесал тыковку: «А ты так можешь лечь?». Другого попросила, он что-то смотрел, вертел: «А давай ты так поспишь?». Ладно, сама…
А идеи их гениальные чего стоят! Фонтанируют. Типа «прислонить один поваленный ствол к другому под углом 45 градусов и взобраться, как по лестнице». Иногда успешно. Помнишь, Серёж, как вы за ведьминой метлой лезли? Хорошо, не убились. Отдела охраны труда на нас не было.
А одна идея из запомнившихся: чтоб не лазить на деревья, стрелять из пистолета по тем черенкам, которыми крепятся шишки к веткам. Черенок перебиваешь, шишка падает… Каково? Я немножко умею стрелять, морским многоборьем занималась, пару лет в тире провела. Я сразу отказалась. А остальные сказали: «Вааууу! Мы больше не будем лазить на деревья, шишки будут падать сами!». По щучьему веленью, по моему хотенью — поди, топор, наколи дров, а дрова — сами в избу ступайте и в печь кладитесь… Такая логика. Кроме шуток. Купили пистолет. Хреновенький, зато недорого. Стреляли. И по орехам, и по шишкам, и по желудям. Хоть бы одна сволочь упала, хоть одна для разнообразия. Неважно, зато наигрались. Пару орехов вдребезги, кажется, размозжили прямо на ветке. Выстрелов так из ста.
Арсений засмеялся. Сергей тоже улыбался, но как-то криво.
— И часто вы так ездите? — спросил Арсений.
— Ты её не больно-то слушай, — вдруг ответил Сергей. — Она тебе порасскажет. Её в командировки вообще не берут. Ни в Орловской области её не было два года назад, ни в прошлом году в Белгороде.
Я подавилась чаем.
— В смысле? Серёг, ты серьёзно? Кто тогда палатку вам свернул? Вы же её по гарантии возвращать собрались, «не складывается». Ты троллишь, что ли?
Он смотрел на меня с недоумением:
— Оля, мы с тобой никогда не ездили в командировки вместе. Чего ты сочиняешь?
Я замерла, не зная, что сказать. Вот паразит! Ему настолько стыдно признаться, что они не могут обустроить элементарный быт? Он решил выставить меня врушкой?!
Ника из-за своего стола тихо спросила:
— Серёж, ты чего? Я тоже помню, как Оля рассказывала про Белгород ещё в прошлом году.
— Значит, тогда и сочинила, — он пожал плечами. — Подними приказы на командировку, если не веришь. Оля туда не ездила. А про «Не вышли в Белгороде, потому что никто не сказал, что это Белгород» — это Колов рассказывал, она с его слов пересказывает.
Я открыла рот, чтобы возмутиться, но вдруг поняла, что не знаю, что возразить. Меня охватило липкое, неприятное ощущение: я не помнила точно, чьи это слова про «Не вышли в Белгороде, потому что никто не сказал, что это Белгород». Кравцов с Коловым ехали на поезде со всеми удобствами, меня с ними не было, иначе бы мы все вышли, где надо. Да, кто-то из них рассказывал. А как же я оказалась с ними в одной командировке? Кажется, нас водитель вёз на нашем раздолбанном УАЗике. Нас — это меня и… кого ещё? Отчего-то я не могла вспомнить. А старшие учёные ехали поездом, потому что так комфортней, пожилые люди. Почему тогда я помню три дивана? С водителем, Кравцовым, Коловым и мной должно быть четверо.
А-а, машина же потом вернулась! Точно! Мы забирали у белгородцев часть саженцев для исследований, забили машину под потолок. Кравцов тогда ещё забыл в салоне все вещи: одежду, обувь и всё остальное, водитель уехал обратно в Воронеж. В чём потом ходил, не помню. Что ж я ничего не помню-то?!
А где мы их там встретили, как? Странное ощущение усилилось, казалось, что я пытаюсь восстановить отсутствующие детали сна. Это там мы их теряли на сутки? С буль-буль-буль и «на таможне долго держали»?.. Это вспоминалось смутно.
А как мы возвращались потом, своим ходом, на поезде? Здесь тоже детали терялись.
Но я точно помню ту съёмную квартиру! Помню, как варила там суп, пока учёные мотались в областное министерство лесного хозяйства. Мы жили в здании напротив университета БГУ. Помню вид из окна. Помню, как в какой-то момент в дверь позвонили, на пороге незнакомый парень спросил: «Извините, вы не одолжите мне две тысячи рублей? Буквально на пять минут». Я сказала: «Нет, я вас не знаю», на что он ответил: «Иван меня зовут». Я сказала: «Тем не менее нет», чувствуя, как аргументы заканчиваются…
Странная поездка. Одни детали из памяти ускользали, другие всплывали помимо моей воли. Я помнила квартиру, помнила иван-чай от местного лесничего, мы заваривали его по вечерам… Помнила массу бытовых мелочей. А вот дорога и сама работа вспоминались хуже.
Я опустила глаза в полевой журнал. На странице красовалось пятно чая и размазанная земля. Ну, не приснилась же мне та поездка?! Что Белгород, что Орёл. Сергей просто не хочет признаваться в своей беспомощности. Вот козёл!
Обязательно найду приказ на командировку. С комиссией разберёмся, все дела разгребём, и я поищу. Найду — в нос ему ткну. Сволочь. Надо же ляпнуть такое! Не было меня! А кто ж там орехи в последний день считал? Была такая фотка, даже у меня где-то была. Её для буклета потом взяли. И приказ, и фото найду, принесу Сергею, пусть при всех признает, что врёт!

***

Полевыми журналами комиссия осталась довольна, а вот в целом по институту набралось немало недочётов. Бумажки на всех уровнях пестрили ошибками, реестр замечаний перевалил за сотню страниц.
Пару раз я пыталась пробиться в кадры, заикнуться про приказы на командировки, но кадровичка сидела за столом, погребённая под горой папок, и только отмахивалась:
— Уйди хотя бы ты!
Я решила отложить этот вопрос на более спокойный период.
Спокойного периода, впрочем, не предвиделось. Реестр замечаний разбирали ещё пару недель. Начальство ходило бледное и молчаливое. В коридорах разговаривали шёпотом. А потом нас всех собрали в актовом зале, и Кощеев срывающимся голосом объявил:
— Нам дали последний шанс доказать свою нужность. В сентябре мы проведём у себя международную конференцию. Нужно выложиться по полной, иначе нам конец!
Что именно означает «конец», он уточнять не стал.
В коридорах шептались, что директора хотят заменить и прислать кого-то из Москвы.
Кощеев в попытках удержаться у власти решил расстараться вовсю и показать, что мы — продвинутая, всеми востребованная организация на острие науки. Он разослал приглашения учёным со всего мира, пообещал оплатить дорогу и проживание — только приезжайте. Обмен опытом. Крутые публикации. Международное признание.
Международность подразумевала английский.
Поскольку английским в институте более-менее владела только я, меня посадили разгребать присылаемые англоязычные тезисы участников, проверять их на соответствие здравому смыслу и собирать в сборник.
Здравого смысла в присылаемом было мало. Участники явно переводили свои тезисы через гугл транслейт, который просто транслитерировал термины, если не находил их в словаре, и потому среди нормальных слов попадались и перлы типа «lesovosstanovlenie», «lesoustroistvo», «plodonoshenie» и подобные жемчужины.
Особенно тяжело было с аббревиатурами. Почему-то нашим учёным не приходило в голову, что в английском таких сокращений может не быть. И за различные ЦЧР (Центрально-Чернозёмный регион), ЛСП (лесосеменная плантация), ЗКС (закрытая корневая система) в английском у них были «CCR» (первая «С» означала «Ц», вторая «С» — «Ч», не путать!), «LSP», «ZKS»... И много других прекрасных букв.
Когда я дошла до фразы «The gorelnik of 2010» (очевидно, горельник 2010 года), я пошла плакать в лесопарк, а за компьютером меня сменил Арсений, которому было велено просто сбивать присылаемое в один сборник и «не цепляться».
На саму конференцию обещали пригнать помощников с языком и переводчиков — все доклады тоже планировались на английском.

***

Тем временем, пытаясь заработать очки в глазах Рослесхоза, Кощеев придумал организовать посадку леса совместно с коллегами из министерства лесного хозяйства, Рослесозащиты, Рослесинфорга и ещё пары дружественных организаций. Идея коллегам понравилась. Такое мероприятие давало всем плюсик в графу «общественная работа» и фото для отчётности. Прошерстив лесные ведомства, мы договорились о нескольких представителях от каждого, секретаря оставили вызванивать кого-нибудь из органов власти и журналистов — «чтоб в новостях показали», а мы с Алексеем Васильевичем Кравцовым отправились в село Хреновое (ударение на третий слог, хотя все неместные произносят на второй) под Воронежем — договариваться о саженцах и желудях. В воздухе пахло большим пиаром и возможностью хотя бы на день свалить из института подальше.

***

О саженцах и транспорте договорились быстро. Также нам обещали найти желуди и подвезти их к условленной точке.
Вечер мы провели в квартире лесника, Ивана Сергеевича. Тот сам предложил приютить нас, потому что единственная в селе гостиница была закрыта на ремонт.
В маленькой квартирке на краю леса Алексей Васильевич и лесник засели на кухне, достали бутылочку какой-то наливки и быстро нашли общий язык, а я примостилась с ноутбуком на подоконнике в комнате, где лучше ловил вай-фай.
Кравцов поминутно звал меня, ему явно был нужен слушатель.
— Иди сюда! Открой, на бутылку. Как не умеешь? Учись!
Я уходила в комнату, но через минуту меня снова звали:
— Садись, слушай. Невозможно создать научную школу с нуля, когда нет передачи опыта! Нужно работать с молодым поколением…
Я соглашалась, чтобы быстрее закончить разговор и заняться своими делами. Уходила.
Он звал снова:
— Я для тебя последнее отдам! Запомни, всегда!
И минуту спустя:
— Ты поела? Хорошо поела? Садись ещё поешь.
Потом:
— Завтра будет холодно, одевайся теплее.
Потом:
— Включи телевизор, первый канал! Я его всегда смотрел и всегда буду смотреть!
Кравцов уже что-то нащёлкал на пульте, настройки сбились, и телевизор не показывал. Лесник, который просил же ничего не нажимать, тихо матерился.
Я нажимала всё подряд, ища нужное сочетание.
— Что? Сломала?
— Я сломала?!
— Ладно, ладно. Иди. Что ты там делаешь?
— В институт пишу, надо же сказать, что с саженцами договорились, ждём.
— Давай помогу! Чего ты так долго?
Алексей Васильевич сел за ноутбук, взял мышку и с минуту водил курсором по экрану. Несколько раз пытался скопировать адрес: выделял, щёлкал правой кнопкой, не попадал, выделение сбрасывалось, он выделял снова, щёлкал, оно сбрасывалось… Потом наконец скопировал и долго пытался попасть мышкой в поле адреса. Курсор не наводился. Он несколько раз промахнулся мимо ячейки, плюнул и встал.
— Ладно, давай заканчивай и приходи к нам. Хоть поешь.
— Я поела.
Он снова ушёл на кухню, и я услышала, как он объясняет леснику: «Что-то она тормозит!», очевидно, про меня.
Спустя минуту снова долетел зов.
— Вот, смотри! — Кравцов показал на вид из окна, поводя рукой широким жестом, — это Хреновской бор!!!
Я уже заколебалась бегать туда-сюда, но послушно кивала, мол, да, Хреновской бор. Спасибо, что показали, красиво!
— Всё будет хорошо, — пообещал Кравцов, — я тебя устрою в аспирантуру. Вот увидишь!
Я вернулась к компьютеру. Из кухни неслось:
— Телевизора нет! И вай-фая нет!
— Вай-фай есть, — отозвалась я.
— Где?
Я снова пошла к ним, попыталась настроить вай-фай Кравцову на телефоне. Сеть не ловилась. Он смотрел на меня ласково и объяснял леснику, что я у них бестолковая. Потом опять говорил, что он за меня последнюю рубашку отдаст, потом говорил, что даже если я не настрою вай-фай — это не важно.
— Делай что хочешь с этим телефоном, разломай его, разбей!
Я говорила, что не хочу его разбивать, хочу настроить вай-фай, но не знаю, как.
— Ты должна в этом разбираться, молодежь должна во всем разбираться...
— Я без телефона, с ноутбука подключилась и ладно.
— У тебя нет смартфона? Как? На, возьми мой!
И смех и грех.
Спустя пять минут они с лесником позвали меня с видом заговорщиков, решивших посвятить новичка в свою тайну:
— Запомни, аспирантуры нет! Ну, просто нет её!
— Ладно, запомню. Нет её.
— А тебе и не надо.
— Да, — легко согласилась я, — мне и не надо.
— Время только терять. Мы тебя на соискательство учёной степени устроим, сразу на защиту выйдешь…
Лесник кивал. Он тоже уже всё про меня решил.
— Наш лучший сотрудник, — Кравцов решил заново представить меня леснику. — Таких, как она, набрать человек пять, и весь остальной институт можно распускать!
Лесник соглашался.
— Она одна у нас работает! — не унимался Кравцов. — Вот мы сидим? Сидим. А она работает! Вот мы поели? А она не поела.
— Я поела, — успокаивала я Алексея Васильевича.
Он закурил в открытое окно и попросил:
— Дай что-нибудь… — и показал жестами, как давит окурок.
 Я метнулась по кухне, ища пепельницу, Иван Сергеевич только руками развёл — не курю.
— Нет ничего, Алексей Васильевич, заканчивайте. Если хозяин не курит, вам тоже не надо в доме. Идите на улицу.
— Нет ничего? — он удивился. — Вот видишь, как ты плохо соображаешь!
И, взяв со стола тарелку, раздавил окурок в ней.
— А ну вас!
Я снова ушла в комнату, но через пять минут донёсся новый клич.
— Иди сюда! — Алексей Васильевич показал на небо. — Погода прекрасная!
Ага, дождь. Но то ли он видел не то, что я, то ли шкала оценки сместилась.
Ещё через пять минут:
— В следующий отпуск в Абхазию поедем! Ты, я и две мои дочки. Давно хотел, чтоб мы такой компанией туда съездили. Ты была в Абхазии? Нет? Поедем!
И ещё через десять минут:
— Вот эти дома, — он показал вдаль на малоэтажные здания, — в каждом из них живёт человек по двадцать. Их не могут снести, потому что придётся каждому покупать квартиру, двадцать человек!...
— Да, — соглашалась я, — понятное дело.
— А вот там Хреновской лесной колледж! — показывал он в туман.
— Нет там ничего. Там лес.
— Есть! Просто не видно! Молодое поколение лесников воспитывают. Но как можно создать научную школу на пустом месте? Нет передачи опыта...
Эта пластинка крутилась по кругу часа два.
Потом они уснули. Я же не спала полночи, боясь проспать подъём. Мне всё время казалось, что мы опоздали, я подскакивала на диване и смотрела на часы. Ночь тянулась долго…

***

Утром мы, конечно, проспали. Разбудил нас уже звонок директора. Делегация подъезжала к селу, и Кощеев звонил узнать, куда дальше от лесничества.
— Одевайтесь красиво! — сказал Кощеев. — Фотографы будут, телевидение. — И зачем-то добавил, — и паспорта возьмите.
— Красиво? — переспросила я, когда Кравцов повесил трубку. — Мы же сажать едем?! Я планировала в обычной лесной форме сажать. Это красиво?
— Одевайся тепло! — велел Алексей Васильевич.
— А директор сказал…
— Лесная форма — это красиво! — отрезал Кравцов.

***

К месту посадки мы подскочили сразу же за институтской делегацией.
Из автобуса высыпали наши: в платьях, шубах, на шпильках и с лопатами, все страшно красивые.
Снег шёл хлопьями.
Через минуту подъехала машина министерства лесного хозяйства, вышел министр в дорогом пальто в окружении охраны, тут же примчалось человек десять с фотоаппаратами, и действо началось.
Сначала сажали саженцы. Всё было очень организовано, кроме одного: саженцев было всего два. Министр сажал один саженец, а делегация из руководителей дружественных организаций суетилась вокруг в качестве группы поддержки. Вторым кольцом вокруг них — журналисты с фотоаппаратами. Министр взял дубок и замер в картинной позе. Хоровод из фотографов и охраны ловил каждый его жест. Несколько десятков кадров. Поставил в лунку и снова замер. Снова несколько десятков кадров. Так прошло около получаса. Кощеев в своей папахе с кокардой норовил всё время оказаться в центре кадра и все полчаса с замершей улыбкой глядел в объектив.
Нас близко не подпускали. Наши сотрудники на заднем плане сажали второй дубок — впятнадцатером.
Потом начался сбор желудей. Нас подвели к месту съёмки. Жёлуди, родимые, лежали аккуратным кружком вокруг ствола, чуть ли не горкой. Видимо, вчера привезли собранные, вероятно, ещё осенью, жёлуди и высыпали их в одном месте, чтоб министр и приспешники собрали их второй раз на камеру в красивую корзинку.
— Хорошо ещё, что под дубом, а не под какой-нибудь сосной! — прокомментировал Лёша. — Хотя собирать их из-под снега в начале марта — так себе идея, конечно…
Я смотрела на аккуратную горку, которая с таким же успехом могла бы лежать сразу в корзинке. Смех разбирал и несколько раз прорывался совершенно неуместным хихиканьем, я отошла в сторонку, чтоб не бросаться в глаза, потом, видя, что всё равно попадаю в кадр, в другую сторону...
Позже по разным каналам я несколько раз видела себя в новостях: все упорно собирают, а я иду из одного угла кадра в другой и хохочу, потом все сажают, пятнадцать человек держат этот несчастный дубок, а я обхожу их широким кругом и снова хохочу. Всё это на заднем плане, не очень заметно. Ладно. Бывает.

***

В четверг вечером мы покрасили входную дверь в здание лесопарка зелёной краской. Получилось красиво.
Ночью Грей, лесопарковский пёс, спал, прижавшись к ней боком. Хотел быть ближе к людям.
Утром нас встретила шерстяная дверь и зеленобокая собака.
Долго ломали голову, чем её, растворителем?
Дверь, собаку-то ладно…
Она за ночь подсохла, шерсть — намертво, клочками, как специально запрессовали.
Перепробовали всё, тёрли тряпками, поддевали ногтями, пытались счищать старой банковской картой. Краску было жаль, свой труд тоже. Перекрашивать не хотелось, да и бухгалтерия сразу после покупки предыдущей краски расходы на новую точно бы не одобрила. В итоге весь день мы сидели и выковыривали пинцетом по волосинке. Убили на эту фигню всю пятницу.
Под вечер заглянул Мусин из отдела селекции и серьёзно спросил:
— Утепляете? Ну, правильно. Холода, надо. А мы раньше войлоком обивали.
Он, кажется, решил, что мы наоборот: прикрепляем шерстинки по одной.
Мы не стали его разубеждать.
Мусин вообще был странным. Обожал всё «экологичное», нестандартное и желательно сделанное своими руками. В коридорах НИИЫ леснетики к его идеям давно привыкли. Обычно их встречали молча. Иногда — с лёгкой оторопью, но всегда без лишних вопросов.

***

Однажды утром мне не удалось открыть дверь в наш кабинет. Я спросонья тянула и так и этак, ключ, вроде, поворачивался, но дверь не поддавалась. Помогла подошедшая Ника, она была жаворонком и по утрам чувствовала себя хорошо.
— А почему у нас дверь гвоздями забита? — ахнула она.
Только тут я заметила. Гвозди были вбиты аккуратно, с любовью, по всему периметру, через равные промежутки.
Накануне в нашем кабинете допоздна оставался Мусин. Печатал свою методичку на нашем принтере. Как выяснилось потом, под вечер он понял, что забыл взять у нас ключи, а все уже разошлись. Оставлять кабинет открытым он не решился и принял единственное разумное, на его взгляд, решение — забить дверь гвоздями.
Работа встала.
У двери собралась целая толпа, все кружили вокруг нашего кабинета, трогали гвозди и озабоченно переговаривались. Гвоздодера не было, рабочих рук тоже, сотрудники — одни старички да девочки. Сам виновник переполоха в это время мирно спал дома — он обычно появлялся только во второй половине дня.
— А чего так скромно, гвоздями? — ворчала я. — Надо было сразу досками крест-накрест заколачивать! Чтоб наверняка!
Если бы я этого не видела, не поверила бы. Да даже увидев, ещё недавно подумала бы, что глаза меня обманывают. Но я работала в нашем НИИЫ уже достаточно давно и постепенно привыкала не удивляться.

***

Во второй половине дня, когда дверь мы кое-как открыли, заглянул Алексей Анатольевич Осокин — наш вечный сотрудник, который вышел на пенсию ещё до моего рождения.
— Викочка, вы не напечатали мне главу?
Первое время при нём мы специально старались обращаться к Нике по имени, может, заметит и поправится, но нет, он упорно называл её Викой. Возможно, ему казалось, что это разные формы одного имени. Нике неудобно было поправлять пожилого человека.
— Не успела, Алексей Анатольевич! Половину вчера набрала, вот. — Ника протянула ему листы, где был набран его текст. — Может, пока эту часть вычитаете? А завтра я остальное наберу!
Осокин всегда приносил рукописи нам, он не владел компьютером, а его почерк разобрать могли только привычные люди.
— Мы только полчаса назад попали в свой кабинет, — объяснила я. — Смотрите, как рвались на работу! — и показала на торчащие в косяке гвозди. Мы их просто загнули, вытащить до конца так и не смогли.
Осокин надел очки и внимательно оглядел дверь.
— Кто это вас так? — поинтересовался он.
Мы рассказали про Мусина, про забытые ключи, про гвозди.
— Спасибо ему, конечно, — буркнула я. — Обезопасил нас.
Осокин хмыкнул, присел на стул и поставил палочку рядом.
— Да… Мусин склонен к нестандартным решениям. Человек думающий, с творческим потенциалом. Но коллегам с ним работать… затруднительно. Мы с ним однажды ездили на таксацию. Нужно было обмерить модельные деревья — всего ничего, штук по двадцать на объект, работы на каждом объекте минут на десять. Взять два ряда подряд и замерить по 10 деревьев в каждом. Но он сказал: «Так нельзя. Нельзя брать деревья подряд. Это искажает картину. Нужен полнотомер Биттерлиха — закладывать круговые реласкопические площадки постоянного радиуса. Чтоб была правильная выборка».
Полнотомера у нас с собой не оказалось. И что вы думаете? Он сел мастерить. Из фанеры и верёвки. Целое утро что-то пилил, замерял линейкой, завязывал, перемерял, оказывалось не то, снова переделывал.
Потом ещё полдня объяснял местным лесникам, как работать с его инструментом. К вечеру мы наконец замерили эти двадцать деревьев.
В институте ждали, что за день мы обойдём пятнадцать объектов и вернёмся. А он отзвонился и отрапортовал: обмеряли один. Остаёмся на ночь. Руководство не поверило. Потом решило, что мы там пьём. Потом просто обругали и отозвали из командировки. Послали других доделывать.
Осокин улыбнулся, глядя в сторону.
— Лесники потом вежливо просили этого товарища больше к ним не присылать. А он, между прочим, старался. Хотел, как лучше. И метод, в общем-то, правильный…
Он убрал свои распечатки в пакет, взял со стула куртку, тяжело поднялся, опираясь на трость.
— Ну, я побежал.
— Бегите осторожно, — улыбнулась Ника. — Скользко сегодня.
Осокин кивнул и медленно, шаркая, вышел в коридор.
Есть такие люди, чей приход всегда немного поднимает настроение. Алексей Анатольевич был из таких.

***

Месяцы мёрли, как мухи.
Март зачах, не закончившись.
Апрель при всём своём сопливом очаровании огорошил полевым сезоном.
Несколько дней подряд мы ездили месить грязь под Воронежем, замесили так, что можно было стряпать. Воздух казался дрожжевым. Всё вокруг набухло от влаги, напиталось, не хватало только тепла.
Институт ждал. Ждал, когда его коридоры снова наполнятся запахом сырой земли и мокрых курток. Слушал, как сходит снег, как шевелятся первые почки. Он знал: ещё немного — и снова начнётся долгий сезон усталости, суеты и разъездов. Ничего нового. Жизнь снова ложилась витком на виток вокруг того же невидимого центра.

***

Однажды утром в НИИЫ пришло письмо от КГБ. По давней традиции сбрасывать все письма от сторонних организаций на меня его передали мне.
Я была уверена, что КГБ уже не существует, но именно так подписался отправитель — «майор КГБ». Из общероссийской общественной организации «Ассоциация работников правоохранительных органов и спецслужб».
В тексте сообщалось, что к 9 мая готовится всероссийский танцевальный флешмоб. Ожидается участие более тридцати министерств и ведомств, всех крупных корпораций, а также нескольких сотен тысяч иностранцев.
Откуда они возьмут столько сотен тысяч танцующих иностранцев, не уточнялось.
От нас просили направить не менее пяти танцевальных пар.
Я перечитала письмо дважды.
КГБ. Танцы. Сотни тысяч иностранцев. «Танцевальных пар».
Ощущение было такое, будто нас проверяют на адекватность, на то, насколько мы на всё ведёмся.
Но письмо было завизировано Рослесхозом, стояла резолюция «для возможного участия».
Некоторые сотрудники почему-то решили, что их отправят участвовать в танцевальном мероприятии куда-нибудь в Москву, а скататься в Москву за казённый счёт желающие нашлись. Я предполагала, что танцевать их заставят прямо здесь, в лабораториях, а в Москву отправят максимум видео.
Рассудил нас Кравцов, объяснив, что это, скорее всего, какая-то проверка, и лучше не высовываться, как бы чего не вышло.
В итоге составили вежливый отказ. Сослались на занятость сотрудников в предстоящий полевой сезон, на отсутствие в штате профессиональных танцоров и на то, что «в настоящее время институт сосредоточен на выполнении государственного задания».
Ответа не получили. Возможно, проверка была пройдена.

***

В один из ранневесенних дней по плану стоял Семилукский тремулетум — пора было заготавливать ветви осины для будущего опыта.
На попытки выпросить рабочих и трактор в нашем учебно-опытном лесхозе неожиданно сказали, что сегодня никого нет, у них сегодня «день отпуска». Это вызвало небольшое замешательство в наших рядах:
— Что, у всех?
— Да, у всех.
Ну, мало ли, традиция, в один из ранневесенних дней всем коллективом уходить в запойный отпуск. Бывает.
Постояли, переваривая. Решили, что справимся и сами, но транспорт бы не помешал. Трактор наш водитель умел водить, права были.
Выяснилось, что и трактор занят. По той же причине: отпуск сегодня.
Стало совсем непонятно.
Мы, конечно, всё понимаем, традиции есть традиции, но трактор-то почему занят?! Они что, на нём всем скопом уехали в отпуск? На шашлыки?
Оказалось всё куда банальней. После пятой или шестой фразы с этим словом смысл вывелся из контекста. День был более чем рабочий, они называли отпуском день отпуска продукции. То есть сотрудники в этот день выкапывали, грузили и возили сеянцы. От зари до зари. Все, включая трактор.
Обсудив, как по-разному соотечественники понимают русский язык, мы поехали в тремулетум на своём ПАЗике.
Грязь с остатками снега под ногами чавкала так, будто поле жевало нас и не могло прожевать. Пахло землёй, прелыми прошлогодними листьями и мокрой древесиной — начинался полевой сезон.

***

Несмотря на то, что Кощеев объявил начало весны с торжественной посадкой ёлочек ещё в первые дни марта, по-настоящему сезон начинался со сходом снега. Только тогда у осин проклёвывались серёжки, и тут даже директор был бессилен —ждали апреля.
Мне хотелось, чтоб снег никогда не таял, вот весь год бы...
С началом сезона приходила суета, начиналась горячая пора, и работать приходилось без выходных. Мы запускали большой эксперимент по гибридизации осины: скрещивали пять элитных мужских деревьев и пять женских, надеясь получить двадцать пять уникальных гибридов.
Как только сошёл снег, приступили к работе. Заготовили ветки осины, большие, метра по два-три. Часть срезали в лесу и привезли в институт, расставили в вёдрах с водой по разным кабинетам, чтоб пыльца разных экземпляров не смешивалась. Часть изолировали на месте, прямо в тремулетуме. Для этого выбранные деревья валили — рубили, но не целиком, чтоб осталась перемычка с пнём, и стволы жили ещё какое-то время. Валило человек десять, верёвками тянули на себя всем коллективом. Зрелище не для слабонервных: дерево, наклонённое, гигантское, метров тридцать, а десять идиотов тянут его на себя, главное — вовремя разбежаться.
Но обошлось без жертв.
У поваленных деревьев обвязывали ветки непроницаемыми пакетиками из пергамента. Эта часть легла на меня, я, не найдя пергамента, покупала в кулинарии бумагу для выпечки — ближайшее, что смогла найти — и шила десятки пакетов по метру длиной. Потом топила свечи, промасливала воском швы, чтоб не оставалось даже маленьких дырочек…
Позже, после опыления, пакетики сменились на марлевые — чтоб растения не прели, но и семена не разлетались. Тоже жуткая картина: деревья лежали все в бинтах, как раненые на поле брани.
В стенах института шла своя эпопея длиной в весну.
Ежедневно, включая выходные, я ежечасно опрыскивала срезанные ветви, чтобы поддерживать в комнатах влажную среду, раскладывала вокруг них мокрые тряпки, расставляла тазики с водой, чуть ли не стены окропляла, постоянно меняла воду в вёдрах, чтоб ветки не загнивали. При этом каждый шаг надо было записывать в журнал: температуру, влажность, состояние веток, не распустились ли почки…
Выматывалась за день так, что, приходя домой, просто падала без сил.

***

Иногда в обед удавалось подремать полчасика в лесопарке на диване.
Контора лесопарка предлагала все условия для жизни, сторожа обитали там постоянно, помимо рабочей мебели в комнатах стояли диваны, и на одном из них я и приноровилась спать. Поначалу чувствовала себя нарушительницей, ворующей у работодателя время. Лесопарковские собаки лаем давали знать, если кто-то приближался, и я вскакивала. Потом перестала. Организм не выдерживал. Лесопарковские ребята прикрывали и выходили проверять, по какому поводу лай, вставала я уже только в экстренных случаях — если приходил сам директор. Остальных не должно было касаться, как и где мы «обсуждаем рабочие вопросы». Один раз коллега из другого отдела с сомнением спросил:
— А это удобная поза для работы?
Я лежала на спине, положив руки под голову.
— Это идеальная поза для работы! — сказала я.
Больше бестактных вопросов он не задавал.

***

Потом начали распускаться серёжки на мужских ветках. Пошла новая морока: собрать пыльцу каждого дерева в отдельную пробирку.
Ветки с разных деревьев стояли в разных комнатах, но пыльца, зараза, была до предела летучая. Чтобы не переносить её на себе, я заготовила пять комплектов одежды, и переодевалась перед входом в каждую комнату, сверху накидывала дождевик, в каждую комнату свой, чтобы цеплять меньше пыльцы. Лицо и руки протирала водкой. Надо было спиртом, но спирта не было. За несколько обходов я покрывалась этой водкой вся, с ног до головы, как будто купалась в ней, запах стоял такой — стыдно было на обед идти!
В магазине на меня уже косо смотрели. Водку приходилось покупать самой, в институте не было такой статьи расходов. Добрые коллеги помогали, приносили, кто что мог, зная, что с расходными материалами у нас вечная напряжёнка.
Кто б мне сказал пять лет назад, что слесарь будет сочувственно предлагать: «Оля, я тут нашёл бутылку водки недопитую, она какая-то подозрительная, я её пить не буду. Надо?» — не поверила бы. Особенно не поверила бы, что буду отвечать: «Да, конечно!»
«Водку? Тёплую? В пять утра? В подъезде? Из мыльницы? Грязной? Буду!»
Набрать нужное количество тряпок, чтоб намочить их и разложить по комнатам для большего испарения, тоже было нелегко. Я собирала их по всему институту, по друзьям, по знакомым. Волокла из дома, раскладывала по кабинетам, смачивала, поддерживая так влажность.
Уборщица ворчала, заглядывая в кабинет:
— Опять эти осины! В прошлом году еле отмыли после них. И мокроту развели опять. Гляди, паркет вздуется, как в прошлый раз!
— В прошлом году мы осинами не занимались, это новый опыт.
Уборщица только пожимала плечами:
— Может, что другое тут стояло, я не помню. Но запах один в один. Болотный.
Как ни странно, про паркет она оказалась права, со временем от влажности он начал топорщиться, и я стала подкладывать под тряпки пакеты и плёнку, чтоб он не намокал.
Раз я оставила комнаты на полчаса без присмотра, прошёл дворник, и всего моего богатства, тряпок, пакетов, плёнки — как не бывало. «Забрал…», «мусор…» — объясняли мне потом. Я искала и на помойке тоже — как сквозь землю — куда он их унёс?! И снова всем миром собирали новые.
Так же всем миром мы обычно собирали старые колготки — в них удобно было закладывать орехи и жёлуди на стратификацию. Для стратификации положено хранить семена в снеговой яме, там как раз ноль градусов и оптимальные условия, но засыпать их просто в яму грудой было невозможно — по весне не соберёшь, а обычная ткань полностью сгнивала за пару месяцев. Приноровились набивать желудями старые капроновые колготки, они как раз не рвались, хорошо растягивались и не успевали сгнить. Забивали под завязку и в такой упаковке складывали в яму. Новые колготки под такое дело было жалко, поэтому собирали по всему институту старые. Несмотря на пол-института женщин, набрать нужное количество было непросто, мало кто приносил. Мы увещевали коллег всем лесопарком: «Всё равно ведь выбрасываете, старые, драные, любые, приносите нам!». Сотрудницы стеснялись нести штопаные-перезаштопанные.
У меня стеснение отбили в первый же сезон.
К моменту опыта по гибридизации осины от меня уже шарахались все продавцы. Я забегала в супермаркет то за водкой, то опять за водкой, то «где взять пергамент, и что это вообще такое — пергамент» (на изоляционные пакеты), то нужны свечи (парафин топить, швы пакетов смазывать), то снова водка, то 30 вёдер жестяных под ветки («А сколько есть? А на складе сколько? А когда ещё привезут?»), то кисточки («Да не важно, какой ворс, да мне не рисовать!»), то пробирки («Вообще нет? А где продаются, как вы думаете?»), то фосфат калия, то сульфат магния — готовить раствор Кнопа («Совсем не бывает? А где такое продаваться может хоть примерно?»), то ящики под посадку («У вас только пластиковые? Все такие: жёсткие, красивые и дорогие? Мне надо попроще, подешевле и много»), и опять за водкой, вся кончилась...
Я даже не предполагала, что они там обо мне думали.
Химикаты насобирали в итоге по кафедрам университетов. Ca(NO;);, KH;PO;, MgSO;, FeCl;, KCl…
На тряпки нашли дерюги.
И снова поливы, замеры температуры и влажности, для этого тоже перед каждой комнатой переодеваться, по сто раз на дню, чисто манекенщица.

***

Ночами мне снилось, что я уволилась. Огромное облегчение во сне смешивалось с тревогой: я совершенно не помнила, почему. Понимала только, что давно хотела и ни капли не жалею.
Сон возвращался как навязчивая идея, снова и снова.
Днём я выполняла какие-то поручения, носилась по этажам электровеником, тянула массу общественной работы, а ночами увольнялась. Собирала вещи, прощалась с коллегами, сдавала пропуск и ключи, выходила на крыльцо института, чувствуя, как с плеч сваливается огромный, многолетний груз.
Но снова и снова просыпалась.
Пару раз сквозь сон вспоминала, что хотела заглянуть в кадры и поискать приказы на командировки в Орёл и Белгород. Не забыть, — думала я, — надо будет завтра…
И снова переключалась на другой сон. В нём я в ужасе понимала, что пропустила целый день полива и эксперимент загублен. Вскакивала, порываясь сразу бежать поливать, и обнаруживала, что стою посреди ночи в тёмной комнате.
Изредка просыпалась на диванчике в лесопарке. Понимала, что опять задремала днём и тоже подскакивала, глядя на часы. Эти сны не давали отдыхать, создавая постоянный тревожный фон. Тот апрель прошёл как в тумане.

***

Когда пыльца с мужских веток была собрана, мы приступили к её проращиванию в лаборатории, проверяли всхожесть, фотографировали пыльцевые зёрна электронным микроскопом.
У женских веток тем временем надо было обрывать лишние почки, оставляя только нужное количество, чтобы у осин на все хватило сил и серёжки хорошо вызрели. Я каждый час пробегала сайгаком по комнатам, брызгала ветки, обрывала лишние почки, но за час они отрастали снова, и, пробегая там же через час, я снова обламывала новые в таком же количестве. Работа казалась бесконечной.
Ночами снились кошмары, где сплошная стена осиновых ветвей колосилась почками. Я обламывала их, но они росли прямо под руками быстрее, чем я успевала их рвать.
Я пыталась снизить себе объём работы хотя бы в выходные. Руководитель работ, наоборот, подгонял опыт.
Однажды в пятницу он обрадовал меня тем, что окна в комнатах с осинами мне закрыли, чтоб подогнать серёжки, чтоб быстрее зрели, при температуре +25°, а не +15°. Вручил мне ключ от лаборатории, где лежали эксикаторы с пыльцой, с таким видом, с каким делают подарок:
— В воскресенье можно уже опылять!
«Вот спасибо-то, — думала я, — а то ведь я жду, секунды считаю…»
Когда он ушёл, я прошла по всем комнатам и открыла окна обратно. На фиг такое счастье — проводить там всё воскресенье, пусть зреют на два дня дольше.
В понедельник пришлось приходить раньше, всё закрывать, как так и было. Сгребать с подоконников снег, охать: «Надо же, почки до сих пор не распустились».
И дальше — симулировать энтузиазм.

***

К середине мая я почти перестала спать. Если удавалось подремать часа четыре в сутки, это было чудом. Шла шестая неделя эксперимента. Ночью меня преследовали кошмары про отросшие почки, пересохшие ветки и переопылившиеся деревья.
Один раз приснилось, что мы зачем-то собираем пух от серёжек в мешки. Не с тех веток, что стояли в вёдрах в институте, а прямо в лесу, горстями, с земли и с нижних ветвей. Что мы с ним собирались делать, я во сне не знала, знала только, что это очень ценное сырьё.
— Подушки им набивать, что ли?— думала я во сне. — Или мягкие игрушки? Так ведь сгниёт же?!
Директор в моём сне ходил вдоль рядов осины с озабоченным видом и вещал что-то одухотворённое.
— Это сырьё стратегической важности! Мы ещё фору другим странам дадим! Пока они раскачиваются, мы уже обеспечиваем технологический суверенитет! На годы вперёд…
Я во сне кивала, хотя ничего не понимала, и только паковала пух в мешки.
Днём мозг начал отказывать.
Я ещё могла есть ложкой, открывать дверь ключом, отвечать «да» и «нет» в нужных местах, но на более сложные вещи ресурсов уже не хватало.
Как-то я пошла переходить дорогу по зебре, краешком сознания отметив: «Зебра — переход, здесь можно». Машины возмущённо загудели, затормозив в сантиметре от меня. Я стояла посреди дороги, моргала и медленно вспоминала: «А, да… тут не только зебра, но ещё и светофор. Надо ждать зелёного».
В другой раз я шла с коллегой-старушкой к институту, мы болтали, я чуть обогнала её, зашла в лифт первой и машинально нажала кнопку. Двери закрылись, старушка дойти не успела. В последнюю секунду я увидела в щели её растерянное лицо, она обиженно крикнула:
— Оля, ты куда?!
Лифт уехал. Было очень стыдно.
Самое странное, что я даже не очень понимала, что что-то не так. Автопилот работал: зашла — нажала — поехала. Мозг в это время был занят чем-то более важным — пытался вспомнить, побрызгала ли я ветки в третьей комнате и сколько осталось водки для протирки поверхностей.
Я всё хуже понимала, где нахожусь. Иногда ловила себя на том, что стою посреди коридора и не помню, куда шла. Смотрела на свои руки и пыталась вспомнить, почему они жёлтые. Пару раз просыпалась днём на диване в лесопарке и не понимала, как там оказалась: я была уверена, что сейчас должно быть утро, а накануне я засыпала у себя дома.
Один раз отхлебнула «осиновой водки». У меня было две одинаковые бутылочки: с питьевой водой и с водкой, в которой я полоскала кисточки после пыльцы. И ведь была ещё мысль: разные бутылочки использовать! Но ставила на разные столы, разводила, как могла в пространстве, пока на каком-то этапе не перепутала. Уже пила и думала: какой странный вкус, как будто водка... Ну, горькая, понятно, но не потому, что водка, а такой противный вкус, как будто осину жуёшь, тьфу, глоток мёртвой воды, глоток живой воды...
Однажды поймала себя на том, что пытаюсь открыть дверь кабинета своим ключом от дома. Ключ не подходил. Я стояла и смотрела на него, пытаясь понять, почему он перестал работать. В автобусе по пути домой пару раз пыталась вместо карточки для оплаты проезда приложить пропуск с работы. И тоже не понимала, почему не работает. А один раз долго стояла у двери подъезда и прикладывала банковскую карту к домофону.
Всё вокруг казалось немного ненастоящим.

***

Ветки всё равно подсыхали, как ни брызгай. Погода развлекалась: через день то дождь, то снег, то солнышко. Окна то открывали (я), то закрывали (все остальные) в ужасе: холодно, а окна нараспашку... Погода стояла необычно холодная для мая. У НИИЫ была своя котельная, и в ту весну нам долго не отключали батареи, а срезанные ветви не хранятся в такой жаре. Я проходила с утра пораньше, брызгала и открывала всё настежь, чувствуя, что пахнет уже чуть ли не болотом: вода застаивается, ветки преют. Возвращалась час спустя — опять всё закрыто, опять пахнет болотом... Коллега — деятельнейшая бабуля, ни секунды покоя, — жаловалась: «Захожу, а под веткой аж стол мокрый! Я испугалась, за окном туман, неужели от него! Ветки же так вымокнут! Я всё вытерла, окна закрыла...»
Конечно «аж стол мокрый», я за пять минут до этого прошлась там с пульверизатором. Обычно это высыхало минут за десять, но она зашла через пять...
Договориться с коллегами получалось плохо. Окна упорно закрывали. Боялись сквозняков. Я поневоле наслаждалась запахом жареной осины. Он шёл от разлапистых веток, если те стояли, накренясь, и прикасались серёжками к батарее. Я отодвигала их, но они упрямо придвигались обратно и пропекались — то ли их кто-то двигал, то ли они уже ползали сами.
Запахи в кабинетах стояли: смесь жареных каштанов, камеди, которая иногда выступает на плодовых деревьях, и ещё чего-то цветочного, будто пыльцы или мёда. Горько-сладкие запахи то ли рождественского базара, то ли летнего луга.

***

Когда пыльца была собрана, а оставшиеся женские серёжки подросли, я приступила к опылению. Бегала из комнаты в комнату (в каждую — в своём комплекте одежды и дождевике, руки и лицо — водкой) с кисточками и пробирками, распыляла пыльцу на серёжки, чувствуя себя пчелой.
Семена зрели медленно, я фотографировала женские серёжки, собирала и высевала семена в ящики под номерами. Семена осины — одни из самых мелких в мире, в одном грамме 1250 штук. Да, именно в грамме. Мне их, едва видимых простым глазом, задали отсчитать три раза по тысяче штук каждого вида, взвесить и положить на проращивание, остальное посеять, ящики набить, землю найти. Я крутилась без продыха.
Потом приходилось наблюдать уже за всходами, опять фотографировать, опять брызгать каждый день. Покой мне только снился.
Результаты тоже нужно было записывать. Я взяла тот же журнал, куда вносила температуру и влажность, пока ветки стояли в вёдрах, и стала листать в поисках чистых страниц.
Наткнулась на записи моим почерком.
Май прошлого года.
«Первые всходы гибрида ;3;;5. Плесень на поверхности. Опрыскала фитоспорином…»
Дальше — табличка, даты с количеством всходов, пометки про полив и замеры.
Я долго смотрела на эти строки. Что-то странное. Я же ещё ни один гибрид не замеряла. Прикидывала, что ли, заранее, какими они должны вырасти? Не помню…
Разбираться не было сил. Я и так едва соображала от недосыпа. Поэтому просто перелистнула несколько страниц, до чистых, поставила сегодняшнюю дату и стала записывать новые данные.
Как бы я ни старалась, а недоделок и упущений накапливалось всё больше.
Три тысячи семян я так и не смогла отсчитать, чтобы взвесить. Я пыталась. Насчитала штук сто на задержке дыхания, потом один раз вздохнула — и всё… Семена разлетелись во все стороны.
Пыльцу на всхожесть тоже посмотреть не получилось. Микроскоп ничего не показал. А семена прорастали, значит, пыльца была нормальной, просто руки кривые.
Теперь ещё эти странные записи в журнале, не понять какого года. Не перепутать бы их потом с настоящими.
Мои косяки, конечно. Я ходила виноватая.
Паша и Лёша, ребята-практики из лесопарка, успокаивали:
— Да ладно тебе. Забей! Как положено оно всё равно никогда не получается. Помнишь, как ты с орехами мучилась?
Я помнила.
Когда мы закладывали тот опыт, профессор Колов, доктор наук, всю жизнь занимавшийся орехами и написавший по ним кучу монографий, проинструктировал меня, как готовить их к посадке. Для проверки жизнеспособности полагалось замочить орехи в тазу на три дня. Какие будут плавать — те пустые, их выкинуть. Так сказал профессор. Безотказная методика.
Наши ребята-практики, у которых за плечами были годы реальной работы, сразу сказали:
— Чушь. Через три дня все будут плавать. Орех за такое время водой не напитается. Если какой и утонет — тот как раз дырявый, долгоносиком попорченный, вода затекла внутрь.
Три дня прошло. Как и предупреждали — все орехи плавают.
Ребята поржали:
— Звони своему профессору, говори, что ты все его орехи выкинула! Наука!
Из их уст слово «наука» всегда звучало как оскорбление. Но и я с тех пор к теоретикам из «науки» относилась настороженно.
А семена осины всё-таки проросли, были высеяны и отданы в теплицу на проращивание.
Май подходил к концу.

***

В лесопарке, куда я изредка сбегала перевести дух, наступала самая красивая пора в году: зацветала сирень, трогались в рост ландыши. Птицы пели оглушительно, перекрывая звуки с дороги. Почти одновременно зацветали и все плодовые, аромат стоял такой, что сбивало с ног. Глаз тоже наслаждался, столько разномастной зелени можно было увидеть только в начале лета: нежная свежая зелень, хвойники всех мастей, золотистые, серебристые, матовые, салатовые... Я засиживалась там, оттягивая момент, когда придётся возвращаться в институт.
В комнатах, где подходил к концу опыт, стоял затхлый и тяжёлый воздух, на пол и стены было страшно смотреть. Ну, а чего ещё ожидать, когда два месяца не просыхаешь? Я, конечно, про помещение.
Ветки я брызгала от души, пока в воздухе не начинали кружиться радуги, а как только комната чуть подсыхала, проходилась по новой. После завершения опыта мне удалось смыть жёлтые и зелёные разводы — там, где падала и прилипала пыльца, а вот с чёрными пятнами от плесени дело обстояло хуже, они выводиться не хотели.
Когда я начала поднимать тряпки и плёнку под ними, запах пошёл — как бывает у моря на краю пирса: тины, мидий. Так в Венеции пахнут каналы.
Мне запах нравился — ассоциации приятные, море, романтика... Венеция — вообще самый красивый город из всех, что я видела в жизни (а я видела Воронеж!), но комнаты были общественные, после опыта в них должны были вернуться люди. Они могли не понять. Они никогда не были в Венеции.

***

Миша Букреев взялся помочь с уборкой. Он сам часто увлекался своими опытами, заливал кабинеты, оставлял липкие следы от питательных растворов и сочувствовал мне как никто.
— Подожди, не три так, — он изучал пятна. — Здесь сначала уксусом лучше. Обычным столовым. Плесень его не любит. Белизной бы, конечно, лучше. Но вонять будет.
— Откуда ты знаешь?
— Опыт, — пожал он плечами.
— Ты что, уборщиком работал?
— Почти. Дворником. Детский сад обслуживал. Снег, листва, иногда ещё и коридоры, если уборщица заболеет, подменял. Всякое бывало. Платили там, конечно, копейки…
— Когда ты успел?
— Перед институтом. Уже не помню точно. Но я и здесь плесень уже не раз отмывал. В прошлые годы.
— Какие прошлые годы? Мы первый раз такой эксперимент по гибридизации проводим.
Он пожал плечами:
— Что-то подобное было. Тоже такой же запах стоял.
— Ты просто устал. Тебе кажется, что мы век их отмываем.
— Да, может, и так.
Странным образом и мне уже начинало казаться, что этот опыт идёт у нас бесконечно долго и не закончится никогда.

***

К вечеру комнаты более-менее отмылись. Пахло уксусом и сыростью, но чёрных пятен больше не было. Всходы были пересажены в грунт, можно было наконец перестать жить в режиме бесконечного полива.
Казалось, я должна чувствовать облегчение, а чувствовала я только, что очень давно не высыпалась — и уже даже не помню, сколько именно.
Начиналось лето.

***

Летом, когда весенний, самый активный сезон заканчивался, у нас появлялось свободное время, и мы приступали к написанию статей и подготовке к конференциям. Мы с Валерией Федотовной и коллегами из лестеха должны были участвовать в нескольких в течение года, ещё пару статей собирались написать по научной теме, плюс в сентябре должна была состояться наша, НИИЫшная конференция, везде ожидались публикации в солидном журнале. Все статьи надо было отправить заранее. Потому, едва окончилась весенняя суета, мы засели за первую из них — ту, где оставалась буквально неделя до крайнего срока подачи материалов. Писала я.
Я зарывалась в кучу вспомогательных книг, продиралась через дебри. У статьи было четыре соавтора, но публикации ожидались на английском, а английским из нас четверых владела только я. Остальные коллеги «подносили данные». Это звучало нормально только на словах. На самом деле работа была похожа на сумасшедший дом: врагу не пожелаешь объединять материалы и идеи трёх разных учёных в один связный текст. Непонятные слова, странные цифры. Выступать с докладами тоже предстояло мне, а выходить и рассказывать аудитории то, чего я не понимаю, не хотелось.
«Процент объяснённой дисперсии главной компонентой — 310», — значилось в тексте коллеги из лестеха Валентины Дмитриевны.
— Что это такое хоть? — спрашивала я.
Моя непосредственная начальница, Валерия Федотовна, которая плотнее других сидела со мной над статьёй, ответа не знала. Валентина Дмитриевна, автор этих данных, отдыхала где-то в санатории, ей было не дозвониться. А когда мы всё же дозвонились, выяснилось, что данные обсчитывала её аспирантка, которая сейчас в отпуске, нет, телефон не дадут, вот она через недельку вернётся, мы и спросим...
Недельку мы ждать не могли. Оставались считаные дни, а работы было ещё непочатый край, по моим ощущениям, недели на две. Но нужно было сделать невозможное и дописать за одну.
Само понятие «процент объяснённой дисперсии» гуглилось легко, но цифра без пояснений меня смущала.
— 310 — это хорошо или плохо? — спрашивала я.
— Нормально, — бодро отвечала Валентина Дмитриевна по телефону.
— А если бы было 410, тогда бы что?
— Тоже нормально.
— А 10?
— Оля, ты придираешься. Пиши как есть.
— Я хочу понять смысл!
Валентина Дмитриевна смеялась в трубку и говорила: «О, строгий рецензент». Ей казалось, что никто кроме меня такой вопрос не задаст.
Вот рецензия на статью придёт, вот смеху-то будет, думала я.
На одном из графиков значилось тридцать образцов. При этом в статье говорилось, что всего высажено 4500 растений.
— Почему взято именно тридцать? — спрашивала я.
Никто не знал. То ли лень было дальше считать, то ли на тридцать первом пошёл дождь и прервал опыт...
— Не забивай голову, — говорили мне.
Всем уже надоели мои вопросы. Все хотели, чтоб я переводила, а не вчитывалась.
— Почему тогда не десять, — не унималась я. — Мы на лабораторных в вузе по сто-двести семян брали на анализ. Почему здесь тридцать?
Валерия Федотовна отмахивалась:
— Да тридцать хватит!
Я представляла, как буду рассказывать со сцены о нашем опыте, пойдут вопросы из зала типа «А почему вы взяли всего тридцать образцов?», я махну рукой и скажу: «Да тридцать хватит».
Я училась терпению и смирению. Порой мне казалось, что основная цель моего пребывания в НИИЫ как раз в этом.
— «Лёгкая глина», — читала я про почвенные условия. По словарному «light clay» находились исключительно русские статьи. Зарывалась в Википедию, где объяснялось, что «лёгкая» — это «...с числом пластичности от 0,17 до 0,27». Отдельно «число пластичности» переводилось без проблем, но по словосочетаниям типа «clay with plasticity index from 0.17 to 0.27» англоязычный интернет не находил вообще ничего. У них глины классифицировались совсем по другому принципу и границы между глиной и суглинком проходили в других местах.
Потом попалась фраза: «Смертность оплодотворённых семяпочек составила 139%».
Я перечитала ещё раз. И ещё. Позвонила написавшему: как смертность может быть 139%, погибло больше, чем родилось?
Он призадумался минут на пять, потом повеселел и сказал:
— А, ну да, всё правильно!
— Что правильно, смертность 139%?
— Нет, это не то, что ты говоришь, всё тут правильно!
— Объясните, я читатель, я не поняла.
 Меня обзывали упрямой, предлагали вычеркнуть эту строчку, отказывались объяснять. Просто, мол, раз ты такая упёртая, давай эту строчку вычеркнем. Там всё правильно, но раз ты такая...
 «Терпение и смирение», — напоминала я себе.
Особенно их не хватало, когда я пыталась угадать, что имел в виду автор, когда это писал, чтобы написать именно то, что он на самом деле имел в виду, а не то, что фактически написал. Задача была чрезвычайно важной. Соавторы злились. Он просили переводить, а не думать. Думать будут те, кому надо думать.
Лишь Валерия Федотовна жалела меня и предлагала:
 — Давай просто уберём всё непонятное, и будет нормальная статья!
Я училась главной НИИЫшной мудрости — не реагировать на абсурд.

***

А вокруг тем временем, как обычно, шла привычная жизнь сумасшедшего дома.
На меня сваливали кучу поручений по мелочи.
То докидывали аннотацию к статье ещё одного коллеги «на пару предложений» со словами «раз уж ты всё равно переводишь».
То директору нужно было распечатать какие-то буклеты. То помочь оформить стенд к приезду гостей. То бланки организации у секретаря кончились, а цветной принтер только у меня — почему-то всё нужное было только у меня.
То кому-то из отъезжающих в командировку нужно было купить билеты, а покупать билеты по интернету умела только я.
То срочно требовалось пробежать по лесопарку (девяносто шесть гектаров леса), пометить краской сухостой и составить ведомость, всё это срочно, «ещё вчера», а потом направить запрос в Департамент экологии, чтобы нам разрешили убрать сухостой, а бегать в НИИЫ умела только я.
— Ты свободна? — говорил директор, заходя к нам в кабинет. И хотя я была погребена под ворохом книг, бумаг и распечаток, ничего не слушал и продолжал, — Тогда вот ещё… Только это надо быстро.
— Оля, всё откладывай и… — докидывал поручений Кравцов, который сидел в соседнем кабинете и считал меня кем-то вроде личного помощника, хотя мы были в разных отделах.
Я уже начала огрызаться на каждого входящего на всякий случай, даже если это кто-то из ребят заглядывал позвать на обед. А задания всё подносили и подносили.
В какой-то момент срочно понадобился макет на выставку. Выставка по плану стояла в конце лета, но макет того, что у нас будет, как оказалось, отправить надо сегодня. А у нас конь не валялся, значит, надо сначала что-то придумать, потом в фотошопе состряпать, а фотошоп был только у меня…
Всё на свете, к моей великой скорби, было только у меня.
И заодно, раз уж я всё равно сижу в фотошопе, срочно наклепать плакат для стендового доклада Кравцову на ту же конференцию: он не умеет, а я же всё равно быстро всё делаю…
Иногда терпение и смирение заканчивались. Тогда я бросала всё и уходила в лесопарк. Там можно было дышать.

***

В начале лета в лесопарке цвели рододендроны — запредельно пышно, казалось, что кто-то разлил по кустам густую краску. Поспевала земляника, и тогда уйти из облака её аромата становилось почти невозможно. Позже приходили яблоки, кизил, боярышник, облепиха... Всё это можно было есть без отрыва от работы. Будто сам институт решал подкормить тех, кто в нём задержался, он знал, что иногда горсть земляники может уравновесить самый паршивый день.
Зрели орехи. Им было несть числа. В одной только моей теплице их росло шестнадцать видов — почти восемьсот штук, эти тихие упрямые растения молча боролись за своё место под солнцем, вытягиваясь год от года всё выше.
Стояла густая жара. Можжевельники пахли так остро, будто кто-то натёр воздух их хвоей. Где-то в глубине цвёл чубушник — сладко, почти приторно, и этот запах мешался с нагретой смолой сосен. Белки скакали по стволам привычно и нагло, орали сойки, стрекотали кузнечики.
Институт окружал своих людей теплом.
Я уходила из душного кабинета, брала линейку и штангенциркуль — для вида, как будто иду мерить посевы — и забиралась в траву. Я любила пору земляники: ложишься на живот, ползёшь и ешь вокруг себя, что может быть лучше?! В такие минуты мир становился прекрасным. Не было ни статей, ни процентов дисперсии, ни чужих формулировок. Была только тёплая земля, сладкий запах, сок на пальцах и ощущение, что лето будет вечным.

***

В то лето лесопарк наконец получил финансирование на дрон для авиаобследований. Мы заказывали его ещё лет десять назад — мониторить территорию лесопарка: где пожар, где рубка, где незаконная свалка мусора или костёр… Все эти годы нам отвечали, что средств нет. И вот они нашлись — почти миллион рублей!
Отслеживающее устройство — GPS-трекер — брать не стали. Это в базовую комплектацию не входило, а мы были бюджетной организацией, и за любые лишние траты с нас спускали три шкуры.
На первый торжественный запуск собралось человек двадцать: всё руководство, бухгалтерия, экономист, завхоз, начальники отделов.
Дрон послушно поднялся, сделал круг над питомником и… перестал слушаться пульта. Просто полетел себе дальше. На команды не реагировал, летел и летел, пока не скрылся из виду.
Мы искали его всё лето — по полям, по оврагам, по соседним лесничествам, в радиусе километров двадцати. Без GPS-трекера это было гиблым делом, но мы старались: обходили, расспрашивали, высматривали.
Так и не нашли.

***

Летняя работа протекала в основном в лесопарке. Грядки с желудями и орехами быстро зарастали травой, их надо было полоть и поливать. Те орехи, что продолжали расти в горшках, приходилось перебирать и рассаживать — за год корни успевали прорастать через дно горшков, сквозь дырки для оттока воды.
Рядом работали ребята из других отделов. Они занимались в основном замерами: отмечали высоты и диаметры стволиков у своих посевов. Иногда рассматривали какие-то почки, фотографировали, брали на анализ листья.
Июнь выдался жарким. Все обливались потом.
— А есть у вас вода? — спросила Оксана из отдела генетики, проходя мимо. Они с Мишей вели фенологические наблюдения за хвойными.
— А как же! — я повела их к теплице. Там была толстая горизонтальная труба для подключения системы полива. Я открыла вентиль — вода хлынула мощной струёй, как из брандспойта. Если встать напротив, могло сбить с ног.
Ребята отшатнулись.
— Нам попить! Не поливать!
— Ну подставляйте рот, — пошутила я. — Серьёзно, что ж вы сразу не сказали? Питьевая вода в домике. Пойдёмте.
Миша, который зачем-то тоже шёл с нами к теплице, хотя он-то знал, что вода там не питьевая, усмехнулся:
— А я думаю: куда ты ведёшь?.. Ничего, техническую тоже пить можно, только что из гидранта неудобно. Я помню, когда на железной дороге работал, бригада шпалы меняла, пить жутко хотелось, послали меня. Я шёл по Отрожке, искал, где набрать. Дошёл до какого-то люка, спросил у рабочих, они сказали: «Набирай у нас». Я и набрал. Потом-то мне объяснили, что за технической можно было так далеко не ходить, они надеялись, что я питьевой принесу. Ничего, выпили.
А ещё смешнее было, когда мы между станциями работали, до магазинов далеко, а пить хотели все. Нам тогда жена одного из рабочих решила «передать» полторашку воды из окна электрички. Она как раз возвращалась с работы, ехала мимо. Мы созвонились, договорились, и когда электричка проезжала мимо нас, она кинула бутылку. Прямо на щебень. Та лопнула, конечно: вода фонтаном, пластик в разные стороны — как бомба. Вот тебе и «передача», — Миша хохотнул.
— А когда ты успел на железной дороге поработать?
Он задумался, будто пытался вспомнить точную последовательность, но потом махнул рукой:
— Да давно. И недолго. С год примерно.
— А я думала, ты сразу после учёбы к нам пришёл.
— Не, я много где работал.
Он поднял с земли какого-то крупного жука, рассмотрел и добавил:
— В кружке экзотических животных, например. Преподавателем дополнительного образования. Дети там изучали насекомых, пауков, разных мелких членистоногих. Учились ухаживать за ними.
Он показал нам находку:
— Типа таких. Жук-олень.
И он осторожно отпустил жука в траву, возвращая его в привычную среду обитания.

***

Из лесопарка меня постоянно выдёргивали в здание института по разным поручениям.
Однажды утром мне передали письмо, где инициативная гражданка вопрошала: «Почему в России не занимаются селекцией тополя для последующей замены хлопка, который не растёт на территории РФ? Эти работы (желательно проводить быстрее) позволят стать независимыми от хлопковых стран и помогут решить много неафишируемых вопросов…»
Обращалась она к президенту.
Письмо лежало на столе у меня.
Видимо, из приёмной президента его отправили в Рослесхоз, там выбрали подведомственное учреждение, занимавшееся тополями, а уже в НИИЫ леснетики отписали мне. Получалось, что мне надо ответить за президента. Так мол и так… Сегодня я за него.
В поручении директора значилось «до 15 июня составить научно обоснованный ответ».
Когда я дочитала, мне вспомнился недавний сон: как мы в лесу горстями собирали тополиный пух в мешки, а директор ходил между рядами и говорил что-то про стратегическую значимость.
Тогда это казалось полной бессмыслицей.
Сейчас, в общем, тоже.
Селекция тополя… Селекция тополя для замены хлопка…
Меня не покидало ощущение, что кто-то вот-вот заглянет ко мне с хохотом: «Как мы тебя разыграли!»
Но шли дни, поручение имело срок выполнения, а никто не спешил обрадовать, что это мне так — просто поржать.
Я пошла к ребятам-генетикам советоваться. Что могла иметь в виду эта гражданка, какие неафишируемые вопросы, как тополь может заменить хлопок? Пух, что ли, на ткань? Вместо хлопкового волокна? Или из древесины что-то? А из неё можно? Через добычу целлюлозы?
Ребята посовещались и сказали: ну, тополиный пух хлопок не заменит, длина волокон не та... Конечно, эту характеристику можно генетически увеличить, вывести специальные тополя… Но они пушат всего пару недель в году, остальное время дерево будет простаивать — неэффективно. И потом: как собирать этот пух? С земли? Он будет грязный, по весне часто лужи, значит, мокрый… Сомнительное удовольствие. Как его потом чистить?
Я всё это честно расписала и отдала ответ в приёмную.
Директор сказал, что я ничего не поняла и он ответит сам.
Спустя пару дней я заглянула к секретарю с просьбой показать, что в итоге ответил Кощеев. Любопытство разбирало.
Секретарь открыл папку, поискал нужный лист, бурча себе под нос:
— Очередной шедевр управленческой мысли. Вы все здесь поехавшие. И я, чувствую, таким же скоро стану.
Ответ директора открыл мне нечто неожиданное. Суть была спрятана за многоточиями и полунамёками, мол, он, директор, понимает стратегическую значимость и всё такое… Далее два десятка реверансов в сторону предусмотрительности гражданки и ещё россыпь многоточий. Но в итоге ответ сводился к тому, что он, директор, понимает, что гражданка имела в виду вовсе не ткань, а «продукт» для военной промышленности — хлопковый линт, который может служить сырьём для нитроцеллюлозы для производства пороха. Директор бодро рапортовал, что институт «готов расклонировать любой тополь методами биотехнологии или традиционным вегетативным путём в количестве, необходимом для решения задач, поставленных Рослесхозом».
Я вышла из приёмной в растерянности: пока одни собирают пух с тех же осин для опыта по гибридизации, другие думают про артиллерию. Было жутко от мысли, что даже лесную науку хотят втянуть в этот милитаристский угар, а директор подписывается на этот угар, не раздумывая. И, небось, очень доволен собой. Думает: «Вот, дуре-бабе отписали… Хорошо, что во главе института я — красавец-офицер!»
Я заглянула к ребятам-генетикам — рассказать, какой был «правильный ответ», который никто из нас не угадал. Они сидели в кружок над другим письмом, тоже из приёмной президента. На этот раз его отписали Кате, как более ответственному специалисту. В нём гражданин предлагал на все лесные деревья: дубы, клёны, липы — прививать плодовые: яблоки, груши. Чтоб они росли: дуб, но с яблоками.
Ребята сообща искали цензурные слова, чтоб объяснить гражданину, почему такая блестящая идея — и не осуществляется.
— Яблоки — банально. Апельсины тогда уж, — вздохнула я, присаживаясь на край стола, и в очередной раз подумала, что в нашем институте граница между безумием и госзаданием давно стёрлась.

***

Когда весенняя посадочная горячка утихала, а до отчётов было ещё далеко, жизнь в НИИЫ словно замирала.
Институт молча наблюдал, как его люди разбредаются по своим делам. Кто-то уходил в теплицу под предлогом «поливать всходы» и не появлялся до конца дня. Кто-то со словами «пора обследовать образцы на популетуме» уезжал в Семилуки, где по стечению обстоятельств была его дача. Кто-то пропадал на объектах, которые были якобы где-то на Дону, причём уезжали туда сотрудники, вооружившись удочками. Никто не задавал лишних вопросов. Надо так надо. Институт не осуждал. Лишь слегка прищуривался старыми окнами и ждал, когда все соберутся вновь.
Мы с ребятами проводили эти периоды затишья в лесопарке. В начале лета здесь было тихо и солнечно. Начальство сюда не заглядывало. Срочных поручений не приносили, несрочные могли подождать. После хорошего дождя по несколько дней не надо было поливать, и мы проводили дни на своё усмотрение.
В конце лета нас ожидала выставка, и мы, посовещавшись, решили начать подготовку заранее.
С прошлых выставок в здании лесопарка оставалось несколько керамических фигурок животных: белка, бурундук, лягушка с грибочком. Разве что краска облупилась, но если подкрасить, их вполне можно было использовать.
Мы купили гуашь и в один из таких свободных дней расположились на крылечке с Мишей и Светой: расставили фигурки, взяли кисточки, стаканчики с водой, заварили чай, чтоб сиделось уютней, и занялись реставрацией.
— Знаете, — сказала я, — как на собеседованиях любят спрашивать: «Кем вы видите себя через пять лет?» и тому подобное? Не знаю, кто как себя видел, когда работать сюда устраивался, я — точно не так. Сижу в лесопарке на крылечке, разукрашиваю лягушку…
— Ну, и благодать же? — спросила Света.
— Да. Сколько раз я за эти годы порывалась уволиться… Не помню, почему так и не ушла. Но иногда здесь бывает хорошо. Тихо, тепло, никуда не надо бежать…
— Да у вас в отделе вообще рай, — сказал Миша, который вообще-то был в другом отделе, но часто заглядывал в лесопарк «на минутку» и оставался до конца рабочего дня. — С нашей лабораторией не сравнить. У нас химикаты, излучение… Когда оценку условий труда проводили, нам даже рекомендовали рабочий день сокращать на час за вредность. А у вас так хорошо, что вам надо наоборот — час добавлять, за полезность!
Я в принципе была согласна. Даже со всеми лесными неудобствами наша работа стоила того, чтобы предпочитать её лабораториям со всякими мутагенами. Да и вообще мне было грех жаловаться: я сидела на крылечке и разукрашивала лягушку. Из бесцветного гипса, гуашью, лягушку на мухоморе.
Где-то люди строили карьеры, добивались должностей, писали диссертации, получали звания и нервные тики. А я разукрашивала лягушку. Где-то за повышение глотки друг другу рвут, думала я, кто до отпуска секунды считает, кто до пенсии, а у нас: белки снуют, яблоня осыпается, расти некуда, шкалу оценок переросла, можно заняться по-настоящему важным. Творчеством.
Макала кисть в стаканчик с водой, потом в краску, потом в стаканчик, потом в краску, потом, по рассеянности, в чай...
В институте сроки написания статей для публикации в журналах этого года поджимали, чужая статья для перевода лежала у меня уже дней пять как (я её ещё не открывала), Департамент экологии ждал ответа на письмо об уборке сухостоя...
«Подождёт, — думала я. — Все подождут.
Пузо у неё будет бежевое, шляпку гриба красным, это понятно, а гименофор надо ли красить, вот в чём вопрос?»
Посовещавшись, мы решили, что это не мухомор, а сыроежка.
— Точечек белых не надо, — сказал Миша со знанием дела. — Russula rubra просто красная.
Это тоже было приятно — находить вымышленным персонажам и реквизиту место в биологической систематике. Осознавать, что Чебурашка, например, — это недоразвитая обезьяна, а Лунтик — мутировавшая личинка амбистомы, то есть аксолотль, а я крашу не просто гриб, а руссулу рубру, а лягушка на ней — это Rana temporaria, лягушка обыкновенная. А почему она обыкновенная, если «temporaria» в переводе с латинского — «временная»? — думала я. На современном итальянском было бы «temporanea», а, ну, хотя да, обыкновенная, как все, все мы временно на этой земле, лягушечка…
Мне вспомнился детский итальянский стишок, и я прочитала нараспев:
— Il girino dice: «Guarda,
La rana dei miei sogni!»
Tutti dicono: «Sfacciato,
Nemmeno ti vergogni!»
— Это что значит? — спросила Света.
— Это по-итальянски. Головастик смотрит на взрослую лягушку и говорит: «Лягушка моей мечты!», а все ему говорят: «Бессовестный! Как тебе не стыдно!». — Я засмеялась. — По-русски ерунда получается, а по-итальянски очень мило.
— А почему должно быть стыдно? — не поняла Света. — Что не так? Они одного вида.
— Разные стадии, — объяснил Миша. — Головастик и имаго. Как если бы ребёнок влюбился во взрослую тётю…
Мне снова стало смешно. Что бы мы ни обсуждали с ребятами-биологами, разговор всегда скатывался в биологию.
— Классика, — сказала Света. — Мужские особи редко руководствуются здравым смыслом.
— Мальчики вообще дурные, — согласилась я.
— Ничего не дурные, — обиженно сказал Миша. — Все разные.
— Ну, в массе-то дурные. В природе это видно, как нигде. Помнишь, Свет, как мы учёты вредителей проводили по феромоновым ловушкам? Это когда к стволу привязывают маленькие дощечки с клейкой жидкостью, — пояснила я для Миши, который с нами тогда не ездил. — Сосновые пилильщики слетаются на запах и прилипают, слетаются и прилипают. И мрут. А мы потом ходим и считаем, сколько их на одну ловушку налипло. До ста двадцати доходило. Представляешь?! Крошечная поверхность, сантиметров десять квадратных, сплошь усеяна трупами! Подлетает очередной ловелас, а ему уже даже влипнуть некуда, сто двадцать погибших на этот крошечный квадратик, братская могила! Ну, можно сообразить, что что-то не так? Даже если ему кажется, что пахнет самкой: её не видно, зато сто двадцать сотоварищей уже лежат влипшие намертво! Но ему дико хочется любви, он ползёт по трупам, ищет, откуда запах, пока тоже какой-нибудь частью тела не прилипнет. В прямом смысле по головам идут в поисках счастья, где-то пахнет, ну и что, что сотня павших, я фартовый, я дойду!
Считаем потом: нижние сплошным слоем раздавлены, на них вторым-третьим ярусом следующие налипли. Кто лапой, кто башкой увяз, лёжа на товарище. Места мало, а всем хочется! Пинцетом останки ворошим, пытаемся по головам сосчитать, сколько их в этом месиве. Пока десятерых снимаешь, ещё одиннадцатый успеет прилететь и на освободившееся место влипнуть. Отпихиваешь его: «всё уже, мы уже считаем, не сбивай», а он лезет. И его посчитаешь...
Заметь, так только самцов ловят!
— Вот да. Хотя для прогноза вспышек массового размножения учитывать стоило бы самок, — добавила Света.
— Стоило бы, но нет в природе такого, чтоб самки дурели и слетались как полоумные, ни в одном биологическом виде. У самок зимней пяденицы, например, крыльев нет совсем. Они сидят всю жизнь на одном месте — ну, пешком ходят — и ждут, что однажды, может быть, к ним прилетит самец. Осчастливит детьми. Может быть, нет. Не столь важно, они в любом случае никуда не полетят.
— Про пядениц я знаю, — Миша был биологом и не собирался отрицать очевидное. — А про учёты пилильщиков по имаго не знал. Их разве не по коконам считают? В подстилке?
— По коконам тоже. Это отдельная история. Иногда и по коконам учитываем. Разгребаем квадратик с квадратный метр, копаем неглубоко и просеиваем хвою и землю между пальцами, выбираем коконы. Там есть мужские, они помельче, и женские, те побольше. Условно «мальчики» и «девочки». Сортируем, а потом по числу самок прогнозируем процент объедания на следующий год. По несколько учётных площадок, чтоб вывести среднее.
Помнишь, Свет, как мы людей в парке пугали? Мы тогда совсем в черте города работали, школьники бегают, физкультура, родители с колясками гуляют… И мы — странные люди в хаки. По участку разбрелись, что-то копают и перекрикиваются: «Григорич, что там у тебя?» — «Негусто, один мальчик, две девочки!» Люди шарахались.
Миша покачал головой:
— Жесть. Нда… поездили вы, конечно, по этим командировкам…
— Да вот. А кому ещё ездить, если тут молодых или хотя бы просто ходячих раз-два и обчёлся? Кстати, — я вдруг вспомнила, — мне Сергей недавно сказал, что меня вообще в командировки не берут! Представляете? Сергей, за которого я всё делала, что в Орле, что в Белгороде: и по документам, и по учётам, и по замерам, и по быту… Якобы я с ними туда не ездила!
— Ты его больше слушай! — Света давно недолюбливала Сергея. — Он мне так же когда-то заявил, что меня не было с вами в Челябинске!
— В каком Челябинске?
— Оля, ты что?! В Челябинске!
Перед глазами вдруг встали папоротники с человеческий рост, излучина реки в окружении скал, потоки красной глины, по которым мы буксовали на УАЗике в дождь, озеро Большой Теренкуль, искрящийся песок с чешуйками слюды…
— А-а-а…
Странное дело: я не сразу поняла, откуда всплыл этот Челябинск. Он возник в памяти так внезапно и зримо — папоротники, глина, слюда, — так вспыхивает полузабытая детская мечта или обрывок сна. А секунду назад его не было совсем. Пустое место. Как будто я придумала его на ходу. Или увидела когда-то в фильме и приняла за своё.
Нет, Челябинск был реален. Я помнила и его каменистые плёсы, и его поросшие лесом скалы. Странно, что я не вспоминала о нём раньше, совсем забыла, сколько же лет назад мы туда ездили? Но Света… Её же действительно там не было! В Челябинскую область со мной ездили Левин и Капитонов. Свете я рассказывала про поездку, когда вернулась. Магнитик привозила из Златоуста. Зачем бы я ей его привозила, если бы она ездила с нами?
Мысль кольнула резко и неприятно. Надо переспросить. Уточнить. Может, она перепутала город? Имела в виду другой?
Но порыв что-то выяснять ушёл так же быстро, как и пришёл. Растаял в тяжёлом июньском зное, смешался с запахом краски и нагретых досок крылечка. Стало лень. Не хотелось спорить, напрягаться, противоречить. Мысль уже перетекла куда-то вслед за кисточкой по лягушачьей спинке. Я снова зачерпнула краски и провела по шкурке ещё раз
— La rana dei miei sogni… Лягушка моей мечты. Замечательная лягушка, лучше всех!
— Красивый язык, — сказал Миша. — Ты сама учила?
— Да, сама.
Я макнула кисточку в стаканчик и поболтала её, разглядывая, как расходятся по воде разноцветные следы.
— Я всегда хотела быть переводчиком. А получалось — кем угодно, только не переводчиком. Я даже сюда так попала. Спросила у Кощеева: «Вам переводчик не нужен?», а он сказал: «А ты знаешь, нужен!». Я устроилась... А переводчик оказался не нужен. Точнее, официально такой должности нет, поэтому оформили меня научным сотрудником, как всех, а помимо основной работы я всем всё перевожу, так сложилось. Поначалу думала, что немножко пересижу здесь, пока нормальную работу не найду, а потом как-то привыкла…
— Ты же с английского переводишь?
— В основном с английского. Но вообще у меня английский, итальянский и немного — испанский. По всем подключают. Вон тогда делегация приезжала международная, когда по тополевой комиссии. Помните? Меня звали двоим переводить. Один испанец, а другой, как сказал Кравцов, «аргентинец, но очень хорошо говорит по-испански», — я засмеялась. — Уже пора привыкнуть к странностям всех наших старожилов. Кравцова особенно. А всё равно, он как что сказанёт — хоть стой, хоть падай.
Я макнула кисть в бежевую краску и принялась аккуратно прорисовывать лягушке пузо. Лягушка моей мечты смотрела на меня выпуклыми гипсовыми глазами.
По радио испанский голос пел что-то прекрасное про любовь. Кажется, «Que le salpique esta puta mierda que algunos todav;a llaman amor»... Идиллия.
— А что вы на выставку-то будете выставлять? — спросил Миша.
— Композицию «Лесная сказка» заявили. Избушку на курьих ножках в лесу и зверушек вокруг. Там литературная тема в этом году.
— А где вы избушку возьмёте?
— Ребята сделают. А «лес» из хвойников соорудим. Привезём туда ёлочек, пихточек, лиственниц, туй…
 — Кстати, Оль, а Комарову-Венюкову свою возьмёшь? — спросила Света.
Комарова-Венюкова была моей любимицей. Мы обнаружили её несколько лет назад. Небольшая очень пушистая лиственница невероятной красоты. Откуда она взялась, никто вспомнить не мог. Говорили, что кто-то принёс. Подкидыш. В горшочке была бирка с этой двойной фамилией, и больше никаких данных, будто родители соизволили окрестить ребёнка перед тем, как оставить на пороге чужого дома.
Ребята сказали: «Тебе, однофамилица. Разбирайся». Я пересадила её в горшок побольше и ходила поливать лично, как подопечную. С тех пор она вымахала раза в три, причём выросла пышной, мягкой, совсем не похожей на известные нам лиственницы. Их, конечно, на планете десятки видов, но мы к ней с определителем не лезли, сразу решили, что вид новый, наукой не описанный. Тем более название уже дано, чего ж не взять? Есть сосна Веймутова, есть лиственница Сукачёва, а эта — Комарова-Венюкова, с двойной фамилией, как графиня, но почему бы и нет?
Валерия Федотовна, знавшая дендрологию лучше всех, предположила, что это «лиственница Ольгинская, вариация Комарова». После этого ребята решили, что тем более, значит, мне. Я навещала её все эти годы, как взятого под опеку тигрёнка.
— Нет, на выставку не возьму.
— Почему? Она же такая красивая!
— Вот именно. Слишком. Её пришлось бы каждое утро приносить с собой, а вечером уносить, потому что одну я её там не оставлю. Своруют.
В этот момент из домика лесопаркового участка вышла Валерия Федотовна и заботливо спросила, будем ли мы шампанское.
— У нас с возложения осталось, из Управы района приносили.
— Ну, не работа, а мечта! — восхитился Миша. — Чтоб я так жил!

***

Не успела я закончить дела в лесопарке, как меня опять выдернули в институт: на этот раз уволился секретарь.
Из-за чего, так никто и не понял. Вообще ни с того ни с сего.
Оставил какое-то странное заявление: «Прошу уволить меня по собственному желанию с сегодняшнего дня. Я не могу здесь находиться. Дальше — без меня», и больше в НИИЫ не появлялся. Даже две недели отрабатывать не стал, просто не вышел на следующий день на работу, и всё.
Пока не нашли нового, кому-то надо было срочно сесть в приёмной. Как всегда, выбор пал на меня — больше некому. Я за годы работы уже привыкла, что когда «больше некому» — это ко мне.
Работа казалась несложной. Отвечать на звонки, регистрировать поручения, разбирать почту, докладывать директору о посетителях, относить документы на подпись.
Поначалу я даже обрадовалась: хотя бы не бегать по жаре.
Но потом выяснилось, что приёмную нельзя оставлять ни на секунду. Если позвонят из Рослесхоза и никто не возьмёт трубку — накажут всех.
Телефон звонил без умолку. Посетители шли один за другим. В промежутках дёргали коллеги:
— Оля, ты теперь и за секретаря?
— Временно.
— А можешь быстренько посмотреть…
Я привыкла всем помогать. Коллектив состоял в основном из пожилых учёных, большинству было под восемьдесят. Я за них и текст набирала, и картинки рисовала, сканировала, прикрепляла, распечатывала. Изредка просили что-то перевести: письма, зарубежные статьи.
Особенно их восхищал фотошоп. Им казалось, что я творю чудеса. Фотошоп в институте был, видимо, только у меня, и наши учёные привыкли считать, что это моя сверхспособность.
— Прозевали момент для фото, — жаловался Князев. — Саженец перерос. В прошлый раз мы его фотографировали, когда он был десять сантиметров, сейчас уже двадцать, а в статье пишем, что вырастает на пятнадцать за лето. Проиллюстрировать нечем!
Я открывала фотошоп, брала их неподходящую фотографию, растягивала росток, передвигала линейку, перерисовывала табличку.
Князев смотрел на это как на чудо:
— Вот это да… А я думал, раз не успели сфотографировать, теперь заново ставить опыт…

***

Один раз директор озадачил необычной просьбой: найти гостиницу, которую он забронировал в Нижнем Новгороде.
Именно так. Не забронировать. Это он уже сделал — он уточнил это с плохо скрываемой гордостью, практически похвастался. Обычно бронированием занималась я, а тут всё сам!
В Нижнем Новгороде планировался конгресс по лесам, и директор собирался туда в качестве почётного гостя.
Сам что-то нагуглил. Сам забронировал. Деньги списались.
Дело оставалось за малым: выяснить, какую именно гостиницу он забронировал.
— Вы не помните название?
— Не помню. Деньги списались, это точно. А название… вылетело из головы.
— Может, на почту пришло подтверждение?
Он только отмахнулся:
— Там столько писем, вовек не разгребёшь.
— Может, я в истории браузера найду, что вы искали?
— Я за день столько всего пересмотрел… Ты в этой куче ничего не найдёшь.
— Может, в личном кабинете банка посмотреть, на что списались деньги? Там может быть название гостиницы.
— Ой, нет… Я в этих приложениях ничего не понимаю.
Я поняла, что ни к почте, ни к браузеру, ни к истории платежей он меня не подпустит. Видимо, везде было что-то, не предназначенное для чужих глаз.
— А хотя бы даты помните?
— Обижаешь, — он почему-то и правда обиделся. — Как это можно не запомнить?
И продиктовал даты.
Я села за телефон.
Одно хорошо: дорогих гостиниц в Нижнем Новгороде оказалось не так уж много, а абы какую директор бронировать не стал бы. Начать стоило с пятизвёздочных.
И всё же я чувствовала себя дурой. Вежливой, обстоятельной и очень занятой дурой.
Обзванивала гостиницы одну за другой:
— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, есть ли у вас бронь на имя Кощеева Аркадия Николаевича с двадцатого по двадцать пятое июня?
В одних вежливо проверяли и отвечали «нет». В других говорили, что информацию о гостях посторонним не сообщают. Приходилось придумывать легенды.
Сначала я говорила, что звоню по просьбе директора — он, дескать, уже в самолёте, без связи, перед вылетом спохватился, что деньги не списались, и просил проверить, прошла ли бронь. Но затем приходилось охать-ахать, когда выяснялось, что брони нет, как же так да что же делать, а потом отказываться от того, чтоб они забронировали тут же, обещать перезвонить и вешать трубку.
Наахавшись, я решила, что переигрываю, и следующему администратору попробовала строгим голосом сказать, что я из комиссии Рослесхоза, проверяю соответствие командировочных расходов, действительно ли бронь существует или документы фиктивные. Но затем пришлось отыгрывать ещё эмоциональнее, когда выяснилось, что фиктивные.
Исчерпав деловые легенды, я стала врать, что дедушка плохо себя чувствует, ничего не помнит, а деньги списались, и теперь вся семья в панике ищет, куда он собрался ехать.
При этом сама себе я казалась то частным детективом, то мошенницей, то соцработником. К шестому звонку уже почти не краснела.
— Хорошо хоть город запомнил, — ворчала я.
К седьмому бронь нашлась.
Кощеев, заглянув через полчаса, просиял:
— Ну, вот видишь! Всё нормально. Я сам всё могу!

***

Подобные просьбы и поручения я выполняла, не отрываясь от телефона и почты.
Звонили с самыми разными вопросами.
Были относительно нормальные: занимаемся ли мы берёзой, где найти актуальный прайс-лист лесопаркового участка, как проехать…
Бывали и интереснее.
Один раз позвонила какая-то бабушка и спросила, делаем ли мы тесты ДНК.
Я сначала подумала, что речь о каких-то растениях, о генетическом маркировании. Оказалось: она хотела проверить внука, родной он или нет. Прочитала в газете слово «генетики» и решила, что ей к нам. То, что перед этим стояло «лесной», её не смутило.
Почему-то меня чёрт дёрнул сказать «нет». Потом жалела. Могла бы сказать: «Да, приносите деньги, я вас на остановке встречу». У меня был полный набор фирменных бланков института с гербом Рослесхоза, печать, я вполне могла выдать ей какую-нибудь справку, мол, всё нормально, внук — родной. И бабушке радость, и мир в семье, и нефиг лезть не в своё дело, и мне — на карманные расходы.
В другой раз позвонила женщина:
— Вот вы институт лесной генетики… а животными вы занимаетесь?
Я тоже сначала подумала не о том, решила, что речь о каком-нибудь промысловых видах.
— А что именно вас интересует?
— У меня кошечка заболела…
Аут.

***

Почта тоже не отставала.
Периодически приносили кипу бумажных писем. Миша, который забегал в приёмную по разным поручениям, помогал их разгребать, сортировать и разносить адресатам. Полагалось вскрывать конверты, вынимать письма и подкалывать их к конверту снаружи, чтобы директор не тратил на это время. Затем я проставляла на каждом входящий номер и заносила информацию в журнал входящих.
Половина писем сразу просилась в мусор. Реклама канцтоваров, прайс-листы на бумагу, коммерческие предложения, которые никто не запрашивал, приглашения на ежегодные премии «лучший руководитель...»
— Не жалко им бумагу переводить? — ворчала я. — Явный спам же. Посмотрят и выкинут. Охота им такое рассылать в бумажном виде в наш век интернета?
— Я помню, когда почтальоном работал, газеты разносил, письма, тоже удивлялся, сколько всего люди друг другу шлют.
— Ты кем только не работал. И на железной дороге, и дворником, и на почте. Это когда всё? Когда учился, что ли?
Миша задумался.
— Как-то совмещал. Не помню уже. Это недолго. Я оттуда сюда и попал. Однажды пришло письмо с адресом: «Voronezh Research Institute». Без улицы, без дома. Просто «Research Institute». Отправитель из Финляндии. Я решил пройти по НИИ города, их у нас не так много, вдруг кто ждёт. Ходил по всем, спрашивал людей, не ждут ли они чего из Финляндии. Забрёл сюда. Понравилось, решил остаться...
— А адресата нашли в итоге?
— Да как тебе сказать... Я это письмо в числе прочих Мусину показал, он как раз в коридоре стоял. Он когда узнал, что из Финляндии, у него лицо перекосило, схватил конверт, «Да, — говорит, — мне», отошёл к урне у лестницы и начал рвать на кусочки. Тщательно так, с остервенением. Я тогда подумал: правда, его. Мало ли, заклятый враг, раз так отреагировал. А сейчас не уверен. Может, и не ему было. Просто увидел «Finland» — и всё, крыша поехала. Я тогда ещё не знал, что он ненавидит всё заграничное.
Миша достал очередной спам и критически его осмотрел:
— Зато я благодаря тому письму работу нашёл. Подумал, раз здесь такие идейные, неравнодушные люди, глаза горят, искры летят — с ними точно не соскучишься. Вдохновение в воздухе так и витает: все талантливые, все на нервах, того и гляди в волосья друг другу вцепятся. Люблю таких.

***

Среди спама попадались настоящие находки.
Одно письмо пришло от китайских учёных. Насколько я поняла их корявый английский, они писали примерно следующее:
«Мы выводим генетически модифицированных мышей. Если вы тоже выводите мышей, давайте сотрудничать! Давайте выводить мышей вместе!!!»
Вообще-то, если дословно, они писали «делаем генетически модифицированные модели мышей, если вы тоже делаете модели мышей…»
Если бы не слова про пересадку генов, имплантаты и прочее, я бы решила, что речь о компьютерных мышках. «Модели мышей», надо же!
Другое письмо было от Института акушерства и гинекологии.
Они тоже, видимо, прочитали слово «генетики» и решили, что мы свои. Предлагали публиковать наши статьи в их журнале.
Я представляла, как это будет выглядеть: «Новые формы ореха грецкого» рядом с «Особенности течения беременности при…».
К концу дня у меня плавился мозг.
Я сидела в чужом кресле, отвечала на чужие звонки, ставила чужие печати и постепенно начинала понимать, почему предыдущий секретарь уволился.

***

Пока я разрывалась между телефоном, письмами и поручениями, журнал входящих жил своей жизнью.
Поначалу номера писем в нём шли подряд: «487», «488», «489»…
На второй день я вдруг заметила, что пишу «1», «2», «3». Безо всякого перехода. Как так вышло, я не могла понять.
Опомнившись, долго думала, как исправить. Решила: раз три номера уже заняты, просто отступлю на три от последней нормальной записи и продолжу — «493», «494», «495». Если новый секретарь сочтёт, что это непорядок, пусть сам исправляет на недостающие «490», «491» и «492». Мне черкать в журнале не хотелось: всё-таки документ.
Выглядело странновато: «…489, 1, 2, 3, 493…»
Но это было ещё полбеды. На третий день вдруг пошли буквы: «а», «б», «c», «d»… Кириллица вперемешку с латиницей. Потом почему-то «4а».
Спохватившись, я возвращалась к исходным числам, но стоило отвлечься — и нумерация снова начинала плыть.
На четвёртый день появились цифры с нулями впереди: «008», «009»…
К тому моменту счётчик должен был дойти уже до «508». Я старательно удерживала внимание, выводя этот номер, но меня снова отвлекли, а когда внимание вернулось к журналу, после  «508» стояло почему-то «DIX». Кажется, пошла латынь. Почему — я не знала, хотя почерк был мой. Пока я думала, что такое «дикс», рука машинально дописала: «DIXI». Это хотя бы было понятно. По-латыни «dixi» означало «я сказала». Непонятно, почему именно здесь и почему вместо цифр, но сама запись приобрела смысл.
И почему-то именно после «DIXI» журнал пошёл нормально.

***

Через неделю на работу взяли нового секретаря, и я с облегчением сбросила с себя все дела по документообороту.
Передышка оказалась короткой, нас снова озадачили всерьёз. Срочно понадобился проект освоения лесов на лесопарк. Документ основательный, подробный: где какая порода, какой возраст, полнота, запас, запроектировать мероприятия на ближайшие десять лет и плановые показатели к концу срока. Всё это в деталях и с приложением кучи карт.
Работа большая, на месяцы. Нам и давали на неё месяцы. Приказ Министерства лесного хозяйства составить проект пришёл ещё зимой, но начальство этот приказ куда-то благополучно закинуло и откопало вот только-только, когда до срока исполнения оставались считаные дни. Мы бросили все дела и всем отделом взялись за его составление, пытаясь уложиться в срок.
Целыми днями бродили по лесопарку с планшетами. Зарисовывали схемы: здесь будет противопожарный аншлаг, здесь — минерализованная полоса такой-то протяжённости, здесь повесим щит с инвентарём… Составляли таблицы. Сверяли таксационные описания с реальной картиной. Спорили, где границы выделов. Писали, переписывали, снова ходили проверять.
И вот в последний день отведённого срока проекты ушли на согласование в областное Министерство лесного хозяйства.
Можно было бы выдохнуть и ждать.
Если бы не директор.

***

Кощеев любил видимость напряжённой работы, ощущение, что всё под контролем, а ответственность каждого закреплена на бумаге. По его указанию мы постоянно писали друг другу служебные записки, докладные, заявки, объяснительные и тому подобное.
Сейчас ему вспомнилось, что мы до сих пор не убрали сухостой на участке. Делать это можно было только после утверждения проекта освоения лесов, а как раз его мы только-только отправили на согласование и пока не могли ничего делать дальше. Но директор хотел зафиксировать для будущей проверки, что мы держим этот вопрос под контролем.
Поэтому с утра до вечера я гоняла бумажки туда-сюда.
«Приказ. Приказываю убрать сухостой вдоль дорожно-тропиночной сети. Директор».
«Объяснительная. Довожу до вашего сведения, что осуществлять вышеупомянутые мероприятия мы не имеем права, пока на данный участок не утверждён проект освоения лесов».
«Выговор. Объявить выговор сотрудникам таким-то за несвоевременное то-то и то-то».
«Объяснительная. Прошу снять с меня выговор, так как проект уже отправлен на согласование».
Сам директор в переписке не участвовал. Он давал поручения, бегло просматривал результат и подписывал.
Всё за всех писала я.
Сама себе приказывала.
Сама отвечала, почему выполнить не могу.
Сама себе выносила выговор за то, что мало стараюсь.
Сама просила этот выговор снять, так как делаю всё возможное.
Сама снимала.
Носила всю эту кипу на подпись, выслушивала, что работаю недостаточно эффективно, и шла переделывать.
И снова себе приказывала, снова отбрехивалась, снова требовала ускорить процесс и снова писала «в ответ на ваше поручение номер такое-то сообщаю…» В случае проверки эта кипа подтверждала нашу кипучую деятельность.

***

Один раз я зависла надолго.
Чтобы показать, что мы не просто ждём, а суетимся и переживаем, директор велел назначить козу отпущения — ответственного за то, чтобы наш проект утвердили.
И я даже быстро выбрала кандидатуру — козой я планировала назначить Мусина. Он был человеком бывалым, изобретательным и мне его было не слишком жалко. Выкрутится как-нибудь. Оставалось издать приказ, чтобы он этот проект освоения лесов уже наконец… Что сделал? Вот здесь я упиралась в тупик и не находила глагол.
— Чтобы человек лично занимался, — пояснил свою мысль директор. — Чтобы отвечал. А то все умные, все не при делах, концов не найдёшь!
И ушёл.
Думать мы остались втроём: я, Ника и Валерия Федотовна.
Нам всем было не слишком жалко Мусина, но мы не могли сформулировать, что именно он должен сделать. Нужен был глагол действия, а не состояния, «отвечал» не подходило — в текст не ложилось. «Приказываю Мусину отвечать» — что-то не так было в этой формулировке.
— Приказ требует акционального глагола, — попыталась я сформулировать это для товарищей по несчастью. — Статальный не поддаётся перфективации. Надо, чтоб был результат. А «отвечать» нельзя выполнить как действие. Нельзя начать «отвечать», а потом закончить. Это не действие, а статус.
Несмотря на путаное объяснение, коллеги меня поняли.
— «Приказываю отвечать» — это как «приказываю не быть дураком», — перевела на человеческий язык Валерия Федотовна.
— Именно! А тут уж ему приказывай не приказывай…
— «Приказываю Мусину обеспечить утверждение проекта освоения лесов»? — предложила Ника.
— Мы не можем «обеспечить», — сказала я. — Это другая организация. Мы не можем на неё давить. Они выше по статусу.
— «Взять под контроль»?
Мы попытались написать так, но директор не одобрил:
— Этот вопрос и так у вас должен быть под контролем. Этого мало. Надо, чтобы результат был!
Дальнейшая судьба проекта зависела не от нас, мы его написали и сдали, утвердить или отказать должна была сторонняя организация. Всё, что мы могли — звонить пару раз в неделю и спрашивать: «Ну что там?»
Как назвать это действие, никто не знал. Что приказать своему сотруднику, чтобы в другой организации наш проект приняли?
Сели думать.
— «Продавить»?
— «Протолкнуть»?
— Лучше «пропихнуть».
— Всё не то, грубо, — вздыхала Ника.
— «Пролоббировать»?
— Вообще незаконно.
— «Побеспокоиться»? «Подсуетиться»?
— Слишком неформально.
— «Похлопотать»?
Все оживились. Слово было хорошее, точное.
— Не тот стиль, — с сожалением сказала Валерия Федотовна. — В приказе не разрешат.
— «Порадеть»? «Походатайствовать»?
— Вообще устаревшая лексика.
Слова придумывались всё хуже. Мы уходили всё глубже в дебри.
— «Замолвить словечко»? — предложила Ника от безысходности на втором часу поисков.
— Пусть уже замолвит, — буркнула я. — Чё его никак не принимают-то?!
— «Довести до ума»?
— Да ну, ерунда.
— «Добиться»?
— Непонятно, как он добьётся… «Выбить» тогда уж, пусть выбьет из них!
— «Проследить»?
— Что за ними следить? Под окнами стоять?
— «Вымучить»?
— По смыслу хорошо, но стилистически выбивается.
— «Костьми лечь»?
— «Вымолить»?
— «Убедить»?
— «Уломать»?
Каждое слово мы пробовали вслух, словно примеряли.
— «Приказываю Мусину вымолить утверждение проекта»… — Ника морщилась. — Не звучит. «Убедить министерство принять наш проект»?
— «Разработать план действий по согласованию»?
— «Разработать план действий» не подойдёт. — Я потёрла виски. — План у нас есть: ждать. Это Кощеева не устраивает, это пассивно. Надо, чтоб мы их там поторапливали каждый день. Обивали пороги, теребили за рукав, заглядывали в глаза. А нас там и так уже просили на этой неделе больше не звонить.
— А если так и расписать: «осуществлять ежедневный звонок тому-то, еженедельное письмо тому-то и тому-то»? — предложила Ника.
— «Назовите ваши сильные стороны» — вспомнила я анекдот. — «Настойчивость!» — «Спасибо, мы свяжемся с вами» — «Я сам с вами свяжусь!». Я не хочу столько обязанностей никому прописывать. Это не приказ, а целая инструкция получится на много страниц. Нас там проклянут. Это как в пробке стучать ежесекундно водителя по плечу: «Мы там не движемся? Совсем-совсем? А теперь?» И Мусина мне уже немного жалко. Его же все возненавидят. Надо найти такое слово, чтоб можно было ждать дальше, но уже «радея». Вроде как не просто сидим, а «мониторим».
В комнате повисла тишина.
За окном шумел лесопарк, в котором мы напроектировали кучу полезных мероприятий.
Мы сидели и пытались найти единственно верный глагол, которым можно приказать человеку сделать так, чтобы другая организация наконец пошевелилась.

***

Единственно верное слово так и не нашлось.
Мы написали что-то нейтрально-грозное вроде «обеспечить сопровождение процедуры согласования».
Мусин вздохнул, принимая приказ, и пошёл «обеспечивать» — то есть в сотый раз звонить туда, где его уже сто раз прокляли и просили не беспокоить.

***

Едва мы расправились с этим поручением, нам дали следующее: отчитаться, как наш институт содействует установлению гендерного равноправия. Такой запрос пришёл от Министерства труда и социальной защиты, а им, судя по всему, от какой-то структуры при ООН.
Задание звучало странно, мы о таких вопросах вообще никогда не задумывались.
Поручение скинули на меня, разрешив привлекать других сотрудников для консультаций. В голове было пусто. Я смотрела на письмо Минтруда и ничего не могла придумать. В поисках идей отправилась по кабинетам советоваться с коллегами.
Мусин на вопрос «как мы помогаем женщинам в институте?», ответил не задумываясь:
— Никак! Мы их, наоборот, гнобим!
В других кабинетах было примерно то же самое.
Женщины вздыхали:
— Ну… не мешают, и на том спасибо.
Кто-то предложил написать, что у нас очень много женщин на руководящих должностях. Но когда я попыталась уточнить, кто именно, сотрудники только чесали в затылках:
— Ну… Римма Петровна — старший научный сотрудник. Она могла бы и коллективом поруководить. Теоретически. И ещё эта… как её… которая в бухгалтерии.
— Завхоз Алёна Андреевна! Единственная, кто может сказать директору «нет».
И даже:
— Ты! Ты вон сколько всего делаешь, на тебе всё держится!
Тот факт, что по должности я мелкая сошка, их нисколько не смущал.
— Ну и что! — отмахивались они. — Ты же всё равно всё делаешь. Фактически главная! Считается!
Да уж, думала я. И картошку чищу я, когда надо застолье к комиссии организовывать, и окна к зиме заклеиваю я, и книги из комнаты в комнату таскаю я, и палатки ставлю я, и стенды сооружаю я, по всему выходит, я главная!
Ребята в лесопарке искренне сказали, что во всём слушаются Свету, и просили это зачесть.
Через несколько дней мучений я написала.
 «В институте созданы равные условия для профессионального роста сотрудников, независимо от пола. Обеспечивается соблюдение трудового законодательства в части предоставления отпусков по беременности и родам, отпусков по уходу за ребёнком.
Кроме того, в коллективе поддерживается атмосфера взаимопомощи: мужчины помогают женщинам носить брёвна на субботнике, заводить бензопилу и корчевать пни. Женщины, в свою очередь, помогают мужчинам составлять презентации, писать статьи и отвечать на запросы вышестоящих организаций».
Последнее написалось само и было практически криком души.
Ответ ушёл в авторской редакции. Переписку такого рода с вышестоящими организациями у нас, кажется, никто, кроме меня, даже не читал.

***

Посреди лета нас огорошили новостью: институт ввязался в коммерческий контракт. Мы обязались сделать так, чтобы к сентябрю в Липецкой области было три тысячи привитых кедров на сосну.
Не «привить три тысячи». А чтобы прижилось три тысячи.
Приживаемость прививок редко поднимается выше сорока процентов. Чтобы получить три тысячи привитых маленьких кедров, желательно привить тысяч десять.
За день человек с набитой рукой прививает штук пятьдесят. Начинающие — и того меньше. А у нас в исполнители записали как раз начинающих. Точнее просто тех, кто находился не в отпуске и ещё мог ходить без палочки: меня, Нику, Оксану и Елену Николаевну. И — почему-то — Иванову. Алина Сергеевна Иванова ушла на пенсию лет десять назад, я уже успела про неё забыть. А тут её вписали в исполнители как ни в чём не бывало. Она обещала выйти.
Я прививками занималась в прежние годы и сразу оценила масштаб бедствия. А остальные смотрели на цифру «3000» с оптимизмом.
Руководителем работ был назначен Сергей. Он занимался прививками много лет и как раз изучал сосну кедровую. Его цифра не пугала, он любил это дело, и идея привить аж десять тысяч ему нравилась.
На жильё в Липецке денег выделять не стали. Начальство решило: будем возить сотрудников каждый день из Воронежа и обратно. Двести километров. Три часа туда, три обратно. Я прикинула, что этак придётся ездить месяца полтора, а то и два.
Но контракт уже был подписан.

***

Обычно прививки начинают в конце марта — начале апреля, с началом сокодвижения. Мы дотянули до лета. То ли выиграли конкурс и забыли про него. Бывает. У нас в НИИЫ такое случалось. То ли какие-то бюрократические проволочки. В итоге прививки пришлись на самое неподходящее время.
Выезжали в семь утра, из дома я выходила вообще на рассвете. Заскакивала в лесопарк, заваривала термос, собирала прививочные материалы. Потом ехали за тридевять земель. Дни стояли жаркие, за три часа дороги мы уже испекались. Приезжали в питомник, где нас ждали сеянцы сосны, сидели там на солнце по семь часов, а потом ещё столько же ехали обратно по жаре. Возвращались затемно, совсем разбитые. Я едва успевала что-то поесть, покормить зверушек, погулять с собакой, постирать, приготовить еды на завтра и отрубалась, с трудом доползая до кровати. И на следующий день снова вставала в шестом часу… И так день за днём.
Этот месяц был похож на затянувшийся страшный сон.
В прошлые годы прививки проходили в лесопарке, и мы возились с каждым привитым сеянцем, создавая ему тепличные условия. Заворачивали горшки с растениями в пакеты, чтоб было тепло и вода не испарялась. Постоянно опрыскивали пульверизаторами, чтоб они не подсыхали. В солнечную погоду прибегали раскрыть, чтоб растения дышали, а то запарятся, а чуть солнце пряталось — проходили и укрывали их, а то замёрзнут... Как с малыми детьми.
В Липецке всё было иначе.
Мы приезжали на поле питомника, где нас ждали ровные ряды двухлетних сосенок — маленьких, сантиметров по тридцать, едва выше ботинок. Они росли прямо в земле, плотными строчками, как на грядке. Мы садились к этим строчкам и медленно двигались вдоль них, прививая одно растение за другим.
Сам процесс был несложный: срезать с привоя и подвоя одинаковые полоски коры, совместить срезы и туго обмотать специальной лентой. Всё. Но сделать это надо было быстро, аккуратно, с хирургической точностью, любая погрешность сказывалась на приживаемости.
И даже после идеальной прививки сеянец не всегда выживал. «Прооперированный», он оставался один на один с палящим солнцем и ветром. В пакет не обернёшь, в дом не занесёшь. Шансы на жизнь падали с каждым иссушающе жарким днём.
Сидели мы поначалу на корточках, скрючившись в три погибели. Позже приноровились использовать перевёрнутые вёдра как стульчики — так почти не затекали ноги, но ужасно ломило спину. Разгибались в конце дня со слезами и стонами.
Особенно жалко было Иванову. Ей было далеко за семьдесят, она жаловалась на ломоту в ногах, в спине, головокружения, в конце дня мы поднимали её под руки, но она упорно прививала с нами. На моё «Алина Сергеевна, а вам-то это зачем?» смотрела на меня с лёгким удивлением, будто сам вопрос был странный:
— Ну, как же… Вы сами не успеете десять тысяч к сентябрю!
— Но это же не значит, что вы должны прививать?!
— А кто, если не я?

***

По утрам я вспоминала, с каких пор мне так ужасно невероятно не хочется вставать на работу? Я же любила свою работу? Или нет? Я не могла вспомнить, как, с какими мыслями я на неё устраивалась и ходила первые годы, но вот уже пару недель как не хотелось вставать по утрам, когда так мягко и сладко спится, переться в такую даль, за двести километров от дома, сидеть на грядке весь день, возвращаться в сумерках…
Может, не в работе дело, думала я. Мне куда надо вставать по утрам — то я и не люблю. На первую пару в институт — значит, институт не люблю, в школу — значит, школу не люблю. Теперь вот работу не люблю до ужаса.

***

Сидеть на грядке становилось всё тяжелее. Адская жара чередовалась со шквальным ветром. Мы обгорали до мяса. На раскалённой земле сиделось, как на сковородке. Поле вокруг казалось выжженным, перед глазами плыли разноцветные пятна. К вечеру голова раскалывалась.
Я пыталась приспособиться, таская с собой пляжный зонт, но его носило ветром по всему полю. Потом водитель сжалился и подогнал нам большую открытую палатку — такие ставят на рынках над овощными прилавками. Мы пробовали разбивать её над собой и потихоньку двигать, когда прививали всё в радиусе досягаемости. Но палатка на ветру и вовсе вела себя как норовистая лошадь. Сначала дрожала и зловеще вздыхала. Потом начинала переступать ногами. А когда ловила удачный порыв, просто поднималась и уходила, важно вышагивая по рядам. Мы всё бросали и бежали за ней, ловя за ноги. Через несколько таких забегов у всех была одна и та же мысль: может, ну её, эту тень? Лучше сгореть.
Прививочную ленту тоже носило ветром. Мы распихивали отрезки ленты по карманам, держали зубами, наматывали вокруг пальцев.
Прививали лезвиями, это было самое недорогое из острого, что мы могли себе позволить, прививочных ножей не было. Резали руки каждый день. В первый день у меня лейкопластырем был заклеен один палец (заранее порезалась и по другому поводу), на второй — два (уже производственная травма), на третий — было забинтовано уже три пальца (пыталась вместо секатора ножом отрезать мешавшую веточку, подставив с другой стороны палец — ну, бестолковая, что возьмёшь). Но мне помогал хотя бы какой-то навык прошлых лет. У других шло хуже. Крови было пролито немало. Сноровка начала появляться к концу месяца, когда у каждого пластырем уже было перемотано всё, что только можно.
После каждой прививки руки и лезвия надо было протирать спиртом, чтоб не пачкать место среза смолой. За день на солнце да на жаре руки пропитывались спиртом насквозь, кожа горела, как от ожога.
Сергей, в отличие от нас, получал от прививок настоящее удовольствие. Он любил сам процесс: точный срез, совмещение камбия, тугую ленту. Говорил, что в этом есть что-то почти медитативное. И очень хотел «натаскать» нас, чтобы потом подключать к своим темам.
— Смотрите, как красиво получается, когда хорошо совместить? — радовался Сергей, показывая свежую прививку. — Почти ювелирная работа!
— Ювелиры сидят в креслах, — вздыхала Елена Николаевна. — В помещении.
Мы ждали дождя, как язычники. Чуть ли не молились коллективно на грядке, чтоб набежала тучка, чтоб дождь порадовал, как первобытные люди — а то всё посохнет. Оно в любом случае сохло, неизбежно. Но дожди означали ещё и короткий перерыв в поездках, а для нас это было — как манна небесная. Хотя бы один день из десяти поспать не пять часов, как обычно, а восемь, и посидеть не скрючившись на поле, а в кабинете.
На поле некому было притенять, опрыскивать и укрывать наши прививки, без микроклимата приживаемость падала. Руководство на ходу решало сделать ещё тысячу штук запаса, потом ещё тысячу штук запаса, потом ещё тысячу штук… Конец прививочной эпопеи отодвигался, как горизонт, по мере приближения к нему. Шансов успеть к сентябрю становилось всё меньше, начальство уже прикидывало, как будет откупаться от сорванного контракта.

***

Тем временем выяснилось, почему мы взялись за прививки только в разгар лета.
Оказывается, контракт подписали ещё в январе. С нашей стороны — всё как полагается, два экземпляра, печати, подписи. Отправили в Липецк. Там тоже подписали и стали ждать, что мы за ними приедем. Логика была простая: нам всё равно ехать — смотреть плантацию, заготавливать привой, закладывать его в снежную яму на поле, обсуждать детали с руководством. Заодно и документы захватим.
А мы ждали, что нам пришлют. Месяц. Второй. Начальство решило не торопить. Мало ли, вдруг там не успели подписать. Потом и вовсе было неудобно звонить. Мало ли, вдруг та сторона передумала подписывать. Будет неловко. Так прошло полгода. Постепенно про Липецк все забыли. Ну, нет так нет. Обойдёмся без контракта.
А в июне оттуда позвонили:
— Вы чего не едете? Контракт лежит, ждёт. Весна прошла.
Вот тогда про него и вспомнили.
Бывает.

***

По вечерам, не чувствуя ни спины, ни рук, мы забирались в машину и раскручивали термосы. Водитель всегда торопился домой и трогался с места почти сразу.
Дорога была грунтовая, ухабистая. Чтобы не ошпариться, все, кто успел налить чай в крышечки от термосов, замирали, отодвигая руки с чаем подальше от себя.
Со стороны это выглядело так, будто все подняли бокалы и ждут тоста.
Я не выдерживала:
— Ну… за приживаемость?
Все хихикали, но руки не опускали. Как будто тост был не тот.
— За то, чтобы завтра наконец дождь?.. — предлагала я. — За наше руководство?..
Оксана фыркала:
— За то, чтобы Сергей в следующем году нашёл других учеников.
Когда выезжали на асфальт, все осторожно чокались крышечками. За это выпить стоило.

***

Потом родилась разумная мысль: выкопать часть сеянцев, привезти в Воронеж, пересадить в горшочки и прививать уже в лесопарке, под крышей и за столом. Что приживётся — отвезём обратно и высадим.
Так и сделали. И следующий месяц сидели в здании лесопарка и прививали уже в горшках. Экономили уйму денег на бензине и по шесть часов дороги каждый день.
Спина благодарила. Руки — нет. Теперь мы прививали не по семь часов в день, а все двенадцать. Начальство поторапливало.
Конечно, пересадка отнимала у растений силы, получался двойной стресс: их и режут, и пересаживают. Мне казалось, что шансы после такого небольшие — как человеку сделать операцию и кинуть его в пустыню добывать себе воду в борьбе с дикой природой. Мало кто выживет. Но и объём мы могли теперь сделать с запасом, производительность выросла в разы!

***

К капризам природы и собственной физиологии растений добавлялись капризы руководства и другие обстоятельства.
То нас всех срывали на субботник — как будто других рабочих рук на весь институт не было.
То кончались горшки, так что работа вставала.
То заканчивалась прививочная лента, а в магазинах её уже убрали с полок до следующей весны. Искали по дружественным организациям, но пока находили, проходили дни.
То не было транспорта, чтобы съездить за новыми ветками.
То внезапно в лесопарк приходил оптовый клиент, которому срочно нужно было накопать крупномеры, и все прививальщики превращались в землекопов.

***

Противоречащие друг другу поручения сводили с ума.
Бывало, что я приходила, садилась прививать со всеми, не проходило и часа, меня выдёргивали сажать, «сажать некому». Обычно этим занимались ребята-техники, но летом их часто забирали работать на дачу зам. директора.
Я садилась сажать. Надевала перчатки, расставляла горшки, только зачёрпывала первый совочек земли, как меня дёргали: надо срочно сбегать купить вату — на протирку лезвий прививающим, вся кончилась.
После — сразу мотнуться в институт, составить два договора купли-продажи посадочного материала на клиентов, подождать это никак не могло: одному из клиентов срочно, он уже собрался уезжать, второму тоже срочно, он вот-вот приедет.
Я бежала, полчаса на всё про всё: в аптеку, в магазин, в бухгалтерию, прибегала, снова надевала перчатки, бралась за землю — меня опять срывали с места, надо было проверить лесопарковскую почту, не пришли ли реквизиты от одной организации, которая неделю назад обещала их прислать, а сейчас спохватилась и собирается приехать. Я бросала всё, снова бежала в институт, потому что компьютеры только в институте. Прибегала, убеждалась, что реквизитов нет. Договор соответственно не составлен, счёт не выписан. А эта организация уже явилась за растениями. Кричали, что мы срываем им планы. Начиналась беготня, юрист суетился, ему тоже уже позвонили, он просил срочно составить договор, да, реквизитов с их стороны так и нет, сейчас отправим по почте полузаполненный, будем ждать, может, хоть в ответ они пришлют заполненный, ты не уходи, сейчас распечатанный в лесопарк понесёшь...
Пока я ждала распечатку договора, зам. директора замечал, что я «свободна», и посылал срочно пробежаться пофотографировать тропинки возле института — кто-то из местных жителей пожаловался, что они захламлены, хотя мы их только что чистили на субботнике. Потом составить ответ и приложить фото, что уже не захламлено...
А привитые растения всё это время никто не сажал, значит, в обед и вечером до упора...

***

Приживаемость, как и следовало ожидать, оказалась низкой.
Когда я впервые увидела две прижившиеся прививки — настоящие, с тронувшимися в рост почками, — это показалось мне чудом.
Двух, конечно, было маловато, надо было три тысячи, но до этого я не видела ни одной, а тут — сразу две!
Первое время по прививкам не было понятно, приживутся ли они. Желтели только погибшие, а остальные долго находились в подвешенном состоянии: зелёные и зелёные, а пойдут ли в рост или просто пока держатся за счёт былых сил — неизвестно. А тут у прижившихся заметно вытянулись почки.
— Как минимум две есть! — ликовала я.
Оставалось совсем чуть-чуть. Две тысячи девятьсот девяносто восемь.

***

В середине августа, когда мы заканчивали уже вторую волну — разматывали неприжившиеся прививки, срезали старое и прививали заново на то же место — в лесопарк заглянул главбух. Он шёл мимо, увидел горы горшков и присвистнул:
— Ничего себе вы размахнулись. Сколько же тут?
— Тысячи две с чем-то, — устало сказала Оксана. — Доделываем.
Он смотрел только на прививки этой недели.
Главбух покрутил головой:
— А зачем столько? По контракту-то всего тысяча.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как над грядками тонко звенят комары, а в траве стрекочут кузнечики.
— Тысяча? — тихо переспросила Елена Николаевна.
— Ну… в договоре тысяча стоит. Я же документы видел.
Он посмотрел на наши лица, слегка растерялся и добавил уже неуверенно:
— Тысяча, вроде… Я ещё думаю, почему мы до сих пор не отчитались, директор говорил, что вам там — на неделю работы.

***

Мы подняли документы. В контракте стояла одна тысяча.
Три тысячи прописал зам. директора во внутреннем плане — «с запасом, чтобы наверняка». Он знал, что приживаются обычно не все.
А когда задание спускали исполнителям, Сергей, руководитель работ, тоже перестраховался. Он тоже знал, что приживаются обычно не все, и рассудил, что для трёх тысяч живых прививок, привить надо тысяч десять.
Мы всё лето пахали как проклятые, обгорали, резали руки, спали по пять часов, чтобы в итоге сделать в десять раз больше, чем нужно.

***

Сергей попытался нас приободрить:
— Ну, ничего. Зато руку набили. В следующем году как раз по кедру большая тема. Возьму вас всех.
Мы смотрели на свои изрезанные руки: пластыри, исколотую иголками кожу, ногти в смоле, и молчали.
Только Елена Николаевна тихо сказала:
— На следующий год я, пожалуй, возьму отпуск без содержания. На весь полевой сезон.

***

— Представляешь, то есть они завысили количество в десять раз! — жаловалась я Мише.
Он был совершенно не удивлён.
— А у нас так всегда. Сколько бесполезной работы мы за годы переделали, уму непостижимо. У нас такое любят.
То посадят какие-нибудь карты разукрашивать. Распечатать черно-белую карту лесов и разукрасить каждый выдел своим цветом. Можно, конечно, и цветную распечатать, но карандашом считается лучше. И потом ещё бумажкой так растереть, чтоб было ровно… Вот зачем?
Или задают начитку. Один садится с рукописными карточками таксации и начинает вслух зачитывать все данные. А второй с набранными на компьютере теми же карточками — сверяет. Всё ли верно набрали. Потом меняются местами. Несколько тысяч карточек — на весь день. И так до пяти раз. Начитываем одно и то же. Чтобы уж точно без ошибок!
А то, бывало, делаю таблицу с перечнем всех наших объектов. Огромную, подробную, всё туда вношу… А потом разговариваем с Оксаной за обедом, и я понимаю, что она делает точно такую же! Идём к начальнику отдела: что за дела? Зачем мы делаем двойную работу? Столько времени зря! Он говорит: «Не зря! Так вы сможете проверить себя!» Нормально, да? По несколько дней убиваем, только чтоб «проверить себя». Типа: сойдутся ли у нас суммы площадей в конце…
— То несколько дней, — возразила я. — Тоже обидно, но хотя бы несколько дней. А тут два месяца жизни!
— Ну, эти месяцы у тебя из жизни никто не отнял, ты их жила…. — философски заметил Миша. — Просто такая жизнь.
 
***

Такая жизнь и шла.
Параллельно с прививками я выкраивала время, чтобы дописать ещё одну статью на английском. Изначально я была только переводчиком, но к концу процесса делала почти всё: сбивала текст, оформляла, переписывала куски, правила…
Соавторы не притрагивались к тексту, пока я не появлялась в институте. Садились что-то обсуждать, только когда я приходила.
Мы дотянули до предела. Вечером последнего дня отправки статей коллеги всё ещё сидели за большим компьютером, обсуждая русскую версию. Я сидела рядом с ноутбуком, заглядывала в экран поверх их плеч и пыталась на лету вычленять из их спора то, к чему они, кажется, склоняются, чтобы сразу написать это у себя по-английски.
Близился конец рабочего дня, а мне ещё предстояло всё это, получившееся, переводить. Они не спешили.
— Смотри, тут «наш опыт показал высокие показатели приживаемости». Тавтология, — глубокомысленно произнёс один из них в начале шестого.
Они принялись перебирать синонимы. Что лучше: «выявил, что показатели…» или «установил, что показатели»?
Я смотрела в окно и думала о вечном.
В английской версии у меня давно стояло «resulted in a high survival rate», там не было ни слова «показал», ни «наш», ни «показатели», ни тавтологии.
Упирающийся в слова подобен мухе, которая бьётся в форточку, когда рядом открыто окно. И балконная дверь. И стен нет. Но ему надо именно в эту форточку. Коллегам надо было кровь из носу выбрать глагол, сочетающийся с «показателями». А мне их слова были уже не нужны. Только смысл.
Пару раз я просила их не стараться, объясняла, что то, каким получится итоговый английский текст, зависит только от моего английского, а не от их русских слов. Они отмахивались и продолжали шлифовать свои формулировки, которые никуда не пойдут.
Чем дольше они это делали, тем яснее становилось, что бьются они уже не в форточку, а в глухую стену, где дверей вообще никогда не было и быть не должно. Но кто я такая, чтобы мешать желающим биться головой о стену?!
 
***

В какой-то момент мне под руки попался знакомый лист:
«Прошу уволить меня по собственному желанию. Насовсем. И чтоб больше никогда!»
Почерк был моим. Формулировка была странной.
Я не помнила, как писала это, но порыв понимала очень хорошо. Сейчас накатывало то же гнетущее чувство, от которого хотелось бежать.
Я долго смотрела на лист, потом задвинула обратно под ведомости.
Не сейчас.
Ругаться было бесполезно. Можно было психануть и уйти домой, сказать: рабочий день закончен. Но работу было жалко, если не отправить статью сегодня, труд многих недель пропадёт.
 «Терпение и смирение», — напоминала я себе.
Стиль работы НИИЫ изменить было нельзя. Только привыкнуть. Не удивляться, не спорить, не возмущаться. Просто соглашаться. Если требуют выкопать яму без лопаты — не ругаться, не требовать инвентарь, а брать заострённую палку или тупой нож и ковырять землю, как пойдёт, а потом вместе со всеми стоять над этой ямой и переживать, достаточно ли она глубокая для саженца. Смотреть тревожно, сокрушаться...
 
***

Ближе к шести раздался испуганный голос:
— Мы пропустили важный кусок! Теперь ничего не понятно!
Я кинулась к их компьютеру:
— Что такое?
Оказалось, они переставили первое упоминание Центрально-Чернозёмного региона куда-то ближе к концу, а в начале осталось «в условиях данного региона...», и теперь непонятно, о каком регионе идёт речь!
— Это предложение надо переставить! — они дружно тыкали пальцами в экран.
Они были уверены, что и в английской версии у меня стоит «данного региона» и всё.
— Ну, я же не с закрытыми глазами перевожу! — злилась я. — У меня при первом упоминании расшифровано, что за регион, ещё и дописано, какие области включает, и координаты Воронежа, признанного столицей, — для иностранцев. У меня вообще там пять строк текста, где вы черкнули «ЦЧР», а потом вычеркнули…
Они не верили, что я «исправила» это раньше них. «Исправила и не сказала? Мы только заметили — а ты заметила раньше?! И не сказала?!»
— А прочитай, как теперь звучит!
Я читала по-английски. Они просили не издеваться и «прочитать нормально».
Исправленной русской версии у меня не было, они торжествовали: «Ну вот!»
Я не спорила, только кивала и смотрела тревожными глазами.
— Давайте, может, не «быстрорастущая», а «обладающая быстрым ростом», — предлагал кто-то.
— Давайте, — говорила я и смотрела на часы. — Уже седьмой час... Успеем ли мы?
 — «В данной работе...» или «по полученным данным», как лучше?
— Уже восьмой час... Успеем ли мы?
— Может, расшифровать «засухоустойчива» до «атмосферную и почвенную засуху переносит хорошо»?
Я кивала, понимая, что мне в любом случае уже некогда будет искать «атмосферную засуху» и «почвенную засуху». Что у меня там? «Drought-resistant»? Сойдёт. Мысленно отмечала: «сюда не возвращаться», кивала: «Да, так гораздо лучше».
 
***

К девяти вечера мы закончили.
Почти.
Потому что вдруг выяснилось, что журнал любит авторов с высоким индексом Хирша, самых крутых и цитируемых. Чем солиднее фамилии — тем выше шансы на публикацию.
А у нас в авторах я. Без степени, почти без цитирований. Другие соавторы солидней, но всё же средний уровень получался невысокий.
Кинулись обзванивать коллег с приличным Хиршем. Искать, кого бы ещё взять в соавторы.
Одна бабуля отказалась сразу:
— Совесть не позволит. Я же ничего не писала.
Другой дедуля легко согласился, но индекс и у него оказался невысоким. Третья не брала трубку. Она была ещё солиднее, но и время было девять вечера. И даже если она согласится указаться в соавторах, всё равно оставалась я — со свиным рылом в калашный ряд.
Пока решали, как быть, у коллег родилась блестящая идея, которая снимала все вопросы: убрать меня из авторов.
— Журнал солидный, — объяснили мне. — Ты же понимаешь… Если они будут брать статьи всех подряд, то средний уровень упадёт.
— Да, да, — кивали остальные. — Авторы должны быть уважаемые люди, а тут ты...
— Как бы не отказали в печати...
Спорить не хотелось. Хотелось только спать и немного — уволиться.
В конце концов, это Россия. Здесь публиковаться может только тот, кто уже много публиковался. А президентом может быть только тот, кто уже был президентом.
— Ну, вот и договорились!
Я кивала.
Так же, как весь вечер кивала, когда они спорили, что лучше: «быстрорастущая» или «обладающая быстрым ростом». Мне было всё равно, что они сейчас решат. Писать всё равно мне. И переводить мне. И отправлять. Я себе не враг, чтобы удаляться после этого из авторов. Сама мысль была настолько нелепой, что спорить на эту тему я не собиралась. Это не было спорным вопросом. Да и солидных бабуль, которые ничего не писали, в список включать я тоже не собиралась.
Дома ближе к полуночи я закончила перевод и оформление списка авторов и отправила всех куда следовало.
Себя — на первое место.
Прихлебателей — к чёртовой матери.
Статью — в журнал.
Отдыха, впрочем, не предвиделось. На следующий день нужно было садиться за следующую.

***

— Дописали статью? — спросил меня Миша в коридоре на следующий день.
— Да, а вы? — я вспомнила, что он с соавторами из своего отдела тоже собирался что-то туда посылать. — Кто вам переводил?
— И мы. Я сам, у меня нормальный английский. Выучил, когда работал проповедником у мормонов…
— Кем работал?
— Проповедником. Это давно, по молодости. Я уже отошел от этого, — скромно сказал Миша. — У них чай и кофе нельзя, я не смог там долго.
— Ты не перестаёшь меня удивлять! Сколько у тебя вообще было работ?
— Да это даже не совсем работа, скорее волонтёрство. Съездил в пару миссионерских поездок, и всё.
— А проповедовал ты на английском?
— Конечно. А на каком же?
Он произнёс это таким же будничным тоном, каким раньше рассказывал, что в юности разносил газеты.

***

Днём заглянул Сергей с неожиданным вопросом:
— Как находить правильные слова?
Масштаб вопроса так ошарашивал, что я сначала просто засмеялась.
— Всю жизнь над этим бьюсь, — сказала я. — Если узнаешь, расскажи!
Выяснилось, что он переводит свою статью на английский. Сам.
Он в школе немецкий учил.
Перевод шёл бойко, он вбивал в автоматический переводчик текст, вынимал результат. И всё бы ничего, в целом, сказал, получалось неплохо, но слова какие-то… неправильные. Как это исправить?
Какое-то слово он, видимо, в тексте узнал и понял, что оно не из той сферы, то ли сам понял, то ли кто-то ему сказал.
Чтоб не отправлять товарища ни с чем, я выписала ему ссылки на словари, лингво, мультитран и прочее. Показала, как выбирать тематику «лес» или «биология», чтобы «бор» как хвойный лес не превращался в химический элемент «boron», а «nuts» — в гайки.
Сергей вежливо кивал, но не уходил. Чувствовалось, что он ждёт другого ответа.
Невинные просьбы типа «ну, переведи быстренько» поддержки не встретили, какое «быстренько», огромный текст!
— А автоматически?
— А автоматически и «закладка» типа закладки плантаций может превратиться в «bookmark», и «культуры» (лесные) — в «cultures», а «культуры ели» и вовсе — в «cultures ate». И потом: мало найти отдельные слова, надо ещё как-то объединить их в грамотные предложения...
От последнего он отмахнулся, как от полной чепухи. Повздыхал над своим английским вариантом, потыкал наугад в пару фраз, которые сам переводил:
— Что это означает? А-а, ну да, примерно... А это? Да, было что-то такое...
Так и не нашёл конкретное «неправильное» слово. Что-то же было... Ну да ладно. Он опять вздохнул. Было видно, как ему грустно оттого, что коллеги его не понимают.
Он хотел программу. Нормальную. Которая сразу выдаст правильные слова.
Как есть программы, которые переводят координаты из одной системы в другую, чтоб не умножать вручную доли градуса на шестьдесят и не отсчитывать минуты с секундами, загнал — и всё.
Когда он ушёл, Ника спросила:
— Не воспринимают переводчиков всерьёз, да?
Я только руками развела.
— Сама постановка вопроса: «Как находить правильные слова?»  То есть текст в принципе уже есть. Осталась мелочь — поправить слова. А то в печать не берут, говорят: неправильные.
И ведь это не первый раз. На днях приходили с просьбой «помочь улучшить английский». Тоже сами статью написали, в иностранный журнал отправили, а ответ редакции пришёл с основным замечанием: «улучшить английский». Нет, переводить заново не надо, вот же, уже переведено, что два раза-то?! Просто улучшить!
— «Вроде просто: найти и расставить слова…» — процитировала Ника строчку из стихотворения.
— А потом ещё раз найти — уже правильные — и переставить!

***

После всех этих авралов хотелось забиться куда-то в норку и отоспаться. Но тут как раз дозрел Кравцов. Тот, который не раз торжественно обещал устроить меня в аспирантуру, а потом столь же важно объяснял: «Не нужна тебе аспирантура. Только время терять». Я старалась не спорить в обоих случаях и отвечала по ситуации: «Да, устройте» или «Да, не нужна».
Но теперь он окончательно определился.
Поймал меня в коридоре и объявил:
— Всё, Оля, я всё узнал, лестех даёт восемь мест в аспирантуру в этом году. Надо идти! Я буду твоим научным руководителем.
Я немного растерялась от такой решимости, но опыт подсказывал не спорить. Большинство идей у нас рассасывались сами собой, а на лишние конфликты у меня не было сил.
— Правда?
— Конечно. Я уже внёс тебя в план. Надо только вовремя заявку подать. Я сам займусь. А ты пока готовься к экзаменам: там английский, специальность и философия.
Он произнёс это так твёрдо, что я почти поверила.
Неделю ждала, когда он «сам займётся».
Потом не выдержала и заглянула к нему напомнить.
Кравцов очень обрадовался, расспросил, чем я сейчас занята, как прививки, готовимся ли к выставке… А потом вдруг заинтересованно спросил:
— Слушай, а ты в аспирантуру не хочешь?
И, расценив моё замешательство как нерешительность, снова начал уговаривать:
— Я вчера был в отделе аспирантуры в лестехе, там восемь мест в этом году. Самое время идти! Я бы мог быть твоим научным руководителем… Я уже всё узнал. Сейчас срок подачи заявок, потом вступительные экзамены, ты их сдашь, я даже не сомневаюсь…
Говорил он убедительно и явно не помнил прошлого разговора.
На следующий день я на всякий случай позвонила в отдел аспирантуры узнать про сроки лично.
— А кто у вас руководитель? — спросили там.
Я назвала Кравцова.
На том конце вздохнули:
— Он не может набирать аспирантов. Он доцент. Аспирантов берут только профессора.
— А он об этом знает? — удивилась я.
— Конечно, знает. Он вчера как раз приходил, мы ему об этом сказали.
Я положила трубку и долго смотрела в окно.
Кравцов не соврал.
Он действительно ходил в отдел аспирантуры.
Действительно всё узнал.
Но это почему-то только укрепило его в решимости набирать аспирантов.
Я ещё долго подбирала слова для следующего разговора.
Но они не понадобились. Больше мы к этой теме не возвращались.

***

В самом конце лета каждый год мы участвовали в выставке «Воронеж — город-сад».
Для участия нужно было придумать и составить композицию, связанную с садами, парками, ландшафтным дизайном и темой этого года. Участникам в награду давали торговое место и возможность заработать на продаже растений.
Участвовали мы не столько для заработка, сколько для рекламы. За дни выставки через нас проходил весь город, мы раздавали визитки, прайс-листы, рассказывали об институте и просто были «на виду».
Темой этого года стала «Литература». О ней объявили в июне, и мы долго ломали голову, что объединяет литературу и лесную генетику.
Растений в лесопарке было много. А вот собрать их в какую-то значимую композицию становилось всё труднее. Из года в год мы со скрипом придумывали концепцию, красиво расставляли многолетники, расстилали рулонный газон, раскладывали шишки, орехи, каштаны, спилы деревьев, на которых выжигательным прибором рисовали следы разных животных, иногда добавляли маленькие деревянные строения, фигурки…
В начале июня, когда собирали заявки, мы, поломав голову, остановились на идее экспозиции «Лесная сказка». Как-никак сказка — литературный жанр.
На экране всё смотрелось красиво: я нарисовала в фотошопе маленькую деревянную избушку на курьих ножках, она выглядывала из группы ёлочек в горшках, как из леса. Планировалось, что избушку сделают ребята-техники из лесопарка. А мы бы выложили газон, расставили пихты, ели, колоновидные туи, получилась бы избушка на опушке леса чудес, настоящая сказка!
Тогда все согласились: «это будет несложно», «самобытно», «да, конечно, ребята сделают».
И мы подали заявку.
Но потом пошли сюрпризы.
Сначала ребята-техники отринули идею курьих ножек, «слишком сложно», мол, «и так сойдёт».
Это было их кредо по жизни — «и так сойдёт».
Потом ребята так и сяк попримерялись, сказали: «А чего маленькую, давайте уж сразу побольше, чтобы Грей потом в ней жил!»
В итоге за несколько дней ребята сколотили деревянный ящик-будку.
Мы со Светой хватались за голову. При подаче заявки мы представляли миниатюрную избушку из чего-то вроде маленьких брёвнышек: из веток лещины, осины, чего-нибудь круглого, похожего на брёвна, по колено высотой вместе с ножками. Но претензий предъявлять было некому: нам никто всего этого не обещал.
Получили мы ящик. Основательный, дощатый, крепко сбитый, на века. И большой: три собаки ростом с Грея могли лечь бок о бок.
Сотрудники НИИЫ, которые в эти дни приходили в лесопарк поливать свои растения, глазели на ящик, спрашивали, зачем это, и, услышав про выставку, обещали прийти поболеть за нас. Удивления никто не выказывал. Наоборот, хвалили за неординарность и пророчили нам фурор. Может, издевались, но, может, и нет. В НИИЫ леснетики у всех были своеобразные представления об эстетике и креативе.
А вот мы со Светой были не в восторге, это нам предстояло стоять на выставке и представлять работу комиссии, и нам совсем не улыбалось отвечать на вопросы типа «что это за ящик?», «от какой вы организации?», «а где ваша экспозиция?»…
Но даты выставки близились, заявка была зарегистрирована, заменить её мы уже не могли. Оставалось надеяться на смекалку и харизму и выкручиваться на месте.
За день до выставки мы долго монтировали всю эту композицию: газончик в окружении ёлочек, нашу недоизбушку, керамические фигурки животных… Выделенный нам квадратик был всего-то пять на пять метров, но мы собирали своё сокровище девять часов.
Собирали всем отделом. Впятером. Получалось примерно в пять раз медленнее, чем одному. То есть сначала двое расставляли растения, а трое смотрели со стороны и кричали: «Не так! Не так!», потом мы менялись, и уже трое расставляли, а двое кричали: «Не так! Не так!»
Одни вкапывали по углам туи, утрамбовывали, устилали землю шишками, другие со словами «они-же-не-сим-мет-рич-ные!» выкапывали туи, переставляли их и вкапывали по-другому.
У нас в ходу был прекрасный глагол «бестолковиться» — долго и упорно делать то, что делать не надо. Взаимоисключающие дела. Он идеально передавал всю суть работы в НИИЫ. Этим мы занимались и здесь. Одни копали ямы, другие шли за ними по пятам и со словами «не здесь надо было» эти ямы засыпали. Бестолковились до темноты.
Всё это время вокруг долбился асфальт, укладывалась какая-то плитка, летела каменная пыль, таскался в рулонах газон туда-сюда, мох, цветы, и в итоге на месте пустой частично заасфальтированной площади за день раскинулся сад. Результат впечатлял. Участники выставляли настоящие шедевры ландшафтного дизайна: делали целые самолёты из цветов, устраивали фонтаны с водой и водными гиацинтами, пруды с лодками, сооружали деревянных муравьёв в человеческий рост, ставили велосипеды, оплетённые виноградом, проволочных лебедей, поросших самшитом, строили качели, беседки, выкладывали цветами карты страны... На холмах какой-то швейцарский художник рисовал многометровые рисунки экологичными красками. Новозеландские участники создавали миниатюрные домики хоббитов, устланные мхами. Коллектив из Индии обещал к вечеру настоящего мамонта, что бы это ни значило… Дизайнеры всего мира готовились показать себя и вкладывали немалые деньги.
А посреди всего этого великолепия стоял наш ящик.
Вокруг на многократно перекопанной земле высились хвойники. В целом антураж получился даже прикольным: вырисовалась замечательная лужайка, обсаженная деревьями, а меж деревьями избушка…
Вот только избушку изображал ящик.
Посреди лужайки протекала «река» — её мы выложили срезанными цветами гортензии, которые весь день красили синей краской из баллончика. За рекой поставили несколько мелких зверушек из керамики и две таблички: «За реку не заходить!» и «Животных не кормить!» За предстоящие дни посетители могли разнести тут всё, а таблички давали надежду, что к последнему дню хоть что-то сохранится.
Но с ящиком нужно было что-то делать.
И тогда родилась идея.
— А если поселить туда Грея? — предложила я. — Инсталляция с одушевлённым элементом, стирающая границу между природным и рукотворным!
Света посмотрела на меня с недоверием:
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Собака как страж границы между мирами. Этакий Цербер. Цербер в древнегреческих мифах охранял вход в Аид. И Баба Яга в славянских сказках — посредница между мирами. Одна нога у неё — костяная, другая — из плоти и крови. Избушка на курьих ножках — портал между Явью и Навью…
Ребята смотрели с сомнением, но не спорили.
А меня уже несло.
— Тем самым мы объединяем две мифологические традиции, греческую и славянскую. Мост между античным миром и славянской душой! Современное прочтение архетипа стража порога. Грей как живой медиатор между мирами…
Света хмыкнула, но потом кивнула:
— Сама рассказывать комиссии будешь.

***

Грей воспринял новость о переезде на выставку с философским спокойствием. Как и все институтские, он давно ничему не удивлялся.
Охранники выставки, правда, поставили условие: собаку забирать каждый вечер и привозить только к открытию. У них самих были служебные псы, собаки могли не поладить.

***

В день открытия выставки нас ждал сюрприз: обещанное международное жюри в этом году было из Италии. Новость обрадовала и нас, и наших соседей по экспозиции. Я итальянский любила с детства и учила последние лет двадцать. Слева от нас стояли ботанический сад ВГУ и сельхозуниверситет, и по удивительному стечению обстоятельств обе организации представляли девочки, закончившие когда-то факультет романо-германской филологии, одна учила французский и итальянский, вторая — итальянский и испанский. Мы сразу перезнакомились и даже немного поболтали по-итальянски, радуясь, что где-то впервые за долгое время можно попрактиковать язык.
В первый же день выставки народ повалил толпой. Жюри ожидалось во второй половине дня, и Света строго-настрого запретила мне куда-либо отлучаться после обеда. «Расскажешь им про свои собачьи штучки: Цербер, портал в ад, всё такое, потом тебя сменят». И ушла на торговую точку, там тоже было многолюдно.

***

Когда жюри начало обход участников, день клонился к вечеру, народу уже поубавилось. Комиссия шла целой делегацией, с фотографами, телекамерами, со своим переводчиком, посетители расступались, впереди бежал мэр города, торопясь убедиться, что участники готовы к приходу иностранцев.
Мы были более чем готовы.
Когда первая же девочка из ботсада ВГУ радостно поприветствовала их по-итальянски и презентовала свою композицию, итальянцы впечатлились. Не самый популярный язык, который мало где знают за пределами Италии и редко учат иностранцы, а тут в небольшом городе их встречают не лингвисты, а садовники и лесники, но вдруг легко переходят на их родной язык и подробно рассказывают, что они выращивают, как называется организация, чем знаменита... — это вызвало у делегации восторг.
Мэр лучился так, словно сам подбирал участников именно по этому принципу.
Когда вторая девочка так же встретила комиссию бойким «Buonasera, benvenuti...» (добрый вечер, добро пожаловать), они уже удивились. Долго расспрашивали. Девочка отпиралась. Нет, не переводчик, нет, специалист по травянистым растениям... Нет, в Италии никогда не жила. Как откуда? У нас в Воронеже все знают...
Когда они подошли к нам, на нашей лужайке сидели двое детей и чего-то ждали. Наверное, родителей.
Один из итальянцев добродушно кивнул на них и спросил уже сразу по-итальянски:
— Anche loro fanno parte dell’installazione? (Они тоже часть инсталляции?)
Я не моргнув глазом ответила:
— S;, queste due creature comprese. (Да, эти два создания тоже).
Итальянцы расхохотались.
Один из них, улыбаясь, спросил коллегу:
— Io non sto sognando, vero? Stanno davvero tutti parlando italiano… o ora capisco il russo? (Я же не сплю? Они правда все говорят по-итальянски… или я теперь понимаю русский?)
Я ответила за коллегу:
— ; l’effetto della fiaba. Nella fiaba tutti si capiscono. La nostra installazione si chiama proprio «Fiaba del bosco». (Это эффект сказки. В сказке все понимают друг друга. Наша инсталляция как раз называется «Лесная сказка»).
Они внимательно слушали и что-то записывали в свои блокноты.
Я показала на будку и Грея:
— ; una composizione con un elemento animato. Il cane custodisce il confine tra i mondi. Come Cerbero all’ingresso dell’Ade. L’izba di Baba Yaga nelle nostre fiabe ; anch’essa una specie di portale. (Это композиция с одушевлённым элементом. Собака охраняет границу между мирами. Как Цербер у входа в Аид. Избушка Бабы Яги в наших сказках — тоже своеобразный портал).
Итальянцы переглянулись. Один из них со знанием сказал:
— Hanno unito due tradizioni. Un’eclettica sintesi culturale. (Они объединили две традиции. Эклектический синтез культур)
Старший в делегации (видимо, председатель жюри) кивнул и почти официально подытожил:
— Questa esposizione ; pi; coraggiosa delle altre. Rompe la gerarchia tra oggetto e soggetto e costringe a rivalutare le cose. (Эта экспозиция смелее остальных. Она нарушает иерархию объекта и субъекта и заставляет многое переосмыслить).
Потом посмотрел на детей, которые по-прежнему сидели на краю лужайки.
— E i bambini? (А дети?)
— Nelle fiabe di Baba Yaga sono coloro che di solito attraversano il confine. (В сказках про Бабу Ягу именно они обычно переходят границу).
Итальянцы восторженно зашептались.
— Molto concettuale! Straordinario! (Очень концептуально! Потрясающе!)
— C’; un vero senso di immersione. Incredibile. Da brivido. (Настоящее чувство погружения. Невероятно. До мурашек).
Грей важно зевнул, дети продолжали сидеть, полностью вписываясь в концепцию.

***

Когда жюри отошло к следующему стенду, магия рассеялась.
Я наблюдала издалека, как итальянцы несколько раз по инерции заговаривали с другими участниками на своём языке и с недоумением обнаруживали, что те не понимают. Подключался переводчик. Ощущение погружения в сказку закончилось.
И это тоже сыграло нам на руку.
Сказка осталась на нашем квадратике пять на пять.
Мы получили один из самых тёплых отзывов за весь день.

***

Когда вечером я рассказывала Мише и Свете, как всё прошло, Света задумчиво сказала:
— Значит, и ящик им зашёл? Магия какая-то. Три человека на соседних стендах, все лесники, но все говорят по-итальянски. И жюри из Италии. Как по заказу. Так не бывает.
— Я иногда думаю, что мы живём в симуляции, — сказал Миша, — иногда рендер слишком уж удачный.
Меня тоже весь день преследовало это странное ощущение: будто кто-то где-то нажал кнопку «сделать красиво», и всё внезапно сложилось неестественно гладко.
— И ящик зашёл, и Грей зашёл, и приз симпатий жюри, по слухам, отдадут нам. А как у вас день прошёл?
— Торговля — ни шатко ни валко, но визитки берут, — сказала Света. — С завтрашнего дня Стас с Оксаной с утра подключатся. Отдел генетики выделил их в помощь. Помогут, сменят нас, можно будет на обед отлучаться. Первый день — самый тяжёлый.
Миша тоскливо смотрел на посетителей, толпящихся у металлоискателей на выходе:
— Руки так и чешутся подтолкнуть. Я когда в Японии заталкивателем в метро работал, таких на раз-два утрамбовывал.
Я уставилась на него.
— Где, прости, работал, кем?!
— В Японии. Работа как работа. «Осия» по-японски, не слышала? Людей в вагоны подталкивал, чтоб двери нормально закрылись.
Света даже бровью не повела, а я не удержалась:
— Когда ты в Японии-то поработать успел?
Миша пожал плечами, глядя куда-то поверх толпы:
— Когда из проповедников выгнали… Напился чаю. Не выдержал. У мормонов чай под запретом, якобы наркотик. Кока-колу, главное, можно... — с обидой добавил он, — а чаю нельзя! Виза до конца года была, чего, думаю, раньше времени возвращаться? Пошёл в метро. Всё-таки железнодорожный колледж за плечами, надеялся по специальности устроиться. А взяли только заталкивателем.
У меня не было слов.
Света равнодушно сказала:
— А я до института три сезона Дедом Морозом в «Ашане» отпахала. Меня весь город знал. Дети потом ещё много лет вспоминали. Просили у родителей: «Только не эта тётя». Вот где ноги отваливаются. И психика.
Я хмыкнула. Разносторонние у нас, конечно, кадры… Или хорошо сочиняют.

***

Следующие три дня прошли быстрее.
Утреннее столпотворение, светопреставление и сумасшедший дом, когда люди шли толпой, как на демонстрацию, плавно перетекало в послеобеденное затишье. Мы с ребятами сменяли друг друга, успевая и погулять, и посмотреть другие экспозиции.
Напротив нас в искусственном водоёме стояла лодочка, полная зайцев, а в ней — чучело человечка в пальто.
— Ной? — предположил Стас из отдела генетики, когда пришёл сменять меня.
— Ной, который решил спасать только зайцев? — мне идея показалась свежей и крутой. — Альтернативная история! Мне нравится. И семью Ноя не брать.

***

Через нашу экспозицию проходили группы школьников, студентов. Дети подходили гладить Грея, прыгали через реку, приземлялись на цветки гортензии, круша их в пыль, табличку «За реку не заходить!» они полностью игнорировали, а увидев вторую, «Животных не кормить!», тут же с криком «А как их кормить?!» доставали из карманов конфеты, жвачки, какие-то крошки и пытались засунуть их керамическим фигуркам в рот.
Взрослые чаще интересовались растениями, спрашивали, что как называется и можно ли купить.
Многие интересовались, почему гортензии такие синие.
Некоторые серьёзно спрашивали, можно ли купить «вон ту собаку из композиции».
Запомнилась группа темнокожих ребят-студентов из лестеха, которых привела преподавательница. Она долго и по слогам объясняла им, указывая на наши растения:
— Э-то хвой-ны-е. Хво-я. Нет листьев. Это — саженцы. Это. Сажать. В землю.
Она показывала им на одно деревце за другим, проговаривая:
— Лиственница.
— Листья, листья! — кричали студенты, радуясь знакомому слову.
— Не листья. Лист-вен-ни-ца. Зовут так. Имя!

***

На торговой точке, куда я периодически приходила к Свете на чай, было поуютней, там стоял столик, к ножкам которого был прикручен баннер с названием нашего НИИЫ, стулья, пакеты с перекусом. Мы раскладывали на столике бутерброды, кружки и термос, чаёвничали, обсуждали происходящее. Иногда затишье сменялось наплывом посетителей, тогда Света подскакивала и спешила угадать, чего хотят люди. Рассказывала про ассортимент, давала советы по уходу.

***

Один мужичок подошёл купить можжевельник. Из пакета у него уже торчали яблоня, груша, что-то ещё плодовое.
Света, которая любила растения и не любила их губить почём зря, предупредила:
— Если собираетесь сажать на участке яблоню, не берите можжевельник. Яблоня болеть будет…
Она не успела продолжить про то, что он промежуточный хозяин пузырчатой ржавчины, болезнь может перекинуться... Покупатель оборвал её:
— Что вы мне зубы заговариваете, я атеист!!!
— А-а… Ну, коли так…
Света слишком растерялась, чтобы продолжать диалог.
— Тогда берите.
Чего не наслушаешься, работая с людями!
Другая покупательница, рассматривая рододендрон, выдала:
— Мне говорили, что он любит полутень и…
(она задумалась, вспоминая слово)
— …и айпад!
Мы со Светой зависли, но она быстро сообразила:
— Опад? Хвойный опад?!
— Бывает, — сказала мне потом Света. — Видать, слово мелькнуло, ассоциаций с глаголом «опадать» не вызвало, а что похоже на «айпад» — это мозг сразу выхватил. Мало ли. Может, она решила, что это какой-то химикат?
— А была бы я одна на торговой точке, я бы сказала: «Девушка, вы бредите, это растение, зачем ему айпад?!»
— Вот поэтому ты и не на торговой точке, — смеялась Света. Тоже мне переводчик, пониматель людей!

***

К вечеру четвёртого дня можно было выдыхать, приз симпатий жюри был наш, Грея забрали в лесопарк, посетители расходились, участники готовились забирать растения.
Оставалось только переодеться из лесной формы в обычное и можно было ехать домой. Мы со Светой, поколебавшись: бежать ради этого в туалет или можно переодеться здесь, решили, что если встать позади стола, то баннер, прикрученный к его ножкам, вполне закроет нас по пояс, а если поставить на стол рюкзаки, то и полностью, и решили никуда не ходить. Никто не заметит, если не присматриваться. Как раз народу нет.
Мы пристроились за столиком и только стянули штаны, как откуда ни возьмись появился незнакомый парнишка с фотоаппаратом.
— О! — обрадовался он открывшемуся зрелищу. — Я вас сфотографирую?
Пробормотав что-то вроде «Я тебе, сука, сфотографирую!», мы натянули штаны обратно и пошли на него.
— Извращенец! Гад! А ну стоять!
— Вы чего? — пищал он, пятясь, — мне сказали… участников… чтобы было видно, где чья точка… с названием… у вас как раз баннер. Я хотел баннер!
Мальчика было решено не бить, но и следить за ним мы не перестали:
— Сфоткал баннер? Всё, кыш! Чтоб духу твоего здесь не было.
Он убежал, оглядываясь.

***

Город постепенно забирал обратно свою площадь. Участники разбирали свои сады и сказки, грузили в машины растения, сматывали баннеры, укладывали в коробки фигурки.
С окончанием выставки уходило лето. Вечерело, на город опускалась почти осенняя свежесть, и мне всегда в такие минуты становилось грустно. Как в детстве, когда в конце августа мы возвращались в город. Казалось: только что была река, ягоды, босые ноги по хвое, звёзды над головой и ощущение, что лето бесконечно, но вот пора натягивать осенние куртки, рано вставать, дни укорачивались, и появлялось странное чувство, будто жизнь пошла на убыль.
Так же было и сейчас. Выставка заканчивалась. Нас снова ждал институт. Совсем не сказочный.
Институт умел ждать.
Он отпускал своих людей в командировки, на выставки, в короткие отпуска, даже в попытки другой жизни — и не волновался. Он знал: все они возвращаются. Рано или поздно.

***

Я возилась со статьёй на следующую конференцию, когда забежала Светка. Шмякнула на стол пачку бумаги:
— Завхоз дала. Две пачки на отдел, тебе одну. Ты в лесопарк сегодня собиралась?
— Не знаю, — сказала я. — Надо?
— Надо! — почти крикнула Света. — Я не могу больше. Возьми на себя Наташу, отвлеки чем-то, хоть на час! Она выносит мне мозг. Работать невозможно.

***

Наташей звали нашу новую практикантку, студентку-заочницу. Практикантов от лесотехнического университета нам присылали и раньше, но эта отличалась от всех. Во-первых, ей было семьдесят, а во-вторых, у неё был язык без костей и страсть к эзотерике, мистике, метафизике, гороскопам и всевозможным теориям заговора — адское сочетание.
Наташа говорила без остановки. Скакала с темы на тему, и каждая тема взрывала нам мозг.
Начинала, например, за обедом:
— Самое полезное мясо — человеческое, оно ближе всего к нам по составу, организму не приходится прилагать усилия, чтобы его переварить…
Все переставали есть и пытались осмыслить сказанное, но она уже переходила к другой теме:
— То, что мы едим, вообще определяется воспитанием, а не биологией. Вот в Тибете в средние века боевых лошадей кормили мясом, чтоб они были воинственней.
— Мясом? Лошадей? — удивлялась я. — Лошадей — мясом?!
Но Наташу уже несло дальше, она рассказывала про то, что мы не знаем своей истории, про то, что во всех словах есть божественный смысл, взять, например, слово «вдохновение», оно ведь состоит из двух слов «вдох» и «извне»...
Я любила рассуждать про слова, про этимологию, цеплялась за эту тему как за что-то понятное и уточняла, что корень-то там один, «дох» от слова «вдох», да, но от «извне» там ничего нет. А Наташа продолжала уже о другом, что она не о корнях, а о смыслах.
— Но где «извне»-то? — я пыталась добиться чего-то внятного хоть по одной из её тем. — Не «-вение» же рассматривать как ещё одно слово, это же не слово, а морфемы, да ещё и не самые значимые: суффикс, окончание.
Наташа возражала:
— А вот слово «совесть», оно же...
— Да при чём тут слово «совесть»?! Вы мне про «вдохновение» ответьте!
Но она задвигала уже что-то про цивилизации, про предназначение человека…
У меня не хватало внимания так разговаривать, я переставала слушать теме на третьей-четвёртой. Машинально кивала и думала о своём. Обычно минут через десять Наташа заявляла, что я очень интересный собеседник! Как раз тогда, когда я уже минут десять как отключалась.

***

Однажды она заявила мне, что мозг растёт до двадцати одного года, потом деградирует. Потом спросила, сколько мне, услышала, что тридцать семь, сказала: «Ну вот!»
Я в прострации не нашлась, что ответить. Типа «чувствуете, как тупеете? Должно быть уже заметно». Что можно на такое ответить?
Нда. Было бы мне двадцать один, я бы что-то да ответила.

***

Многие заявления Наташи ставили меня в тупик, но я контактировала с ней хоть чуть-чуть реже и воспринимала как диковинку, а остальные её не выносили вовсе. Спихивали друг другу, давали задания, над которым та сможет сидеть одна по полдня, избегали находиться с ней в одном помещении.
Света возилась с ней больше всех, практически весь день, поэтому и доставалось ей больше всех. К концу дня она уже больным голосом вскрикивала: «А?», когда Наташа её окликала. Будто о камень спотыкалась.
За обедом, как воспитательница в детском садике, Света сажала практикантку за стол, давала ложку и следила, чтобы та не отвлекалась.
— Так, едим! Не разговариваем! — приказывала она.
Когда Наташа пускалась в рассуждения о путях человечества, Света прерывала её:
— Не надо! Потом расскажете! Когда я ем, я глух и нем!
Если Наташа начинала что-то читать, командовала:
— Положите! Потом почитаете! Так, всё, едим, не разговариваем!
Если та порывалась помыть посуду, Света останавливала её:
— Не надо! Только одну, свою тарелку! А лучше не надо!!! Я сама помою. Всё, поели? Идите. Дальше работать.
Но несмотря на все ограничения Наташа успевала рассказать нам о нас всё: кто мы по году рождения, по зодиаку, как сочетаемся, кто из нас с кем был бы прекрасной парой, какие мы все родные, и главное — почему она так к нам здорово вписалась!

***

Когда Света притащила меня в лесопарк, Наташа как раз переодевалась.
— Поправилась я с вами, — заметила она. Закормили.
Весила Наташа килограмм сорок. Она не раз жаловалась, что тяжело работать, руки дрожат, давление, и как-то связывала это с весовой категорией. Точных слов я не помнила, но в голове отложилось, что малый вес доставлял ей проблемы. Я решила подбодрить её и сказала:
— Ну вот, ещё пару месяцев у нас проведёте, и будете как мы со Светой!
Наташа оглядела нас с головы до ног и отчеканила:
— Ужас! Не дай бог!
Мы снова не нашли, что сказать. Нам обеим было уже далеко за двадцать один.

***

Днём мы с Наташей пересаживали растения из маленьких горшков в горшки побольше. Растения успевали перерастать, иногда пускали корни через дренажные дырочки, и их приходилось оттуда выковыривать. Мы подсыпали земли, утрамбовывали и расставляли получившееся рядами по видам.
Ребята помогали с субстратом, но в разговоры с Наташей старались не вступать — берегли психику. Лёша подносил мешки с торфом, Паша мешал торф с опилками в бетономешалке — обычной, как на стройке, только вместо бетона в ней крутился чёрный влажный субстрат.
Наташа проповедовала свою народную этимологию. Говорила, что славяне такие работящие, потому что само слово «работа» древнее, оно идёт от бога солнца Ра...
Ребята вскоре под благовидным предлогом слиняли. Они не выдерживали её рассказов.
Я старалась не вникать, но краем сознания выхватила что-то про слово «заморыш», которым, оказывается, когда-то обзывали иностранцев, людей «из-за моря», мол, они все хилые, нежизнеспособные, если б не тайные разработки в области генной модификации, они бы не выжили.
Сама Наташа при этом покачивалась от ветра, но гордо вещала, что славяне от природы богатыри, им никакие болезни не страшны, потому что их питает сила Рода.
Пока я слушала вполуха, периодически отключаясь, в лесопарк заглянул Мусин. Он такие темы любил, сам на учёных советах не раз начинал про «ведические корни русского народа», предлагал изучать биоэнергетический потенциал деревьев и восстанавливать древнеславянские священные рощи на территории современного лесного фонда.
Он остановился, прислушался к Наташе и заметно оживился:
— А вы правильно чувствуете! «Заморыш» — это точно! Человек не наших кровей. Без силы Рода. Потому и хилый.
Наташа просияла:
— Вот! Я же говорю!
Мусин тоже был рад встретить единомышленницу:
— А «немец»? Не-мец. Немой. Тот, кто говорить по-нашему не умеет. А само слово «человек»? Это же «чело» и «век»! Чело — лоб, связь с небом. Век — срок, который отмерен Родом. Настоящий человек — только тот, у кого есть Род. Люди, сохранившие эту связь, должны жить по сто лет.
Наташа активно закивала.
— Да-да-да! А «природа» — это «при Роде»! То, что рядом с Родом! Настоящая природа только у нас!
Они проговорили минут двадцать.
Я чувствовала, что у меня закипают мозги. В голову стучали обрывки их фраз. Про то, что настоящая сила только у славян, про то, что Запад предал свою историю, что лес у славян всегда был живым храмом, а каждое старое дерево — проводником к предкам. Потом церковь это всё вычистила, конечно. Но следы остались. В былинах. В заговорах…
Когда Мусин уходил, он обернулся и сказал мне серьёзно:
— Хорошая практикантка. Побольше бы таких.
Я смотрела ему вслед. А Наташа уже снова щебетала — теперь про то, что всегда чувствовала, что может найти «своих людей», и вот ей посчастливилось прийти в наш НИИЫ, где люди «чувствуют суть», и как она рада стать частью нашей большой семьи…
И впервые мне казалось, что она, возможно, не так уж неправа.

***

Я снова отключилась.
Думала о том, что почти каждый из старых сотрудников института был слегка с прибабахом. И чем заметнее и причудливее был прибабах, тем органичнее человек вписывался в коллектив.
Как будто институт давно уже отбирал и оставлял только таких.
Наташа была прибабахнутая как никто, НИИЫ леснетики принял бы её, почему нет?

***

Я вернулась в реальность уже на середине новой истории.
— А внук у меня лежит парализованный, — рассказывала Наташа.
Я не знала, что из её слов правда, она периодически рассказывала про одни и те же события своей жизни что-то диаметрально противоположное, но на всякий случай я сочувственно охала, вдруг правда?
Это тоже до боли напоминало некоторых наших старых сотрудников. Один из них, Князев, однажды долго рассказывал мне про дочь, которая живёт во Франции, играет на пианино и поёт. Даже показывал видео с её выступления. А через пару месяцев за обедом вдруг сказал, что детей у него никогда не было, и он всегда завидовал тем, у кого они есть. Я уже перестала удивляться таким вещам и лишь вздыхала и кивала с тем же участием, с каким пару месяцев назад ахала, восхищаясь выступлением его дочки.
В нашем институте память у многих работала странно. Иногда мне казалось, что работает она только у меня.
— Я должна учиться, чтобы ему помогать… — продолжала Наташа про внука.
Связи я не видела, каким образом учёба или практика в лесопарке помогали несчастному больному, понять было трудно. Это время можно было потратить на настоящую работу за деньги или на сидение с тем же внуком, на помощь дочери, но расспрашивать было себе дороже.
Я снова на минуту отключилась, а когда включилась, Наташа вещала уже на другую тему.
— Вот будь ты на месте моего внука... — вычленила я в потоке её бреда.
Да типун тебе на язык, старая дура!
Я ничего не сказала, просто подхватила готовые горшки и поволокла их в другой конец участка к Свете.
— Не могу больше. Смени меня, а?

***

Менялись мы через час. Потом через полчаса. Нервы не выдерживали.
Наташа от слов, что ей надо учиться, как-то незаметно перешла к просьбам помочь ей написать отчёт по практике.
— У вас же есть компьютеры. Скачайте мне отчёт!
— Как я вам скачаю, их же нет готовых, у каждой организации свои особенности, его надо каждый раз писать.
— Ну, скачайте, что надо для отчёта.
— Я не знаю, что надо для отчёта. Надо много источников перелопатить. Нигде ваш отчёт в готовом виде не лежит.
— Ну, что же вы мне, не поможете?! — нудила Наташа. — Это же как старушку через дорогу перевести!
— Кошмар, — поделилась я со Светой, когда в очередной раз передала подопечную с рук на руки. — Денег предлагает. Я её предлагаю саму посадить за компьютер, пусть компонует отчёт, а она с компьютером, естественно, работать не умеет. Как же она учится? Говорю, что провожу её в библиотеку, там есть книги на все темы, обязательно найдёт нужные и напишет свой отчёт. Вздыхает, чуть не плачет, говорит, что это ей месяцы понадобятся, чтобы это сделать. Ну, а мне делать больше нечего?
— Как она учится — это один вопрос. Другой вопрос, зачем она учится?
— Я пыталась узнать, — вздохнула я. — Не отвечает, спрашивает, что же мы, хотим её в гроб положить? Нет, но зачем учиться-то?!
— Она никогда на вопросы не отвечает, — сказала Света. — Переводит разговор на любую тему. Мне сегодня рассказывала, что люди могут размножаться вегетативным путём. Я спрашиваю: что типа как веточку отрезал, в воду поставил — выросло деревце, руку отрезать, поставить в воду — вырастет новый человек? Нет, говорит, не совсем, но сейчас клонируют людей, просто нам не говорят, у Пугачёвой дети наверняка клонированные… И можно сделать сто таких, как Пугачёва, достаточно одной клетки. Втягивает в свой бред, я не могу поддерживать такие разговоры, она же постоянно ищет подтверждения! Спрашивает, согласна ли я, считаю ли я тоже, что Пугачёву клонировали, и как я думаю, скоро ли всех нас так...
Все в лесопарке к концу дня были абсолютно выжатые.

***

Спустя неделю мы наловчились говорить, что у нас сейчас сокращённые дни, работаем до обеда и всё. В обед дружно собирались, переодевались, «прощались» — всё только ради того, чтобы увести её. Она уходила с нами, мы доводили её до остановки, сажали на автобус. Для вида шли дальше в магазин, чтоб потом, когда она уедет, вернуться в лесопарк и хотя бы полдня работать без неё. Иначе было не выдержать.

***

К моменту написания дневника практики мы были готовы уже на всё, лишь бы избавиться от неё. Начала она писать его сама, но когда в графе «виды работ, выполненные за день» она написала «сбор ягод Паше на вино», мы решили взять дневник на себя.
Паша гнал вино из всего съедобного, что росло в лесопарке, да, Наташу в какой-то момент послали собирать ягоды, её надо было чем-то занять, но не обязательно же всё писать, как есть! Можно же было написать: «для дальнейшей переработки» хотя бы или «для извлечения семян».
Святая простота.
— И ведь она не шутит, — говорила Света. Она это всерьёз. Она всё делает всерьёз. Это старческое или чисто её?
Отчёт по практике тоже писали всем отделом.

***

Конец Наташиной практики мы отмечали как дембель в армии.
Шикарное застолье омрачилось только один раз, когда Наташа спросила, можно ли будет зимой попасть к нам на преддипломную практику.
Нет, конечно! Только вас нам зимой и не хватало!!!
Так подумала Света, но отвечать так, конечно же, не стала, потому что была очень воспитанной. Вместо этого она вздохнула:
— К сожалению, не получится, у нас зимой работы совсем нет. Не сезон.
— Может, какой ремонт сделать? — предложила Наташа.
— Нет!!! Ремонт мы в декабре делать не будем!!! — Света почти сорвалась на крик.
Я её понимала, ей доставалось от практикантки больше всех.
— Ой, да, у вас же нет парового отопления. Жалко! — вспомнила Наташа.
— Да, очень жалко!!! — почти всхлипнула Света.
Мы понятия не имели, о чём Наташа говорит, но разубеждать её никто бы не стал. С ней было слишком трудно разговаривать и почти невозможно от чего-то отговорить. Вся надежда была на то, что она передумает сама.

***

В институте тем временем царил хаос. Из Рослесхоза пришло задание — всем подведомственным организациям нужно было снять фильмы о себе. От пяти до десяти минут. Показать, как мы работаем.
Задание спустили отделам. Директор поручил каждому подразделению снять мини-фильмы о работе своего отдела, «буквально пару минут». Потом, сказал он, смонтируем из них что-то общее.

***

Ночью мне снился увлекательный сон. Наш отдел «лесопарковый участок» решил: раз жанр не прописан — снимем фантастический боевик!
Наверное, в Рослесхозе подразумевали, что фильм должен быть документальный, о нашей работе: как мы сажаем, черенкуем, прививаем. Но мы решили не скатываться в банальщину.
Я сомневалась и отговаривала. Говорила, что у нас не тот антураж, не тот коллектив, мы не похожи на героев: разновозрастные, неспортивные, мускулы не прорисовываются, волосы не отливают золотом…
А так даже лучше, нестандартно! — радостно говорил Лёха. — Интереснее!
…Мы ехали на нашем раздолбанном ПАЗике ловить вампиров. Наташа как-то легко согласилась играть злодейку. Она пыталась натравить на нас нечисть, её свита пряталась в тремулетуме по кустам, мы выслеживали их с заострёнными осиновыми кольями. Валерия Федотовна с криком «Кийя-а!» била ногой в проём автобуса какого-то гада по зубам. Ребята вязали поваленных упырей, как туи при пересадке — мешковиной и шпагатом. Всё было очень зрелищно.
Потом мы отсматривали снятое и обсуждали:
— Хороший фильм. Сюжетный. Напряжённый. Битва добра со злом.
«А главное, — думала я, — как они охренеют в Рослесхозе, когда среди монотонной документальщины от других организаций наткнутся на наш боевик!»
Наверное, подсознание во сне боролось за право любого жанра на существование. Ну и что, что кто-то не оценит? Может, в итоге найдётся своя целевая аудитория?

***

Ничего из моих идей в лесопарке, конечно, не оценили.
На утренней планёрке было решено снять банальщину — репортаж о предновогодней охране ёлок. Обычно мы охраняли их зимой, в остальное время редко кто-то зарится на хвойные, но тут начальство велело показать готовность к предновогоднему периоду заранее.
Ради этого даже пригнали настоящее телевидение.
Директор стоял на фоне лесопарка в своём парадном тёмно-зелёном костюме и с важным видом рассказывал про нашу коллекцию хвойных интродуцентов, расписывал, как у нас всё под контролем, кто позарится — костей не соберёт.
Мы вчетвером показательно ходили по кедровнику гуськом, в лесной форме, с умным видом, изображали патруль на камеру.
В какой-то момент мы с ребятами не договорились, куда идти. За спиной директора была развилка, и я почему-то решила, что мы доходим до неё, сворачиваем направо и торжественно уходим в закат, как неуловимые мстители, чтобы ещё полминуты в кадре маячили наши спины.
Остальные решили идти прямо.
Я шла первой. Грязь, слякоть. Я дошла до развилки, поскользнулась, шлёпнулась в лужу, пристыженно рванулась вправо, чтоб скорее развернуться спиной к камере. Эти паразиты крикнули мне вслед: «Оля, ты куда?» и торжественно прошествовали прямо. В лесной форме, с умным видом... На их лицах читалось: «Да, и в наших рядах бывают дезертиры».
Директор продолжал вещать на камеру, не заметив раскола в патруле.
Возможно, мой побег потом вырезали. Итоговый фильм нам так и не показали.

***

Тем временем подошёл срок нашей конференции.
На неё собрались почти все, кто когда-то имел отношение к институту. Включая тех, кто уволился лет двадцать назад. Про некоторых я даже думала, что их давно нет в живых. Но они сидели в зале, слушали, кивали, что-то записывали. Никто особо не удивлялся. Как будто никто отсюда и не уходил.
Помимо местных на это торжество международной науки съехалось посмотреть человек пятьдесят учёных из других институтов.
Обещанные помощники с английским оказались не очень-то с английским.
Но и участников с английским оказалось — раз, два и обчёлся.
Пара настоящих иностранцев на регистрации тоже наткнулись на бойкий русский:
— Подходите-подходите! Кто вы у нас? Заполните, пожалуйста, договор…
Один иностранец с трудом выдавил:
— And… We were told… English?
Девочка на регистрации, не меняясь в лице, столь же солнечно ответила по-русски:
— Английский — это ко мне.
И продолжила безоблачно улыбаться.

***

Конференция текла до зубовного скрежета монотонно.
Участники презентовали доклады по десять часов в день. Нам велели отсиживать все — создавать массовость, после каждого перерыва пересчитывали.
Я слушала, изо всех сил стараясь удерживать заинтересованное выражение лица или хотя бы глаза открытыми.
Интересно, думала я, остальные тоже притворяются? Или правда кто-то ехал сюда за этим?
Все дни лили дожди.
Из обещанных экскурсий — на Дон, в Семилуки на плантацию карельской берёзы, на кораблике по водохранилищу, в Рамонь к замку принцессы Ольденбургской — в дождь могла состояться только Рамонь.
— Остальное отменяем, — решило начальство. — Непогода.
Это было печально. Это как мухе крылья обломать.
Я смотрела на прогноз и страдала. Душа рвалась прочь из пыльных кабинетов, духоты актового зала и нудятины докладов.
Дождь меня не смущал. На кораблике в дождь было бы даже прикольнее: уплыли бы и пусть хоть потоп.

***

А учёные тем временем докладывали вдохновенно.
Виктор Андреевич ринулся на кафедру прямо с порога, размахивая зонтиком. Так и выступал: в одной руке микрофон, в другой — зонтик. Наши организаторы несколько раз настойчиво пытались отобрать его:
— Мы поддержим…
Он не отпускал. Кажется, даже не слышал. Когда ему протянули лазерную указку, он отмахнулся зонтиком и продолжал им же показывать на слайды.
Наверное, такие люди действительно считают всё это интересным, думала я.
Для меня их темы в одно предложение со словом «интересно» не вязались никак. Я даже название некоторых докладов без бумажки произнести не могла. Что-то вроде: «Свойства сильно разбавленных растворов 2-карбокси-2-(N-ацетиламино)-3-(3’,5’- ди-трет-бутил- 4’-гидроксифенил)-пропионата калия…»
Ещё «карбокси-» я понимала. Дальше было совсем туго.
И это только название.
Ну, дай бог. Каждому по потребностям...
Я отключалась.

***

Выступали почти все на русском.
Несмотря на то, что английский был заявлен как единственный рабочий язык конференции.
Я ещё думала, где же Кощеев наберёт столько русских участников, готовых выступать на английском. А он и не набрал.
Обещанных иностранцев было полторы калеки. Ради них в глубине зала развернули кабинку синхронного перевода. Два переводчика, наушники желающим. Получалось странно и немного стыдно.
Докладывали в основном свои.
Кравцов рассказывал про мои орехи. Я смотрела и удивлялась, как он нашёл столько фоток, на которых меня нет — и вообще никого нет кроме него. Учитывая, что сам он с ними не возился.
На одном из слайдов мелькнул знакомый снимок — кажется, из Белгорода, это его когда-то брали для буклета. Я долго изучала слайд. Тот снимок или не тот? Очень похож. Но я же была на том фото?! Почему сейчас меня там нет? Только чья-то рука в кадре и деревце. Я моргнула. Наверное, просто другой кадр. Слайд сменился следующим, потом этот докладчик — следующим докладчиком. Показалось, решила я.
Один из приезжих докладывал про особую рожь, из которой делают особенную муку. Долго рассказывал про химический состав и какие-то кислоты.
— Вот такой вот у нас особенный хлеб, — закончил он.
Из зала раздался вопрос:
— Is it good? (вкусно хоть?)
Минутная пауза.
Докладчик жал наушник к уху и хмурился. Молчал. То ли наушник не работал, не настроил, то ли переводчик отвлёкся, не ожидая вопроса, и задремал. Со стороны выглядело так, будто вопрос застал докладчика врасплох и он впервые об этом задумался, а пробовать хлеб им пока в голову не приходило. Или просто тупил, не понял вопроса. Как в новостях, когда подводит связь, и один в студии говорит: «А сейчас с места событий наш специальный корреспондент Антон. Антон?» — а Антон стоит, жмёт в ухо наушник, хмурится и молчит. Секунд тридцать. Потом кивает.
Кое-как ответив на вопросы, докладчик торжественно заключил:
— У сорта «Богатырь» выход муки, конечно, пониже, зато он самый устойчивый. А лучшим мы всё-таки признали сорт «Рассвет». Он, правда, подвержен септориозу, но какой выход!
Осокин, который до этого мирно дремал, на последнем слове резко открыл глаза и громко сообщил приезжему докладчику:
— Выход у нас там, в конце коридора, направо. Туалет рядом.

***

В перерыве Инна Фёдоровна поймала одного из двух иностранцев и громко, по слогам, спрашивала:
— А у вас… в вашей стране… применяют… обработку семян.. фла-во-бак-те-ри-ном и ри-зо-а-гри-ном?
Иностранец вежливо разводил руками и пытался объяснить, что не понимает.
Инна Фёдоровна повторяла вопрос громче, делая ещё более длинные паузы между слогами.
Мусин загнал в угол второго — кажется, немца — и горячо доказывал ему, что российская наука не нуждается ни в чём зарубежном.
— Ваш клён американский — злостный сорняк! — говорил он, активно жестикулируя. — Засоряет наши леса! А псевдотсуга ваша? Тоже американская! Значит, тоже сорняк. Не надо нам ваших псевдотсуг. Есть нормальные наши сосны. Отечественные.
Наверное, любой иностранец в его глазах был американцем.
Немец, отдувавшийся в этот момент за весь коллективный Запад, вежливо кивал и улыбался.
Пару раз пытался вставить:
— Sorry, I don’t speak Russian…
Мусин только отмахивался:
— Ничего, ничего, говорить не надо, вы слушайте, это полезно.

***

Вечером планировался «дружеский ужин», но за очень дополнительные деньги. Пять тысяч с человека.
Я решила не присоединяться. Пусть сами дружат за такие деньги.
Вышла из института уже затемно. Дождь лил не переставая. Участников увезли на автобусе в отель, а свои сотрудники расходились кто как мог. Мне предстоял приличный кусок пути пешком. Промокла насквозь. Дарёная тряпичная сумка с книгами и сборниками тезисов размокла в бумажное месиво. Но хотя бы можно было побыть дома в тишине и не думать о них до следующего утра.

***

На второй день доклады снова шли с восьми утра до восьми вечера.
Мне предстояло выступать под конец дня.
Я на таких конференциях всегда чувствовала себя самозванцем. Никаких серьёзных исследований у меня не было: образцов для лабораторий я не собирала, срезов под микроскопом не рассматривала. Все мои «исследования» были до смешного простыми: вижу дерево — записываю, что оно есть. Могу померить. Буквально — рулеткой, мерной вилкой, высотомером. И, в общем, на этом всё. Вся наука.
У остальных участников исследования были поосновательнее. Они наукой жили.
Даже названия растений у них шли исключительно на латыни. Я знала латынь только самых обычных лесных деревьев. А травы, кусты, плодовые, водные — почти ничего.
Слушая доклады, я пыталась угадать: вот этот Hemerocallis — это травка? Кустик? Водоросль? Или зверь, который её ест? Или вот эта Cunninghamia? Хоть примерно?
Иногда угадывала по фото. Иногда совсем нет.
Один докладчик говорил: «Лардизабаловые». На слайде мелькало «Lardizabalaceae». Он пускался в подробности. На слайдах мелькали кусты.
— Съедобные плоды, — говорил он.
Растение было похоже на нашу жимолость съедобную. «Может, её подвид? — думала я. — Может, даже и она, я не помню, как по-латыни жимолость». А потом на слайде появлялись длинные синие стручки, похожие на огромную фасоль. Опа! Я такого в жизни не видела. Даже не представляла, что такое бывает. Что-то тропическое? Я разглядывала фотографии как инопланетянин — флору чужой планеты.

***

Я вышла к микрофону ближе к восьми вечера, когда зал уже слегка поплыл от духоты и бесконечных таблиц. Рассказала про растения нашего лесопарка. Сгруппировала их по ареалам произрастания. Показала фотографии. Пригласила прогуляться по лесопарку и увидеть всё это своими глазами. Получилось что-то среднее между научным докладом и рекламой.
Зал зашевелился. Полетели вопросы.
— А растёт ли у вас дуб северный? — спросили из зала.
Это словосочетание я слышала. А где я его слышала, я не помнила. Может, он мелькал в списке пород в дендрарии, а может, я только читала о таком.
— Растёт, конечно, — отвечала я и сразу жалела. Чувствовала себя Семёном Семёнычем из «Бриллиантовой руки»: «Вы в самодеятельности участвуете?» — «Участвую!» (Зачем я соврал, я ж не участвую?!)
«Зачем я сказала, что растёт, — кляла себя я, — вот сейчас гость попросит сеянец, а вдруг у нас его всё-таки нет?!»
И уточняла:
— Растёт, но так себе. Ещё маленький.
И норовила сбежать, пока не попросили саженец.
Работа, работа, перейди на Федота...
— А ваши тополя… вы не пробовали их варить? — неожиданно спросила женщина в первом ряду.
Я на секунду замерла с открытым ртом. «Сумасшедшая», — мелькнула мысль. Как кашу из топора, в смысле?
Пока я подбирала слова для ответа, она принялась перечислять, тыкая пальцем в экран:
— Вот этот тополь бальзамический, вот этот белый, и вот тот ещё… канадский, кажется. Они меня заинтересовали. Но я бы их, конечно, сварила!
Я вежливо улыбалась и мямлила что-то неопределённое вроде «Ну, если очень хотите...»
С сумасшедшими лучше не спорить.

***

После в коридоре Князев объяснил мне, что эта женщина — из Санкт-Петербурга, из лаборатории химии древесины. У них целлюлозу определяют как раз варкой: кипятят опилки с кислотами, азотно-спиртовой метод, по Кюршнеру. Князев, дескать, сам собирался этим заняться, даже приглашение получил из Франции, совместный грант… Я не очень слушала. Князев, сколько я его помню, всегда собирался куда-то за границу. Лет пятнадцать, не меньше. Но так и сидел в своём кабинете, пропахшем опилками и смолой.
Я вообще старалась не вступать в кулуарные разговоры о работе. Во-первых, голова и так шла кругом от сотен докладов, а во-вторых, далеко не все разговоры я могла поддержать. Если навстречу шёл кто-то из приезжих гостей, я старалась примкнуть к группе своих, чтоб не пришлось поддерживать разговор одной. Миша, например, откликался на научные беседы легко — он был биологом. Валерия Федотовна и другие наши тоже легко вливались в споры о ботанике и дендрологии. А я держалась кого-то из них и мечтала слинять.
Иногда из вежливости гости обращались и ко мне:
— А нет ли у вас проблем с золотарником?
Для меня это звучало примерно как «А нет ли у вас проблем с печенью?».
Я, конечно, понимала, что речь про растение, но на этом мои познания заканчивались. Что там могут быть за проблемы? Проблемы с выращиванием? Не растёт? А надо? Или, наоборот, слишком хорошо растёт и как сорняк заполоняет всё? Может, он опасный, как борщевик? Я вообще ничего не знала про золотарник.
— Нет, — твёрдо говорила я. — У нас нет.
И надеялась, что разговор подхватит кто-то другой, пока собеседник не заметил, что я плохо понимаю, о чём он. Как студент-двоечник на экзамене.

***

Общая непонятность докладов была щедро сдобрена канцеляритом. Почему-то все, выходя к кафедре, переходили на жутко неестественный язык — уши в трубочку сворачивались.
Секция молодых учёных особенно поразила. От младших научных сотрудников я такого не ожидала. В жизни все они выражались по-русски. Мы вместе ходили по лесам, в палатках спали, консервные банки одним ножом ковыряли... Словом, они были обычными людьми, не чиновниками. Но стоило им выйти к аудитории, как в каждом просыпался маленький мёртвый секретарь обкома и начинал сыпать канцеляризмами.
— Мы взялись осуществлять эту деятельность… — читал один с бумажки. — Чтобы институт смог реализовать свои потенциальные преимущества...
Речь шла о чём-то простом и насущном, вокруг были свои люди, и только что в коридоре он с нами говорил человеческим языком. И вдруг «реализовать преимущества»…
Когда, завершая секцию молодых учёных, к кафедре вышел Кощеев, его и вовсе прорвало, он пошёл шпарить таким чиновничьим языком, что смысл совершенно терялся. Кажется, он нас хвалил, но это не точно. Может, не нас, а себя. Говорил, что молодые учёные «получили возможность улучшить свои профессиональные компетенции».
Я представляла: вернусь я с конференции в лесопарк, ребята спросят: «Ну как там? Что было?», а я скажу: «Мы улучшили свои профессиональные компетенции... Активно интегрировались в деятельность по...»
Плюнут, скажут: «не хочешь — не рассказывай».
— Наши самые молодые сотрудники представили доклады высокого уровня… — заливался Кощеев.
«Почему это звучит так фальшиво? — думала я. — Из-за языка? Или из-за самого Кощеева? Сказал бы: «Хорошие доклады ребята приготовили, молодцы», мы бы поверили, но это: «представили... высокого уровня» — человеку надо отчитаться, он говорит для вышестоящих чиновников, чтоб галочку поставили. Если б ему надо было сказать что-то нам, он говорил бы не так.
От всей этой духоты, и в прямом смысле, и в переносном, я периодически проваливалась в дрёму, и тогда подсознание рисовало совсем уж причудливые сюжеты. В основном детективные, в основном с убийствами.
Один из докладчиков рассказывал про пчёл, апиологию, особенности выявления атипичной структуры медовых сот...
Я отключалась, и мне снился детективный сюжет — мы везли через границу что-то запрещённое в ульях с пчёлами. Хихикали, понимая, что туда никто не решится лезть проверять, а даже если просветят, мало ли, что это за комок на стенке, пчёлы чего-то налепили, хотите — лезьте, смотрите…
Просыпалась. Уже другой рассказывал про ядовитые растения и их использование. Говорил про наши ландыши, оказывается, они настолько ядовиты, что если поставить их в воду, потом этой водой можно отравить. «Какой небанальный сюжет для детектива!», —думалось мне сквозь дрёму. Злодей подливает воду из вазы в стакан героя...

***

Мы так и не поедем на экскурсии? — спрашивала я у начальства.
— Дожди, — отвечали они одно и то же. — Непогода.
На мой взгляд, это всё равно была очень даже погода. Вот такая, дождливая, но все равно же погода?! Почему «не погода»?
— Зато мы лишние полдня послушаем интереснейшие доклады, разве это хуже? — радовалась Иванова, которая специально вышла с пенсии ради этого.
Не скажу, что это хуже, но скажу, что это старость... — думала я. Мне хотелось на кораблик, на речку. Хотелось занырнуть в эту реку: в одежде, в кроссовках, со всеми вещами, как пойдёт. Оставить этот душный мир по другую сторону водной глади, уплыть куда-то и ни о чем не думать...
Я снова проваливалась в дрёму.
Мне снилось, что конференция всё-таки переехала на воду.
Мы сидели на палубе, вместо рядов кресел вдоль бортов шли скамейки. Докладчики выступали, держась за фальшборт.
Один рассказывал про углеродный баланс. Кораблик качало на волнах. Когда рассказчик дошёл до выводов, его смыло за борт. Он исчез беззвучно, никто не удивился. Учёный секретарь только выглянул вслед, будто проверяя, точно ли человек не вернётся, и объявил:
— Следующий доклад — «Влияние рубок ухода на гидрологический режим».
Новый докладчик начал:
— Как вы можете наблюдать…
Все дружно наблюдали, свесившись за борт. В мутной дождевой ряби виднелись тёмные стволы и как будто бы остатки крон.
Докладчик тыкал в них рукой и говорил, что именно так выглядит нарушение стока углерода. Все кивали.
Дождь барабанил по тенту над палубой, но никого это не смущало. Наоборот: все радовались, что наконец-то «погода».
Кто-то рядом громко спросил:
— А встречается ли у вас в воде дуб северный?
Я хотела ответить… и проснулась от собственного кивка.

***

На третий день дожди наконец закончились.
Но про экскурсии уже никто не вспомнил.
Конференция подошла к концу. Сборник тезисов напечатали. Иностранцев проводили. Кощеев на заключительном слове сказал, что мы достойно показали себя и укрепили международные связи.
А через неделю пришла новость: директора всё-таки снимают.

***

На место Кощеева из Москвы пригнали новую директрису — Милену Ивановну, хищного вида даму с выпученными по-рыбьи глазами. Мы единогласно прозвали её Муреной.
Метр с кепкой в прыжке, она смотрела на всех с презрением, а на наш институт — с отвращением. Было видно, что назначение она воспринимает как ссылку.
В первый день своего правления она собрала сотрудников в актовом зале для приветственной речи. Из-за кафедры её было совершенно не видно. Тогда она с некоторым раздражением встала на стул. Над краем кафедры показалась её голова.
— Я надеюсь, — произнесла она свысока, — вы понимаете, какое счастье вам выпало. До меня здесь, судя по всему, царил полный развал. Я наведу порядок. Вы либо сделаете всё, чтобы я осталась, либо вас расформируют. Института больше не будет. В лучшем случае из вас сделают музей. Будете водить экскурсии и рассказывать, как когда-то занимались наукой. Потому что то, чем вы занимаетесь здесь сейчас, давно никому не нужно. Вы отстали от жизни. Вы ничтожества. Вопросы есть?
Вопросов не было.
Мурена спустилась со стула и гордо удалилась.

***

Кощеева пока оставили при новой директрисе замом. Он странно сутулился в её присутствии, как будто хотел втянуть голову в плечи, и на все её слова с жаром поддакивал.
Милена Ивановна развила бурную деятельность. Она любила давать задания с ужасающе серьёзным видом, искусственно нагнетать срочность, «сделать нужно было ещё позавчера», а потом про эти задания благополучно забывала.
В самом начале её правления мы готовили запросы в регионы по своей научной теме — собирали информацию об объектах лесного семеноводства на территории разных областей. Запросы были типичными, мы рассылали подобные не первый раз. Но Мурена наотрез отказалась их подписывать.
— Вы что, сами эти данные найти не можете? В открытых источниках?
Мы попытались объяснить, что в открытых базах нужной нам информации нет. Ничего детального — особенно по планируемым новым объектам с разбивкой по лесничеству, кварталу, выделу, площади, породе, году создания. Но Милена Ивановна была непреклонна. Она сказала, что не хочет лишний раз обращаться к другим организациям, что мы будем бледно выглядеть, если запросим то, что можно найти самим, и велела искать.
Я перерыла всё. Несколько дней изучала открытые источники в базах ГЛР, ГИЛ, ЕГАИС, базе Рослесозащиты, Рослесинфорга... Находились какие-то общие данные по существующим объектам, но по планируемым ничего не было. Самым близким к требуемому оказались Лесные планы регионов, но даже в них не было такой детализации, какую мы запрашивали. Плюс у планов были разные сроки действия: где-то текущий документ действовал последний год, где-то он был только принят, а где-то вообще ещё не утверждён, старый истёк, а нового нет.
Всё это я доложила Кощееву, который руководил темой госзадания по лесному семеноводству. Мне казалось, что надо пойти к Мурене ещё раз и объяснить всё это, но он боялся. Боялся показываться ей на глаза, боялся лишний раз противоречить. Вся его начальственная спесь куда-то делась.
— Не будем спешить, — сказал он примирительно. — Поищи ещё, вдруг… всё-таки... что-нибудь... где-нибудь…
И ушёл на больничный.
Пару месяцев его никто не видел.

***

Когда подошла пора предварительных отчётов, которые заслушивались внутри института, я докладывала за Кощеева. Рассказала о нашей текущей работе, сказала, что планировались запросы в региональные министерства лесного хозяйства, эти запросы были подготовлены, но, насколько я знаю, не подписаны и не отправлены, решено было поискать информацию по открытым источникам…
В этот момент Милена Ивановна вдруг спросила:
— А почему вы так решили?
Меня вопрос огорошил. Мы решили?
— Вы же не можете всерьёз рассчитывать обойтись только публичными данными? — разумно продолжала Милена Ивановна. — Это несерьёзно, вы ничего там не найдёте, никакой детальной информации в открытых источниках нет.
Я не знала, что сказать. Она сняла у меня с языка мой дальнейший текст.
— Это что же, ваш руководитель так решил? — не унималась директриса. — Странная позиция… А вы что же, не могли поспорить с ним? Вы только со мной спорите?
Далее последовал её долгий монолог на тему нашей никчёмности.
Я не спорила.
Говорить ей в глаза, что она врёт и это она не подписала запросы и велела опираться на открытые данные, было бессмысленно, это вызвало бы новую вспышку ярости.

***

После совещания Павел Михайлович, наш старший научный сотрудник, тихо сказал мне в коридоре:
— У меня такое чувство, что их две, близняшки, одна не знает, что делает вторая. Одна даёт задания, вторая о них ни сном ни духом. Вторая отменяет, первая в бешенстве.
Мне тоже так казалось.
И дальше я в этом только убеждалась.

***

Вскоре после её назначения нас пригласили участвовать в российско-китайском консорциуме. Там собирались лесные вузы и исследовательские организации, обсуждали совместные проекты. Директриса поручила мне заняться этой работой. Я готовила тексты о нашем институте для презентации на открытии консорциума, собирала документы, переписывалась с представителями других организаций. Когда до открытия оставались считаные дни, нас попросили прислать официальную заявку на вступление. Я всё подготовила: заполненную форму заявки, документы об организации, устав, выписку о регистрации юр. лица, а когда понесла всё это ей на подпись, Мурена посмотрела на бумаги и сказала:
— Не уверена, что нам это нужно.
Я опешила.
— Но мы же уже месяц этим занимаемся…
— Вот именно. Хватит. Пока отложим.
Я отложила. Мне было жаль потраченного времени и сил, но последнее слово было за руководителем, заявку должна была подписывать она.
Деятельность заглохла.
А спустя ещё месяц пришёл запрос из Рослесхоза. «Что у вас по консорциуму? Предоставьте ежеквартальный отчёт по линии международного сотрудничества».
Меня вызвали на ковёр, где совершенно искренне спросили:
— Что у нас по консорциуму?
— Ничего. Мы же так и не вступили в него, — сказала я.
Милена Ивановна посмотрела на меня с искренним изумлением.
— Как это — не вступили? Почему?
— Не знаю. Я подготовила полный пакет документов, а вы не подписали. Сказали: «Пока отложим».
— Как-то нелогично.
Я не знала, что ответить. Хотелось сказать: «Вот да!»

***

Когда я пожаловалась Букрееву на её противоречивые поручения, тот сказал:
— У меня было то же самое с атласом растений лесопарка. Она просила срочно-пресрочно. Я сидел над ним две недели, сделал подробный, с фотографиями, с описаниями. Принёс. Она посмотрела и сказала: «А это ещё зачем?»
— Я в следующий раз буду записывать её поручения, — пообещала я, — а потом просить, чтоб она своей рукой написала внизу «с моих слов записано верно».
— Не напишет, — равнодушно сказал Миша.
— Почему?
— Скажет: «Мне некогда» или «Вы что, мне не доверяете?» И всё. Разговор закончен. Она в любом случае останется права, а ты — виновата. Даже если на диктофон её запишешь. Скажет что-нибудь вроде «Это не мой голос, это вы меня передразниваете». Это же начальство. У любого начальства всегда виноват подчинённый.
— Мне кажется, она не специально, — сказала я. — У неё реально память как у рыбки.
— Скорее как у языковой модели, — как истинный учёный Миша искал аналогии в науке. — Короткое контекстное окно. Новый день — новый сеанс. Предыдущий контекст обнуляется. Нет долгосрочной памяти.
 — А, кстати, похоже! Мне тут многие кажутся не вполне настоящими. Наши старички периодически просят помочь что-то с компьютером, с интернетом, так я заметила: никто не может пройти капчу. Вот эту: «докажите, что вы не робот». Светофоры отметить на картинках, пожарные гидранты... Меня зовут помочь.
— Это как раз машины уже могут. В Америке вон полностью самоходные автомобили ездят, беспилотные такси. Да и в Китае. Распознают.
Мы помолчали. В лаборатории пахло древесиной и кофе.
— Главное, — пошутил Миша, — чтобы нам самим контекст когда-нибудь не обнулили.
Мне почему-то стало немного не по себе от этой шутки.

***

Дни становились всё короче, вечера — всё напряжённей, мы писали годовые отчёты, приходилось задерживаться на работе допоздна, домой приходила в потёмках. Спала урывками, добирала минуты сна в автобусах. За окном круглые сутки стояла непроглядная осенняя хмарь.
Часто, проснувшись, я не могла поверить, что уже пора вставать, хотя будильник прозвенел. Совсем темно. Как будто по ошибке завела его на глубокую ночь. Себе я уже не доверяла.
Один раз я проснулась, как обычно, в 6:30, подумала: «О, как рано, ещё чуть-чуть-то подремать можно» и перезавела будильник на 7:10! Зачем я это сделала, я позже не могла объяснить. Но второй раз проснулась сорок минут спустя, конечно же, страшно опаздывая. Обычно в это время я уже стояла в дверях. С тех пор стала заводить по несколько будильников.
А в другой раз проснулась в час ночи. «Молодец я какая, — подумала я. — Сама проснулась, без будильника!» Тяжело было, спать хотелось до одури, но я умылась, поставила чайник, заправила постель... Потом подумала: дай-ка посмотрю, сколько времени, вдруг я сильно рано проснулась?! Посмотрела. Час ночи.
Время между будильниками становилось всё короче. Или мне так казалось.

***

Мы с Букреевым сидели в лаборатории и варили кофе. Обсуждали новое начальство. Делились тревогами: чего ожидать. За окном шумели деревья. На плитке закипала турка. На столе стоял пакет с кукурузными палочками.
— Не к добру это всё, — говорил Миша. — Слышал уже, в других НИИ народ на 0,75 ставки переводят. Экономия. Нас тоже, небось, попытаются перевести.
— А вдруг наоборот, лучше будет? — осторожно сказала я.
Он посмотрел на меня с лёгкой жалостью.
— Наивная. У нас никогда ничего лучше не бывает. Раньше хоть какие-то реактивы закупали, куда-то выезжали, командировки были. А теперь, если Мурена захочет доказать свою эффективность, она все расходы под ноль срежет.
— Это да, поездки были хорошие. Я вон в Питере в том году побывала, в ботсаду. А как мы с тобой в Карелию классно съездили!
Он вдруг замер с чашкой в руке и внимательно посмотрел на меня:
— Ты Карелию помнишь?
— Помню, конечно, — удивилась я.
— А что помнишь?
— Да всё. Музей их с шишками саговника. Фрагменты окаменелой древесины. Помню, как мы ездили на водопад Кивач. Как на полдороги сломался автобус, и мы ждали запасной из Петрозаводска. Как организаторы раздавали вино всем желающим, желающих было немного, без кружек все стеснялись: из горла, как дикие люди, а мы разрезали поллитровую бутылку из-под воды и пили из половинок, как из стаканчиков…
Миша кивнул:
— Это сходится.
— С чем сходится?
— Я пока тоже так помню…
— Что значит «пока»?
— Катаева тоже была в Петрозаводске. Мы с ней на одной секции выступали. Я тогда всех фотографировал, и выступающих, и экскурсии, и закрытие. А на днях спросил у неё, скидывал ли я ей фотки из Карелии. Она сказала: «Ой, покажите! Я в Карелии никогда не была, говорят, так природа очень красивая. Вы в отпуск ездили?»
— Мало ли, забыла.
— Я пересмотрел потом все фотографии. Её ни на одной нет! Ни на банкете, там больше пятисот фотографий, я всех подряд снимал, ни на нашей секции, а мы же вместе выступали, я не мог её не снять, ни на плантациях, на которые нас возили!..
— Мало ли, удалил.
— Я не удаляю. Я ничего не удаляю. Я все свои фотографии храню, у меня несколько внешних дисков под это дело, там сотни тысяч снимков.
— Что ты хочешь сказать? Что её там не было? Тогда у нас коллективная галлюцинация. Я её тоже помню.
Миша смотрел на меня с сомнением.
— Тебя на этих фотках тоже нет.
— На каких?
— Да ни на каких. Ни на банкете, ни на водопаде…
— Как так? Ты меня там на камне снимал и с деревянной статуей медведя.
— У тебя сохранились фотки?
— Должны, куда они денутся. Они красивые были, я такое не удаляю.
— Найди.
— Найду.
Я всё ещё не понимала. Отхлебнула кофе, зачерпнула кукурузных палочек, как попкорна в кинотеатре, ожидая продолжения. Мне было интересно, но Миша замолчал и только тоскливо смотрел в окно, как будто жалел, что завёл этот разговор. Казалось, что ему неприятно находиться рядом со сказанными словами. Сцена затягивалась.
— А ты там есть? — не выдержала я.
— На своих же фотках? Нет, я же снимал. Я всегда по другую сторону объектива, меня никогда на фотках нет. Вечная судьба фотографа — не попадать в кадр.
— И что, ты теперь сомневаешься, что там был?
Я осеклась на половине фразы. Потому что в этот момент вспомнила Сергея. Его спокойный голос над полевыми журналами: «Оля, мы с тобой никогда не ездили в командировки вместе».
— Слушай, — сказала я, — а помнишь, я рассказывала, как Сергей мне тогда заявил, что я не ездила с ними ни в Орёл, ни в Белгород? Якобы меня вообще в командировки не берут!
Миша помолчал, вспоминая. Потом сказал:
— Да, ты что-то такое говорила. Летом в лесопарке. Только не про Белгород, а про Челябинск, кажется.
— Какой Челябинск? Я никогда не была в Челябинске! Про Орёл и Белгород! Я там считала количество орехов на каждом деревце, готовила этим обормотам еду, билеты на всех брала… А Сергей, зараза такая, говорит, что я туда не ездила! Я даже хотела приказы на командировки в кадрах найти, ткнуть ему, чтоб не врал! Руки никак не дойдут. Так вот, на конференции Кравцов показывал фотки с нашими орехами. Как раз из белгородских. И он как-то умудрился найти такие, где меня нет, хотя мне казалось, что я на всех была! Там же все учёты на меня легли. Они потом даже на фото для буклета взяли ту, где я с орехами позирую…
— Я не удивлюсь, если сейчас окажется, что тебя и на фотках в буклете нет, — сказал Миша с почти научным интересом. — Как и на карельских. У кого эти буклеты оставались? В директорском кабинете, кажется, был экземпляр. Надо найти, посмотреть. И приказ на все эти командировки, правда, хорошо бы найти. Это могло бы быть доказательством…
— Я все эти поездки помню, ты мне не веришь, что ли? — я снова разозлилась. — Кому и что я должна доказывать?!
— А тему своего доклада помнишь?
— В Карелии? Конечно! Эти… сосны!
— Что «сосны»?
— Что-что, я про сосны рассказывала.
— Что ты про сосны рассказывала?
— Что они растут.
— И как они растут?
— Как-как? Зелёным вверх! — Я всё ещё злилась. — Тебе что, презентацию с той конференции найти?
— А найди, — оживился он. — Интересно, найдёшь ли.
— Найду, — пообещала я. — Куда она денется?
— Куда все фотки делись?
— Никуда. Ты их, видать, поудалял. Диск почистил
— И память Катаевой почистил?
— Она в маразме.
— И я в маразме. И все в маразме.
— Ты тоже забыл Карелию?
— Пока помню. Или мне кажется, что помню. Водопад Кивач отложился. И как мы лохикейто и калитки ели. Вкусно было. Но уже не помню, о чём я там докладывал.
— Про пыльцу что-то.
— Я двадцать лет рассказываю «про пыльцу что-то». А что именно?
— Я как раз все эти доклады легко забываю. Мне это странным не кажется. Ну, забыл и забыл. В елайбрари поищи, там должны быть тезисы с той конференции.
— Уже искал. И тезисы с конференции, и презентацию. Ничего.
Миша замолчал. Долго вертел в руках свою кружку с остывшим кофе. Потом сказал тихо:
— Я себе не очень-то доверяю в последнее время. Я вчера отцу позвонил. Спросил, как дедушка. Он говорит: «Какой дедушка? Ты что, заболел?»
Я оторопело молчала.
— Ты мне никогда не рассказывал про дедушку, — наконец выдавила я. — Про отца рассказывал. Про остальных нет. Я тоже не знала, что у тебя есть дедушка… А он есть?
Миша посмотрел на меня. Глаза у него были усталые.
— Я уже не уверен. Я помню, как мы с ним в детстве на поезде ездили. В Алтайский край. Мне тогда лет семь было. Помню, как он меня в ботанический сад гулять водил, деревья учил различать. А куда он потом делся, не помню.
— Миша… ты когда последний раз отпуск брал?
Он усмехнулся.
— Давно. Я же на полторы ставки. В трёх научных темах задействован. Сплю часа по четыре. И во сне только институт и вижу. Иногда мечтаю, что увольняюсь и… И всё на этом, я даже в мечтах не знаю, что делать без института.
Я почувствовала, как по спине ползёт холод. Мне тоже часто снилось увольнение, я тоже во сне не знала, что делать дальше.
— Попробуй магний попить, — посоветовала я. — Нервы успокаивает. И в отпуск, конечно, надо бы. Ты тут совсем с ума сойдёшь.
Он кивнул:
— Через пару месяцев пойду. В Минск давно хотел съездить. А ты куда в отпуск собираешься?
Разговор снова потёк как ни в чём не бывало.

***

Фотографий я не нашла. Ни фотографий, ни презентации с карельской конференции. Конечно, я-то могла её и удалить, я не так бережно относилась к своим научным трудам, как Миша. Не нашлось и упоминаний нашего сборника материалов конференции на eLibrary, хотя мне помнилось, что сборник выходил. Буклет про орехи я тоже не нашла — последний экземпляр отдали кому-то из комиссии. Я долго перебирала папки на своём компьютере, перерыла все диски, даже старые флешки, но чем глубже зарывалась, тем меньше верила, что найду что-то из поездки. Оставалось поднять приказы на командировки.

***

В отделе кадров на просьбу показать старые приказы на командировку отреагировали неохотно.
— Не так давно комиссия все документы смотрела, теперь тебе подавай… Тебе зачем?
— Кощеев велел, — соврала я. — Напоследок. Хотел проверить, как у нас что оформлено. Чтоб Милена Ивановна не придиралась. Он сказал, что к приказам на Белгород в прошлом году и на Карелию и Орёл в позапрошлом не было прикреплено записок руководителей тем, по которым ездили.
— А он прям помнит? — засомневалась кадровичка. — Он имя-то своё через раз помнит, а тут вспомнил, что два года назад было…
— Это не он, это ещё комиссия говорила. У них в реестре недочётов было. Кощеев велел проверить. Если правда забыли, руководители тем будут писать объяснительные.
Кадровичка покачала головой, ища в стопках нужные папки.
— Не было у комиссии к этому претензий. Они только к датам оформления трудовых договоров придирались. Сказали, что у нас чёрт ногу сломит. Мол, кто-то по документам работает тут чуть ли не пятьдесят лет — молодые люди, которым вообще ещё столько нет. А я что? Мне как передали личные дела, так я и веду, не я же их всех принимала…
Тем временем она отложила в сторону одну папку, я схватила её и быстро пролистала. «В связи с необходимостью проведения инвентаризации плантации скороплодной формы ореха грецкого… направить в командировку в г. Белгород… Кравцова А.В. и Колова О.В…» Я не верила своим глазам, моей фамилии не было! Та ли эта поездка? Даты сходились. Я ничего не понимала.
Других папок не нашлось.
— А что за командировки-то? — спросила кадровичка.
— В Карелию и в Орёл в позапрошлом году.
— Не помню таких. А кто ездил?
Я замешкалась, называть себя не хотелось.
— А могли они совсем потеряться?
— Сразу две папки? Вряд ли. В позапрошлом только вот: Липецк, Курск, три в Тамбов, директорские в Москву и Питер, по тополю в Иркутск, Астрахань, по семеноводству в Сочи, Пензу и Самару. Всё. В том году мало ездили.
Я молчала, переваривая услышанное.
— Если всё, то я убираю. Мне работать надо, — она начала собирать стопку обратно и перекладывать по частям в шкаф.
— Я уточню, — пробормотала я. — Может, год перепутали.
— Бывает, — отозвалась кадровичка. — Тут все всё путают. Даты, фамилии, годы. Сплошной день сурка.
— Бывает, — повторила я.

***

 Я пришла к Букрееву сразу после кадров.
— Слушай… я не нашла себя в приказе на Белгород. А на Карелию и Орёл приказов вообще нет. Как будто никто не ездил.
Миша поднял голову от компьютера.
— О как!
— Причём по Белгороду даты сходятся. Состав — как я помню. Только без меня. А Карелии и Орла нет совсем. Кадровичка говорит: «В позапрошлом мало ездили. Липецк, Курск, Тамбов… Всё».
Миша долго молчал.
— Мы же оба помним Карелию, — наконец сказал он. — Кивач. Автобус. Вино из половинок бутылок.
— Помним.
— И фотографии были.
— Были. А сейчас ничего нет. В кадрах, мне сказали, чёрт ногу сломит по датам. В трудовых якобы вообще ни у кого годы не сходятся.
— Интересно, — в Мише снова проснулся учёный, — а с трудовыми-то что? Я бы посмотрел! Ты не хочешь? Вспомнишь хоть, сколько лет здесь работаешь. Ты разные годы называла.
— Кадровичка меня просто пошлёт. Она и приказы-то поднимать не хотела…
— А мы и спрашивать не будем, сами посмотрим. У директрисы в два совещание. По перестановкам в руководстве, это надолго. Кадровичка там обязательно будет. Значит, в кабинете у неё в это время не будет никого. А ключи от её кабинета есть у завхоза в комнате. У неё все ключи в специальном ящике, я видел. А у тебя как раз сейчас ключи от кабинета завхоза. Она же их тебе оставляет — цветы поливать, пока в отпуске…

***

Несмотря на сложные умозаключения, Миша оказался прав. Ключ мы нашли, в два часа все действительно ушли на совещание, и мы смогли похозяйничать в отделе кадров, никому ничего не объясняя. Порылись в шкафах, легко нашли свои трудовые.
Миша листал свою медленно, хмурясь всё сильнее.
— Смотри… — он ткнул пальцем в одну из записей. — НИИ физико-химической биологии имени Белозерского Московского государственного университета имени Ломоносова.
— И?
— МГУ. Я никогда не работал в МГУ. Я там даже не был.
— Точно? Ты где только не работал.
— Ты о чём? Нигде я не работал! Уж МГУ бы запомнил!
Я наклонилась.
— «С 2014 по 2016»?
— Не был я там, — повторил он. — Я тогда в ВГУ ещё учился. В Воронеже жил. Как я мог работать в МГУ?
Он продолжал изучать книжку.
— Среднее специальное учебное заведение… Смотри, как прикольно: запись о начале обучения есть, а о конце обучения нет! Как будто я там всё ещё учусь!
Я хмыкнула:
— Миша, ты на пары не опоздаешь?
— Смейся-смейся. У тебя-то всё сходится?
Я пролистала свою книжку.
— Ну… Если не считать работы тренером в гостиничном комплексе в Суздале и инженером в Леспроекте, то остальное сходится. Год начала работы здесь, правда, какой-то странный, 1978. Но это явная описка, тут даже говорить не о чем, я тогда ещё не родилась.
— Может, это та Комарова, у которой инициалы от твоих на одну букву отличаются? — вспомнил Миша. — Которую мы в старых отчётах видели? Написали по ошибке к тебе.
— Как они могли написать ко мне в трудовую стаж того, кто уволился до того, как я пришла?
— Мало ли. То личное дело открыли по ошибке, а трудовая в этот момент на столе лежала твоя. Фамилию увидели и приписали. Ну, а что они, совсем от балды пишут? Вот про Суздаль откуда? Ты там не была? — на всякий случай уточнил он.
— Не была! Ни там, ни в Леспроекте. В Леспроекте на собеседовании была, но работать не пошла, условия не понравились. А в Суздаль меня правда звали когда-то. Как раз тренером в бассейне гостиничного комплекса. Я же в детстве плавала, в институте подрабатывала — вела детские группы. Но я не поехала. Пришлось бы бросать работу здесь, — я снова пролистала страницы своей книжки, — а в трудовой, между прочим, даты накладываются, как будто я одновременно в двух местах работала. В разных городах.
— Бред какой-то! — Букреев закрыл трудовую и потёр виски. — Я, кажется, схожу с ума.
— А есть там, кстати, все твои работы, про которые ты раньше рассказывал?
— Какие «все мои работы»?
— Ну, дворником, железнодорожником, почтальоном…
Он смотрел на меня с ужасом, как будто это я сходила с ума.
— Ты про что? Я никаким дворником и почтальоном не работал. Когда бы я успел? Я после института сразу сюда. Я же в двадцать три пришёл.
Я отступила на шаг, мне почему-то вдруг стало страшновато находиться с сумасшедшим в замкнутом пространстве.
— Пойдём-ка отсюда, пока кадровичка не вернулась, — сказал сам сумасшедший. — Достаточно. Я и так сегодня не усну.

***

На следующий день я снова пришла к Букрееву.
Он сидел за компьютером и выглядел почти нормально — спокойным.
— Я всю ночь думала про эти трудовые, — сказала я без предисловий. — Знаешь, на что это похоже?
Он настороженно поднял глаза.
— На квантовое расщепление. Я читала про такое, когда каждое решение порождает отдельную ветвь реальности. В одной ветви я уехала в Суздаль и стала тренером. В другой — осталась здесь. В одной пошла работать в Леспроект, в другой — сюда. В одной ты работал в МГУ, в другой — никогда там не был. А трудовые книжки… как будто склеивают эти ветви. Показывают записи разных версий нас.
Миша смотрел на меня несколько секунд, потом покачал головой.
— Ты бредишь.
— Почему?
— Потому что это фантастика. Всё проще. Я поспал, отдохнул и всё вспомнил. Никакой ошибки нет. Так и было.
— Что было?
— Всё было. И МГУ, и колледж. С МГУ я участвовал в одном гранте исполнителем. Оформляли через НИИ физико-химической биологии Белозерского. Поэтому запись и появилась. Я просто забыл.
— А колледж? Начало обучения без окончания?
Он улыбнулся:
— И это вспомнил. К последнему курсу в колледже нам сказали, что мы можем в трудовую внести обучение в ссузе. Мы пришли в отдел кадров, нас ещё пытались отговаривать, сказали, что не хотят вписывать, потому что все всегда забывают потом добавить запись об окончании обучения. Мы такие: «Нет, мы не забудем!»
И, конечно, я забыл потом!
Он снова улыбнулся — спокойно, почти счастливо. Как человек, которому вернули пропавшую вещь. Но мне было не по себе. Его радостный вид не внушал доверия. И главное — вчера он говорил совершенно другое.
— Миш… ты правда что-то из этого вспомнил? Или просто пытаешься на ходу придумать объяснение?
— Вечно тебе что-то не так. Всё же сходится, чего ты усложняешь? — сказал он почти обиженно. Как будто главной задачей было не правду найти, а закрыть вопрос.
Я кивнула.
Спорить явно не имело смысла.
В голове крутились мои собственные записи: Суздаль, Леспроект, 1978 год. Ни одно из его свежих «воспоминаний» их не объясняло. И тем не менее Миша выглядел абсолютно уверенным и почти счастливым. Что с ним случилось за ночь? А если и у меня скоро появятся такие же удобные объяснения всем странностям? И тоже всё сойдётся?
Я мотнула головой, отгоняя тревожные мысли и всё-таки спросила:
— А Карелию как ты себе объяснил?
— Какую Карелию?

***

От тягостных раздумий обо всех этих странностях лучше всего отвлекала работа.
Подходили сроки сдачи отчётов — самая горячая пора в году.
Обычно разные исполнители работали над разными разделами, а к моменту сдачи эти раздербаненные главы стекались в один файл.
Каждый исполнитель чудил как мог.
Я пыталась сбить этот бедлам в единое целое.
Один вёл нумерацию таблиц с единицы в каждом разделе. Другой — сквозную на весь отчёт. Третий вообще нумеровал рисунки, а таблицы оставлял без номеров. Этот выделял синим, тот — жёлтым, третий половину текста поправил и залил зелёным. Получалась радуга. Эту разноцветную, разношёрстную писанину нужно было превратить в единый приличный файл.
Приводить к одному виду было нелегко. Коллеги по очереди дёргали у меня собираемый файл «чуть-чуть поправить». Каждый раз возвращали с серьёзными изменениями.
Один прогнал весь документ и заменил везде  «сосну Палласа» на «сосну крымскую», не поленился — потому что так правильнее, так в учебниках, и потом: мы же русские люди!
Другой через час велел менять обратно:
— Паллас — это наука! Крымская — это для школьников!
Я сидела и за всеми всё меняла. Уже не первый раз. Как лебедь, рак и щука.
Кто-то красным повыделял всё, что казалось ему сомнительным. Типа «Не может быть в таком возрасте такого диаметра!»
Поднимали полевые материалы, проверяли, спорили, снова проверяли.
Кого-то спустя год после начала работы вдруг осенило, что «сосну Веймутова» надо писать не с большой буквы и несклоняемой, а с маленькой и менять по падежам: «сосной веймутовой», «о сосне веймутовой». Он где-то об этом прочёл, впал в панику: «Всё неправильно! Мы целый год всё писали неправильно!»
Я металась между ними, как многодетная мать.
Этого утешить, того отпоить чаем, третьего убедить ничего не исправлять, а то мы так никогда не закончим...

***

Пожилые сотрудники приносили рукописные листочки, исписанные мелким почерком, и мне приходилось всё это набирать. Особенно доставалось от Рязановой. Она и так отличалась скверным характером, а после того, как я прошла с флешкой по кабинетам, «забирая» отчёты прошлых лет, она меня терпеть не могла. Если я уточняла у неё неразборчивые слова и сокращения, она укоряла меня:
— А вот у меня была девочка… Наденька... она не спрашивала!
Иногда речь шла о сокращениях одной буквой, и я возражала.
— Я же не могу угадать, что вы имели в виду под этой буквой?!
— А Наденька угадывала! — не соглашалась Рязанова.
— Любовь Андреевна, какая Наденька? — удивился Виктор Андреевич, зайдя как-то к нам в кабинет во время расшифровки записей. — У нас никогда не было никакой Наденьки.
— Как не было? Была. Хорошая девочка. Всё понимала с полуслова.
— Я здесь пятьдесят лет, — возразил Виктор Андреевич. — Никакой Наденьки не помню.
— Любовь Андреевна всех молодых Наденьками называет, — мягко пояснил заглянувший в это время Кравцов.
Рязанова кивнула на меня:
— Та хотя бы понимала с полуслова. А эта всё спрашивает.
Я тоже пыталась угадывать. Иногда получалось выводить смысл из контекста. Хуже пошло, когда я дошла до списка литературы. Некоторые фамилии были написаны совершенно неразборчиво. Если на русском я могла попробовать домыслить, то на английском фамилии не угадывались вообще.
— Что это за буква? — спрашивала я.
— Буква «У», — отвечала Рязанова.
— Что такое «буква У»? — вздыхала я. «U» или «Y», вот в чём вопрос… — Какая «У»? Ю? Игрек?
Рязанова поджимала губы:
— Наденька, это английский! В нём нет буквы «игрек»!
«Переиграла и уничтожила», — усмехалась я, нажимая «U».

***

Порой выяснялось, что авторы в разных главах пришли к противоположным выводам.
Один в своей главе уверенно установил отрицательное влияние рубок на баланс углерода.
Другой с такой же уверенностью заключил, что «уходные мероприятия способствуют сохранению положительного углеродного баланса».
Скандал, возмущения, вопли: «А я считаю, что я прав!..»
Стучали кулаками по столу.
— У меня данные свежие!
— А у меня — правильные!
— Ты методику десятилетней давности использовал!
— А ты вообще не в своей теме!
— Я это три года считал!
— А я — всю жизнь!
Коллеги предлагали просто выкинуть обе главы.
В этот момент вся наша бурная деятельность под условным названием «наука» сводилась к сглаживанию формулировок.
Первого (противника рубок) я уговаривала доредактировать свой раздел до:
«Если мероприятия по каким-либо причинам нецелесообразны, то выполнять их не следует».
Второго (сторонника рубок) — смягчить свою часть до:
«Проведение целесообразных уходных мероприятий способствует сохранению положительного углеродного баланса».
В итоге получалось просто, как всё гениальное: если надо рубить — рубите, а если не надо — не рубите! Наука!
Мне это напоминало наш любимый тост, который когда-то родился на Дне леса после долгих застольных споров про грибы-паразиты, сапрофиты и съедобные:
«Пусть где надо — грибы растут, а где не надо — не растут!»
С этим тостом все обычно соглашались.
С формулировками для отчёта тоже в итоге согласились.

***

Уже накануне учёного совета, часов до десяти вечера, мы носились с полуготовым отчётом в состоянии «Блин, точно! Ещё же приложения!»
Каждую минуту — новое озарение:
— Кто писал обзор зарубежного опыта?! Ты не писала обзор зарубежного опыта?
— А где литература по почвам?! Кто делал литературу по почвам?!
И было очень любопытно накануне сдачи узнавать, что никто…
Институт смотрел, как очередная наденька вчитывается в чужие каракули, бегает по этажам, собирая разные главы в один отчёт, суетится. Сколько уже их было — нервных, растерянных, пытающихся что-то понять. Скоро и эта перестанет спрашивать. Все они рано или поздно перестают.

***

Когда содержательная часть с грехом пополам была готова и заслушана на учёном совете, осталось всё это оформить по ГОСТу, распечатать и переплести.
Отчётов было восемь, страниц по триста, причём нужно было напечатать по три экземпляра каждого. Печать затянулась на три дня.
В последний день директрисе пришла ещё одна неординарная идея: отправить вместе с отчётами в Рослесхоз пряники — в подарок министрам, чтобы наши работы рассматривали благосклонней.
Почему именно пряники, никто понять не мог. Они у нас считались дешёвой и не особенно вкусной едой. Возможно, директриса и не хотела, чтобы нас рассматривали особенно благосклонно. Может быть, она всё ещё воспринимала своё назначение как ссылку и втайне надеялась, что институт наконец загнётся, а её отпустят.
Но институт никого так легко не отпускал.
Мы с ребятами пробежались по магазинам, закупая гостинцы: пряники, печенье, вафли «Артек»… Я предложила добавить кукурузные палочки и хлебцы до кучи — моя собака их обожала, — но ребята только отмахнулись. Я всё-таки положила по пачке тайком. Сюрприз будет. На сдачу докинула ещё упаковку сушек. Баловать так баловать.
Подарки мы сложили в картонные коробки из-под бумаги для принтера. Обмотали коричневым скотчем, который остался после ремонта. На одной из коробок ещё просвечивала старая надпись «Бумага А4». Мы пытались привести их в приличный вид, но чем больше скотча наматывали, тем больше они начинали напоминать посылки на зону или гуманитарную помощь в район бедствия.
Кто-то предложил перевязать их ленточкой. Ленточки не нашлось. Хотели украсить цветочками из цветной бумаги. Цветной бумаги тоже не нашлось. Пришлось оставить как есть. Только сверху шариковой ручкой написали «С уважением». Мне казалось, что выглядит всё это чересчур по-воронежски, но Милена Ивановна сама была из московских, ей было виднее, как правильно входить к министрам. Может, когда она работала в Москве, ей всё время хотелось пряников?
Когда и отчёты, и коробки с пряниками были собраны, осталось проследить, чтобы всё это не забыли. Это тоже было не так легко. Пришлось искать тележку, чтобы всё туда сгрузить, чтобы наш ведущий научный сотрудник, отвечающий за доставку всего этого добра в Москву, смог докатить его до поезда.
Мы ждали, что он заберёт груз утром. Поезд должен был отправляться в полдень. Когда же сотрудник не появился ни в девять, ни в десять, забеспокоились. Сотовый не отвечал. С пятой попытки дозвонились на домашний, где супруга сообщила, что он уже «не выдержал и уехал». В Москву. Сам. Без отчётов и подарков. Хотя накануне вечером клялся, что поедет сегодня. Я живо представила картину: старичок ворочается в постели, вздыхает, переживает, не может уснуть, хватается за сердце, потом вдруг подрывается, одевается и мчится на вокзал. «Не выдержал». Зачем он поехал без отчётов, супруга объяснить не смогла.
Пришлось срочно отправлять ему вдогонку отчёты с другим учёным, который как раз собирался в отпуск через Москву.
В итоге ценный груз таки ушёл по назначению, и мы смогли впервые за долгое время перевести дух.

***

После сдачи отчётов резко становилось нечего делать.
Основная работа года была закончена, впереди лежала долгая, тихая зима.
Институт давал своим людям эту ежегодную передышку, зная, что уже скоро сотрудники снова застучат по клавишам, побегут по этажам и понесут новые отчёты — как дань, которую нужно исправно платить за право жить внутри его стен.
Он привык к этой смене ритмов.
В этом году мы вовремя принесли ему тома подношений, и до поры до времени он был сыт бумагой и месяцами наших жизней, осевшими на страницах отчётов.
А мы тем временем насыщались пиццей — заказывали её и уплетали прямо из коробок, глядя, как за окном медленно густеет первый снег. Гоняли чаи. Слушали музыку. Смотрели фильмы. Зависали в интернете. Кто-то приносил из дома вязание. Кто-то пускал мыльные пузыри. Я кубик Рубика собирала. Ходили друг к другу в гости из кабинета в кабинет, болтали.
Ребята играли в шахматы. Когда я в очередной раз заглянула к ним, Миша и Света склонились над доской. Я подсела к столу и долго разглядывала позицию, пытаясь понять, что там происходит.
Происходило что-то очень странное.
Оба короля стояли под боем. Игроки о них совершенно не переживали и не собирались уводить их из-под удара. Ферзям была открыта дорога через всю доску, но они никого не брали. Ребята их игнорировали и бились за пешки.
— А почему у вас короли под боем? — не выдержала я через несколько ходов.
Оба подняли на меня глаза с лёгким удивлением.
— Где?
Я показала.
— А это не короли, это королевы.
— Ферзи, — поправила Света.
— Нет, ферзи вот, — я показала на фигурки ферзей.
— Почему это?
— Они меньше ростом.
— Мы решили, что это короли. Королевы выше ростом. А что? Король может себе позволить выбрать в жёны красивую статную даму. Он же король, — пояснил Миша.
— А почему статная дама стоит у тебя на Е1, на чёрной клетке, а на белой — король?
— А как надо?
— Наоборот. «Королева любит свой цвет».
Миша почесал в затылке.
— А мы вспоминали, что кто-то из них любит свой цвет, решили, что король, потому что… ну, а кто ему что скажет, он же король?!
— Ты умеешь? — Света кивнула на доску.
— Играла в детстве. Потом лет на двадцать забросила. Но азы помню.
— На победителя будешь.
Они доиграли довольно быстро.
Гораздо быстрее, чем узнали об этом.
Я отошла налить чай. Когда вернулась, Миша и Света всё ещё сидели над партией, пешек на доске стало поменьше, они увлечённо рубились за оставшиеся, но Свете был мат. По-видимому, уже не первый ход.
Я снова долго разглядывала доску, ища подвох, потом не выдержала:
— Свет, тебе же мат!
Оба подняли головы.
— Где?
Я показала на фигуру, которую они условились считать королём, на слона, под ударом которого он стоял. Уходить было некуда, закрыться тоже, взять слона — нечем.
— Давно вы так?
Миша внимательно разглядывал доску. Потом откинулся на спинку стула.
— Нда. Надо же. Я победил.
— Ну вот. А я выигрывала! — обиделась Света. — У меня было преимущество.
Миша вздохнул и кивнул мне на соседний стул:
— На победителя. Садись.

***

Мы условились о правилах.
Королём назначили фигуру повыше. Чтобы больше не путаться, Миша пошарил по столу и нашёл пару пластиковых колечек — тех, что остаются на горлышке бутылки, когда откручиваешь крышку. Мы скрутили королям кривые маленькие короны. Короли встали на вертикаль «е», как положено.
Перед началом я на всякий случай перечислила правила. Хотела убедиться, что мы понимаем их одинаково.
Дошла до пешек.
— …когда пешка доходит до последней горизонтали, она превращается в любую фигуру, кроме короля и пешки. Обычно в ферзя.
Миша поднял брови.
— В смысле — превращается?
— Ну, проводится в ферзи. А когда пешка первым ходом прыгает сразу на две клетки, пешка соперника с соседней вертикали может взять её — «взятие пешки на проходе», как будто та походила только на одну…
Миша не слушал:
— Погоди, что за «проводится в ферзи»? Я играл в детстве с дедушкой в шахматы, но про это первый раз слышу.
— С дедушкой? — я вспомнила Мишин недавний рассказ про дедушку и сомнения, что он вообще есть. — А где он сейчас, твой дедушка?
Миша только отмахнулся, как будто я спросила что-то совершенно к делу не относящееся. В принципе, так оно и было.
— Так что там с «на проходе»? — спросила Света.
Тут отмахнулась уже я.
— А что вы делали, когда пешка доходила до края? До конца доски дошла и?.. Они же не могут ходить назад.
Миша пожал плечами:
— Ну да. Просто доходила и всё. Стояла в тупике. Поэтому мы старались далеко вперёд их не уводить.
Несколько минут ушло на обсуждение правил. Ощущение было странное. Миша и Света одинаково удивлялись и говорили «Впервые слышу» в одних и тех же местах, и мне начинало казаться, что я сочиняю правила на ходу.
Когда всё же начали играть, стало ещё более странно. Миша играл азартно и хаотично. Проигрывал и тут же требовал реванша. Мы сыграли несколько партий.
Он то бежал королём в центр поля в начале игры: выдвигал королевскую пешку первым ходом и бежал… Света подначивала:
— Давай! В атаку!
Король добегал до моих фигур, где и находил свою гибель.
То начинал вдруг шагать крайней пешкой: А5, А4, А3, ать-двать, ать-двать. Пока пешка не упрётся в моих и тоже не падёт смертью храбрых.
То скакал конём туда-сюда, гарцуя. Иногда прыгал через всю доску, забывая, что конь так не умеет, приходилось его возвращать. Света болела за него громким шёпотом:
— Бери! Бери слона!
— Он защищён.
— Ну и что, пусть отдаст!
Я играла спокойней. За годы без практики навык ушёл, но основы остались. Миша несколько раз оставлял фигуры без защиты и каждый раз искренне удивлялся, когда я их брала.
— Ты специально подставляешься? — спросила я после третьего раза.
— Я думал, что ты не возьмёшь…
Мне каждый раз было совестно брать, казалось, что я подрываю доверие.
Наконец он перестал требовать реванша.
— Сильно играешь.
— В детстве тренировалась.
— Видно.
Света уже плела третью корону — «на всякий случай, может, потом втроём».
— А сейчас не тренируешься?
— Нет, давно забросила. Какое-то время назад пробовала с компьютером — вообще не то, кошмар. Исплевалась.
— Почему? Сейчас же компьютер может не хуже человека.
— Может. Гораздо лучше может. Но на сильном уровне у меня нет шансов, а на слабом он играет как помесь гения с идиотом, причём гения не обыграть, а действия идиота предугадать невозможно, адская смесь. Сначала отдаёт половину фигур, а потом выжимает из позиции максимум. При этом не замечает, если я что-то зевну. Я не могу, это унизительно. Зевнула — ну, возьми ты, зачем издеваться-то?
И ещё: мне позволяет перехаживать, а сам, если что зевнёт, — ни в какую. Я только за: ну что же ты, переходи!.. Ни в какую. Демонстративно.
А раз в разгар моей лучшей партии внезапно объявил: «Чёрные выиграли!». Оказалось, что мы играем на время. Я не знала. Выигрывала, старалась, а он просто повесил табличку «Партия окончена, чёрные выиграли!» и хоть бы хны. Я раза три каждую клеточку осмотрела: ни угрозы мата, ни преимущества вообще. С чего?! Потом заметила в уголке экрана часы. Он, оказывается, засекал! Готов был выделить мне десять минут, не больше. Занятой очень. Зараза. Это была моя лучшая партия.
Все кнопки поперетыкала — снять этот лимит и продолжить — играй, сволочь! Как со стенкой. Лимит изменить можно, но на последующие партии, эту — всё, выиграл. Главное, кто из нас двоих так занят, что без учёта времени никак? Думает, я его измором брать буду?
Ну его с такими замашками, пусть сам с собой играет!
— Зараза, — согласилась Света, — я бы тоже психанула.
— И ничью ему не предложишь, — продолжала я. — На контакт не идёт. Как-то раз согласился на ничью, когда у нас осталось по одному королю. А я поняла, что дело к тому идёт, ходов за двадцать до того, но как ему предложить ничью?
В общем, поиграла и плюнула. Нервы не те. Мне таких личностей на работе хватает.
— Каких «таких»?
— С прибабахом. Несговорчивых. Непоследовательных. Которые сегодня забывают, что поручали вчера, а завтра требуют отчёт за то, чего вообще не просили.
Требуют сначала: «Выложите два поста в нашу ленту срочно», потом: «Почему вы не согласовали со мной последние два поста?», и ожидается, что ты такой на позитиве: «Отличный вопрос! Давайте разберемся...», а я не могу. Я не чат-GPT, я не инструмент. У меня память есть! Достало. Сначала говорят «переделай», я переделываю, а потом говорят «верни, как было»! Сколько раз мы эту сосну Палласа правили то на крымскую, то обратно? Каждый раз. Хотя пишем про эту сосну из года в год.
И шахматная программа так же. То прикидывается слабоумным новичком, то включает гроссмейстерский расчёт. Только начинаю привыкать — меняет правила на ходу.
Мне этого на работе хватает.
Миша хмыкнул и начал снимать с короля проволочную корону.
— Ну программа хотя бы в какой-то момент останавливает игру и говорит, кто выиграл. А у нас даже этого не дождёшься. Какая-то бесконечная канитель, откуда, кажется, даже после смерти не вырваться.
Тогда я ещё не знала, насколько он прав.

***

Утром к нам заглянула Римма Петровна.
— Девочки, — озабоченно сказала она, заходя в кабинет, — у вас есть бумага? У меня опять кончилась. Дайте листик! Надо написать заявку на бумагу. Сумасшедший дом: без бумаги не дают бумагу! И из редакции не отвечают уже второй месяц, мне же надо знать, что с моей статьёй. Если не принимают, то я и следующую им отправлять не буду. А сейчас позвонили, Осокин умер, представляете? Он мне обещал рецензию, теперь искать, у кого подписать...
Мы замерли.
— Как умер?
Три дня назад он «забегал» к нам, как обычно. С палочкой, заметно ссутулившийся, но всё такой же неунывающий. Взял полистать институтский сборник. Отдал набирать новую главу монографии. Уходя, как всегда, весело сказал: «Ну, я побежал»…
А теперь — умер.
— Да вот, — обиженно кивнула Римма Петровна. — Так не делается. Мы договаривались, что он напишет мне рецензию. Неделю назад дала ему статью почитать. Материалы на конференцию принимают до десятого, где я новую сейчас возьму?!
— Да погодите вы, Римма Петровна! Вы откуда узнали?
— Сын его позвонил. Саша, кажется. Сказал, что искал телефон хоть кого-то из отцовских коллег, нашёл только мой. Ещё бы не нашёл, он у меня в статье был указан в информации об авторах! Знала бы, не давала бы…
— Римма Петровна, а другим-то вы сказали? Надо же всем сообщить. Наверняка захотят проводить, попрощаться. Может, собрать что-то от коллектива, конвертик… Когда похороны?
Мы всё ещё пытались осмыслить сказанное. Девяносто пять лет — не шутка, но Алексей Анатольевич казался вечным, осознать, что его больше нет, никак не получалось.
— Не знаю я, когда похороны! — с раздражением сказала Римма Петровна. — Мы вообще ни на какие похороны не договаривались! У нас завтра субботник, а в пятницу учёный совет. Если и помирать, то никак не перед советом.
Она порылась в кармане, достала кнопочный телефон и протянула мне.
— Номер сына должен быть последний из входящих. Посмотри там, если найдёшь.
— Только что, что ли, звонили? — уточнила я, переписывая последний номер.
— Да вот пять минут назад. — Она всё ещё хмурилась. — Бумагу-то дадите?
Мы протянули листик, Римма Петровна устроилась за соседним столом, выводя: «Прошу разрешить выдать мне бумагу в количестве…»

***

После звонка Саше выяснилось, что похороны завтра. Левобережное кладбище. Коллеги отнеслись на удивление спокойно. Некоторые с плохо скрываемым раздражением бормотали что-то вроде «Вечно с ним какая-то ерунда», как будто Осокин не вовремя взял больничный. Кто-то из старшего поколения вздыхал: «Что ж, бывает…»
Мусин хлопнул себя по лбу:
—А я ему должен был вернуть сборник. Кому теперь отдавать?
— У него сын есть, — подсказала я.
— А ты на похороны поедешь? Можешь передать? — он уже деловито выдвигал ящик стола.
Учёный секретарь сказал:
— Надо будет обвести фамилию в чёрную рамку в отчёте.
— Обведём, — отмахнулась я.
— Проверьте, чтоб именно его, — вздохнул учёный секретарь. — А то в прошлый раз умер Шишкин, а в рамку обвели Шишкину. Она как себя в чёрной рамке увидела, такой скандал учинила… А сборник уже вышел. Сидели, штрихом замазывали эти рамки во всех экземплярах, — он опять вздохнул. — Косячат одни, а разгребать другим. Да и перед Шишкиной неудобно получилось.

***

За день мы прошли по всем этажам, собрали немного денег для семьи. Я организовала процесс, как умела, договорилась с водителем, с утра нас обещали подбросить до кладбища. На следующий день купили цветы и поехали — Надежда Васильевна из бухгалтерии, Инна Николаевна из отдела селекции, Ника и я. Дорога была долгой, серой и какой-то нереальной. Дождь размазывал пейзаж за окном, и мне казалось, что едем мы кругами. Дорога петляла, мы несколько раз путали повороты. На кладбище приехали с опозданием. Когда нашли нужный участок, отпевание уже закончилось. Гроб стоял закрытый. Саша с супругой поздоровались вполголоса, поблагодарили нас за то, что мы приехали. Кроме нас из коллег никого не было — только семья. Мы постояли над могилой. Земля была сырой и тяжёлой после дождя. Родственники один за другим сказали несколько слов. Все речи сводились к «Он очень много работал». Я стояла и чувствовала, как накатывает щемящая жалость.
— Отец всю жизнь посвятил работе, — рассказывал сын. — На морях не бывал, на лимузинах не катался, в ресторанах не едал…
Наверное, это должно было вызывать гордость за коллегу, желание брать пример, но у меня сжималось сердце. Всю жизнь работать и ничем себя не баловать. Зачем так жить? Вот так работаешь-работаешь, потом тебя кладут в яму, засыпают землей и всё. А на могиле напишут: «Он много работал».
— Автор более ста сорока научных трудов, — перечисляла Инна Николаевна, — четырёх монографий, десяти методических пособий…
Мне захотелось зажать уши руками и убежать. Какое значение имеют эти бумажки, когда речь о человеке! Вы же дружили, расскажите что-то личное!
Но все говорили о нём как о функции.
Когда слово дали мне, я вспомнила его шутки, от которых было тепло на душе, рассказала про наши поездки на плантации сосны, которые Осокин сажал лет шестьдесят назад. Сказала, что такое живое наследие — лучшее, что может оставить человек… Родные кивали, украдкой вытирая глаза.
Потом мы бросили по горсти земли. Всё было очень тихо, буднично и грустно. Я смотрела на закрытый гроб и пыталась представить Осокина — того, который три дня назад весело говорил «Ну, всё, я побежал». Не получалось.
Мы постояли ещё немного, попрощались с семьёй, передали конвертик от коллег и пошли обратно к машине. Дождь всё так же тихо моросил.

***

Всю обратную дорогу я думала, какой это абсурд: человек прожил почти век, а его жизнь измеряют несчастными бумажками. «Автор более 140 научных трудов»!..
Наверное, думала я, на моих похоронах скажут, что я была — так себе учёный. Институт ничего особо не потерял. И индекс Хирша у меня всего пять. Учёный секретарь скажет, что после моей кончины средний уровень научных публикаций института даже немного подрос! Коллеги покивают: работала мало, так и норовила на моря да в рестораны. Ей бы только хиханьки да хаханьки. Весь коллектив тянула назад. Помер Максим, да и хрен с ним...
Обратный путь в этих раздумьях у меня не отложился вовсе.

***

Когда мы вернулись в институт, Римма Петровна встретила нас в коридоре всё с тем же озабоченным лицом.
— Ну как? — спросила она.
— Похоронили, — устало ответила я. — Тихо, по-семейному. Только свои, дети и внуки…
Римма Петровна помолчала, а потом неожиданно спросила:
— А в гробу-то его видели?
Мы с Никой переглянулись.
— Нет, — сказала я. — Гроб был уже закрыт. Мы чуть опоздали, плутали по дороге.
Римма Петровна кивнула, как будто этого она и ожидала.
— Я тут подумала… А, может, это шутка? — сказала она, как будто разговаривая сама с собой. — Или я что-то перепутала. Я сына-то его не знаю, ни номера телефона, ни по голосу, мы никогда не пересекались, вы тоже. Может, там номером ошиблись. Вы фамилию уточнили?
Мы с Никой потрясённо молчали. У нас и мысли такой не было, но от спокойного, почти деловитого тона Риммы Петровны внутри что-то переворачивалось.
— Нет, но… Мы говорили про плантации, про научные труды, нас никто не поправил.
— А вдруг это мошенники? — предположила она. — Думали, мы деньги соберём и переводом отправим, а вы лично поехали…
— Римма Петровна, — осторожно спросила Ника, — вы серьёзно?
— А что? — она пожала плечами. — Чего не бывает. Мало ли. Узнали, что едете, разыграли спектакль. Может, кладбищенские в доле.
— Римма Петровна… — начала я и замолчала. Не находила слов. Это казалось полной дичью. Но в лице Риммы Петровны была только привычная озабоченность.
— Там денег-то было — тысяч двадцать. Не та сумма, ради которой стоит разыгрывать такой спектакль, — разумно сказала Ника.
— Ну не скажи… — Римма Петровна со знающим видом покачала головой. — Двадцать тысяч там, двадцать тысяч сям…
Она смотрела на нас с победным видом, словно понимая, что контраргументов не дождётся. Мы молчали.
— Ладно, — сказала она наконец. — Если что, разберёмся. Вечно с ним какая-то ерунда.
И ушла.
Мы с Никой ещё долго стояли в ступоре. Потом ржали — почти истерически, представляя, как заходим в институт, а Осокин живой и здоровый. «А может это шутка?» Да уж. Шутка века.
Но смех кончился. Я подошла к своему столу и села. Перед глазами всё плыло, то ли от стресса, то ли от недосыпа. Ощущение нереальности накатывало всё сильнее. Я сидела и пыталась вспомнить, как выглядел закрытый гроб. Не получалось.

***

Прошло несколько дней.
Я сидела за компьютером и пыталась работать.
Дверь открылась. Вошёл Осокин.
С палочкой, в своей старой серой куртке, как всегда. Живой.
— Здравствуйте, девочки, — сказал он бодро. — Викочка, вы не видели Римму Петровну? Я принёс рецензию, я ей обещал.
Ника выронила папку. Я замерла, не в силах пошевелиться.
Осокин посмотрел на нас с лёгким удивлением:
— Всё нормально? Вы какие-то бледные. Заняты? Да я не буду отвлекать, я просто Римму Петровну найти не смог, думал, вдруг она у вас.
Он развернулся и медленно, шаркая, вышел из комнаты. Дверь закрылась.
— Ты тоже его видела? — спросила я у Ники. Она молча кивнула.
Дверь снова открылась, заглянул Кравцов:
— А Осокин не умер разве? Я его сейчас в коридоре встретил. Вы говорили, умер.
— Нам Римма Петровна так сказала, ей его сын сказал… По крайней мере кто-то, представившийся его сыном.
— Наверное, перепутали что-то, — сказал Кравцов буднично. — Бывает.
Из коридора донёсся голос учёного секретаря:
— Алексей Анатольевич! Кого я вижу?! Долго жить будете! А мы вас в отчёте уже в чёрную рамку обвели. Надо будет штрихом замазать.
— Ничего, — голос Осокина звучал буднично, будто речь шла о мелкой опечатке: — Бывает.

***

Я резко села на кровати.
Сердце колотилось.
Четыре утра. Будильник ещё не звонил.
Я сидела, тяжело дыша, и пыталась понять: что из этого было на самом деле? Похороны? Разговор с Риммой Петровной? Осокин, который пришёл с рецензией?
Всё казалось одинаково реальным.
Я поняла, что не удивлюсь, если увижу его завтра утром на ступеньках института. Как и если не увижу. Как и если завтра выяснится, что никакого Осокина в институте никогда не было и всё это — один длинный очень убедительный сон.

***

Утром от тягостных мыслей меня отвлекла срочная новость: нам предстояло выступить в ФАО — Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН. Они созывали Межправительственную рабочую группу по лесным генетическим ресурсам. Наш институт туда включили как профильную организацию по лесной генетике. Для участия по принципу владения английским выбрали меня и Инну Фёдоровну — нашу старшую научную сотрудницу. Она английский немного помнила со школы, а я обещала помогать и переводить непонятное.
Мероприятие проходило по видеосвязи.
Предварительно кураторы из Рослесхоза устроили установочное совещание, где нам основательно промывали мозги. Рассказывали, как отвечать, если вдруг будут «провокации» — то есть кто-то что-то спросит не по регламенту. Если коротко: уходить от ответа, не меняться в лице, улыбаться и махать. Просить модератора сессии вернуться к повестке дня.
Главный тезис вбивали особенно тщательно:
— Запомните: по-английски мы НЕ ГОВОРИМ!
Особой интонацией. Со значением.
Английский считался языком врагов.
Мы, отобранные по принципу владения английским, тоже были немного врагами. Во всяком случае, относились к нам как к неблагонадёжным элементам, у которых неизвестно что на уме.
Поэтому нам несколько раз повторили, что по-английски говорить НЕЛЬЗЯ! Английский нужен только для того, чтобы понимать, что говорят другие. Слушать, конспектировать, доложить потом в Москву содержание встречи. Но говорить исключительно по-русски. Как поняла я: чтобы специальный благонадёжный переводчик от Рослесхоза сначала оценил, нет ли в наших словах крамолы, и только потом перевёл бы их так, как сочтёт нужным, если сочтёт нужным. Самим в разговор не вступать. Наше дело — улыбаться и кивать. Так поняла я. Инна Фёдоровна поняла по-своему: если возьмём слово, то говорить исключительно по-русски. Чтоб знали. Пусть учат. Мы великая страна и не должны подстраиваться под иностранцев.

***

С этими наставлениями нас отправили на дистанционное совещание.
Мы сидели вдвоём в кабинете, снаружи висела табличка «Не шуметь! Идёт видеоконференция!»
Наш микрофон был отключен, и я шёпотом переводила Инне Фёдоровне основные тезисы докладов. Она записывала.
Выступали представители со всего мира. Темнокожая женщина с Филиппин подключилась прямо из кухни, говорила о состоянии лесов в своей стране, что-то попутно нарезая, натирая, помешивая на сковородке. Иногда она отходила от камеры, и тогда было слышно только шипение масла и далёкий детский голос.
Элегантные мужчины из Мексики сидели в тёмных кожаных креслах и говорили медленно, с расстановкой, взвешивая каждое слово.
Лесничий из Скандинавии подключился прямо из леса — за спиной у него шумели сосны.
Индиец в белоснежной рубашке сидел на фоне огромного окна, за которым пылал закат над океаном, и говорил так тихо, что пришлось прибавлять звук.
Африканский спикер, напротив, говорил громко и быстро, размахивая руками, на фоне лаяли собаки. К нему постоянно подходили коллеги и перебивали.
Были и те, кто подключался из правительственных кабинетов с флагами, и те, кто сидел в простых комнатах с облупившимися стенами, как у нас.
С экрана сыпались акценты со всего мира. К такому жизнь меня не готовила. Половину приходилось угадывать по контексту.
Спикер из Ганы жизнерадостно и очень бойко докладывал о вкладе коренных народов и местных общин в управление лесами:
— I am a son of a cuckoo farmer. My father was a cuckoo farmer. My father’s father was a cuckoo farmer. I couldn’t choose anything but cuckoo farming…
Мать честная! — думала я. — Каких только занятий на свете нет!
И переводила Инне Фёдоровне:
— Он сын фермера, который разводит кукушек. Его отец и дед тоже разводили кукушек. И он тоже. Другого пути у него не было.
Инна Фёдоровна спокойно кивала и записывала. Она давно работала в НИИЫ и привыкла ничему не удивляться.
Спикер продолжал:
— Cuckoo farming gives Ghana’s economy about 1.2 billion dollars annually…
— Ничёсе! — охала я. — Разведение кукушек приносит Гане больше миллиарда долларов в год!
Это я переводила уже с некоторым сомнением, Инна Фёдоровна записывала всё без единого вопроса.
Вопросы были у меня.
— Это они на что, на мясо их? Как курятину? Или у них яйца ценятся? Перепелиные знаю, про кукушечьи в первый раз слышу, может, деликатес?
— Оля, не отвлекайся, — просила Инна Фёдоровна.
— We have the cuckoo forest programme… — продолжал спикер.
— Cuckoo forest… Кукушечьи леса… — продолжала не верить я. — Куда им столько кукушек?
— Оля, не отвлекайся!
— И главное, они же даже гнёзд не вьют, в чужие подкидывают! Как потом яйца собирать, все гнёзда в лесу прочёсывать? Или фермерство в том и состоит, чтоб наделать им искусственных гнёзд и заманивать туда?
— Оля, ты не думай, а переводи, — мудро напоминала Инна Фёдоровна.
— The Ghana Cuckoo Board has worked hard to sustain the cuckoo industry…
Тут у меня лопнуло терпение
— Ты ври-ври, да не завирайся! Совет по кукушкам Ганы у них есть! А кукушечей палаты в Парламенте у вас нет? — и полезла в интернет искать, что за спикер и что он несёт, благо в повестке дня были записаны все фамилии.
Всё оказалось просто. Спикер был представителем «The Ghana Cocoa Board» — Совета по какао. Просто слово какао — «cocoa» — он произносил не «коу-коу», а «ку-ку», как кукушка — «cuckoo». Очевидно, ранее речь шла о «cocoa farming» и «cocoa forest programme», докладчик всё это время говорил про выращивание какао-бобов.
Инна Фёдоровна невозмутимо выслушала, добавила в блокнот пометку «кукушки = какао» и продолжила конспектировать как ни в чём не бывало.
Другой докладчик, представитель Финляндии, долго и убеждённо рассказывал про что-то, звучащее как «angels» — ангелов.
«Angels opposed the new law», «we can't rely on angels to do the work», «public bodies and angels have objected», «what would angels say?»
Я переводила, удивляясь про себя, какую ахинею он несёт: «Против закона выступили ангелы», «мы не можем ждать, что ангелы всё за нас сделают», «возмутились общественные организации и ангелы», «что скажут ангелы?»
Всё это докладчик произносил с таким серьёзным лицом, что я начинала сомневаться в собственной адекватности.
Инна Фёдоровна невозмутимо конспектировала. Она была гораздо более опытным сотрудником.
Загадка разрешилась, когда на очередном слайде мелькнуло «NGOs» — non-governmental organizations, неправительственные организации. Просто ударение он ставил не на последний слог, а на первый, так, что получались почти ангелы.
Инна Фёдоровна так же без удивления выслушала мои объяснения сквозь смех и невозмутимо пометила, что ангелами докладчик считает неправительственные организации.

***

Совещание перевалило за половину, когда в институте внезапно вырубили свет. Вместе со светом умер и интернет.
Позвонили в несколько служб. Выяснилось, что дерево упало на провода. Одно из тех, неубранных, которые мы помечали краской, отводя в рубку, а рубку потом так и не провели. Сэкономили. Как тогда, с дроном
Было ясно, что в ближайшие часы свет не вернётся.
Инна Фёдоровна предложила поехать к ней домой и успеть на концовку совещания. Это показалось разумным, и мы рванули.
 Жила она недалеко, однако примчались мы уже к самому концу заседания. Подключились. Дослушали.
После всех докладов участники начали один за другим виртуально поднимать руки. Задавали вопросы, высказывались, благодарили организаторов.
Инна Фёдоровна забеспокоилась:
— Надо тоже что-то сказать. Мы не можем просто отключиться. Нас выдвинули представителями от страны, нельзя же отмолчаться!
Мне казалось, что именно так и надо сделать — посидеть тихо и отключиться. Но Инна Фёдоровна была старше, решать было ей.
— Нам ведь сказали ничего не говорить по-английски, — напомнила я.
— Я и не собираюсь, — с достоинством ответила она. — Я буду по-русски.
И нажала кнопку «поднять руку».
Ей дали слово.
Инна Фёдоровна спокойно и обстоятельно, очень волнуясь, рассказала про наш институт: кто мы, чем занимаемся, какие сорта выводим, какие есть патенты. Говорила долго, стараясь произвести хорошее впечатление. По-русски. В конце поблагодарила докладчиков, пожелала всем плодотворной работы и отключилась.
Я видела, как она волнуется. Причин, как мне казалось, не было, ничего крамольного она не сказала. Может, и не стоило брать слово, но сама речь была вполне нейтральной, не придраться.
— Ну как? — с тревогой спросила Инна Фёдоровна.
Не успела я ответить, как у неё зазвонил телефон.
Я попыталась шуткой разрядить обстановку:
— Ха-ха, Инна Фёдоровна, это вас из Рослесхоза…
Она взглянула на входящий номер и побледнела:
— Это из Рослесхоза.
Звонили из Управления международного сотрудничества.
Даже на расстоянии было слышно, как они орут в трубку:
— Вы что себе позволяете?!
Кто разрешил?!
Да как вы смеете?!
Любое слово на международную аудиторию должно согласовываться в Министерстве иностранных дел!
Вы хоть понимаете, какие могут быть последствия?!
Вы там что, с ума посходили?!
Инна Фёдоровна робко оправдывалась.
Я сидела рядом и жалела её. Ничего спорного Инна Фёдоровна не сказала. Просто, мол, есть такой институт, и он занимается селекцией. Всё. Обычная визитка.
Но трубку она положила с абсолютно побитым видом.
— Инна Фёдоровна… — начала я.
— Не надо, — тихо сказала она. — Вы были правы, не надо было брать слово...

***

Когда мы вернулись в институт, свет уже дали.
Институт гудел, как улей после удара палкой.
К нам кинулись со всех сторон:
— Что там у вас случилось?! Из Москвы звонили, всех на уши подняли! Внеочередное совещание через полчаса!
Оказалось, из Рослесхоза успели позвонить буквально каждому.
Людей вытаскивали с дач, из отпусков, с больничных. Атмосфера стояла апокалиптическая — как будто Инна Фёдоровна на весь мир объявила что-то вроде выхода России из ООН.
На совещании решали, «что теперь с нами делать».
Предлагали разные меры: от выговора до запрета впредь вообще участвовать в любых международных мероприятиях. Остановились на выговоре.
— Ничего, — думала я. — Напишу потом «прошу снять с нас выговор», и его снимут. Не впервой.
Но Инна Фёдоровна сидела тихо и смотрела в одну точку. Она была человеком ответственным и тяжело переживала осуждение.
Впрочем, и про выговор, как и следовало ожидать, благополучно забыли. А вот история осталась притчей во языцех.
В институте Инну Фёдоровну с тех пор иначе как «звезда ООН» не называли.

***

На следующий день нас собрали в актовом зале обсуждать научные темы на будущий год.
Предложения звучали самые разнообразные.
Мусин предложил исследовать дуб пробковый. План исследования включал поездки по южным винодельческим районам, винзаводам, встречи с производителями, оценку спроса на пробку и дегустации. Много дегустаций. Для установления влияния качества пробок на вкус вин.
— А нельзя ли без дегустаций? — засомневалось начальство.
— Нельзя, — твёрдо сказал Мусин. — Методика требует.
Ему не смогли отказать.
Виктор Андреевич предложил тему по внедрению в лесной фонд интродуцированных сосен.
Его жёстко осадили:
— Вам что, наших отечественных пород не хватает?! Вы хотите заменить родные сосны на иностранщину?! Может, вы ещё и Родину не любите?!
Виктор Андреевич растерянно молчал. Отчего-то он не был готов обсуждать сосны с идеологической стороны. Тему сняли как непатриотичную.
Затем выступил Кравцов. Он бодро зачитал название:
— «Испытание инновационных материалов питательной среды для выращивания контейнерных саженцев».
Все притихли. Звучало многообещающе. Кравцов продолжил:
— В качестве компонентов предлагается использовать местные растительные остатки: шелуху подсолнечника, солому, опилки, кору, зелёный компост из измельчённых веток, обрезки сада, а также твёрдый биоматериал городских сточных вод.
В зале повисла пауза.
— То есть… — осторожно уточнила Ника, — из говна и палок?
— По сути да, — легко согласился Кравцов. — Прогрессивные экотехнологии!
Зал оживился. Темы буквально из говна и палок у нас ещё не было.
Я представила, что нам предстоит ходить по приусадебным участкам, просить ветки, обрезки сада и твёрдый биоматериал выгребных ям. Звучало не очень прогрессивно.
— Да уж, суверенитет идёт на пользу российской науке… — непатриотично вздохнул Виктор Андреевич.
Его можно было понять. До того, как забраковать его тему с интродуцентами, начальство так же отказало в закупке секвенаторов геномов ввиду их дороговизны (по двенадцать миллионов за прибор!), и теперь искало такие направления прикладных исследований, чтоб незатратно. Пусть зарубежная наука тратится. Мы будем изучать говно и палки!
Потом вышла Римма Петровна. Она предложила обследовать овраги и балки с целью проектирования их облесения.
— Мне нужен Букреев в исполнители, — сходу заявила она. — В прошлый раз я в овраге нашла труп. Теперь боюсь туда лезть!
Мишу ей, видимо, было не жалко.
Затем слово взял Князев и, кажется, экспромтом предложил изучать генетические особенности деревьев, выросших вблизи мест захоронений.
В зале зашушукались.
— А в чём, собственно, идея? — осторожно спросил кто-то.
Князев пожал плечами:
— Ну… мало ли. Может, у них какая-то особая устойчивость. Или, наоборот, угнетённость. Надо же проверить.
Тему записали как перспективную.
Отдел селекции предложил «Сравнительный анализ приживаемости саженцев, посаженных на растущую и на убывающую луну».
Эта идея вызвала ожесточённые споры, сотрудники несколько минут препирались, можно ли считать фазы луны полноценным экологическим фактором. Одни говорили, что «народная мудрость столетиями проверялась», другие называли это чистой астрологией и предлагали сразу уж гороскопы саженцам составлять.
Тему отправили на доработку.
Потом кто-то из молодых робко предложил тему по генетическому разнообразию сосны обыкновенной. Начальство вежливо выслушало и тоже отправило на доработку — слишком скучно, нет инновационной составляющей.
Под конец заседания поднялся Кощеев:
— Я вот что скажу: пока некоторые мечтают завезти к нам всякую иностранщину, — он покосился на Виктора Андреевича, — я предлагаю подумать об обеспечении суверенитета нашей страны! Предлагаю тему: «Интродукция интродуцентов как угроза генетической безопасности российских лесов»!
Он произнёс это с таким пафосом, будто тем самым защитил Родину от нашествия.
Все зашептались. Возразить по существу никто не решался.
— Ну, что это такое, Аркадий Николаевич! — не выдержал Виктор Андреевич. — Во-первых, «интродукция интродуцентов» — это масло масляное. Во-вторых, чем вам лесные породы провинились? Есть прекрасные интродуцированные сосны — мощные, красивые, неприхотливые, почти ничем не болеют, древесина ценная, некоторые даже низовые пожары переносят. Почему бы их не сажать наряду с нашей обыкновенной? Чем они кому угрожают, что за конспирология?!
Кощеев только презрительно хмыкнул. Он уже записал Виктора Андреевич во враги народа и вступать с ним в диалог не собирался.
За него ответил Мусин. Он только что обеспечил себе турне по винзаводам на ближайшие три года и пребывал в очень боевом настроении.
— Как это: почему не сажать?! — вспыхнул он. — Они нам вечно гадят! Не дают стране нормально развиваться! Америкосы проклятые! А вы их соснам нашу землю предлагаете отдать?!
В зале загудели. Кто-то поддержал Мусина, кто-то пытался отстоять идеологическую нейтральность сосен. Но Кощеев уже чувствовал себя победителем.
После короткой перепалки решили учесть замечание Виктора Андреевича про масло масляное и вместо «интродуцентов» поставили «экзотов». Тему «Интродукция экзотов как угроза генетической безопасности российских лесов» одобрили.
Мусин торжествовал. Кощеев сидел с таким видом, будто лично укрепил западную границу страны.
Итого на будущий год институт планировал изучать вино, говно, палки, овраги и угрозу национальной безопасности.
Все были довольны.

***

Мы шагали по лесу с Мишей и Светой и высматривали деревья с белой полосой. Командировка не задалась с самого начала. Обычно мы обследовали объекты лесного семеноводства в сопровождении кого-то из местных: лесничего, лесника или мастера леса. Задача состояла в том, чтобы найти нужные объекты. Обычно это были или семенные плантации, или плюсовые деревья — особенно толстые и высокие экземпляры, помеченные по всей окружности ствола широким поясом из белой краски. Местные лесники, как правило, объекты знали как свои пять пальцев, плюсовые деревья были у них наперечёт, и они вели нас по прямой от одного к другому. Но в этом лесничестве нас встретили неласково. Два мужика в камуфляже устало ковыряли транзистор. Хмуро спросили, кто мы и что собираемся обследовать, посмотрели на письмо из Рослесхоза с просьбой согласовать работу и оказать содействие и кивнули за окно:
— Ну, обследуйте, раз надо. Лес там.
Мы попытались было попросить сопровождающего, но нас огорошили тем, что с нами никто пойти не может, все заняты, а если б кто и смог, толку от этого было бы мало, так как лес они не знают.
— Как не знаете? Кто-то же выделял эти деревья.
— Старый лесник. Он давно на пенсии. Лет пятнадцать. Вы его не найдёте, к сыну в Москву уехал. Был ещё мастер леса, последний, кто знал лес, он в ковид умер.
Мы стояли, не понимая, что делать. В этом лесничестве плюсовых деревьев по списку было аж пятьдесят штук, но мы знали только их количество, ни координат, ни других придержек не было. Работники явно не горели желанием лазить с нами по буеракам. В конце концов это было надо нам. Они сидели хмуро, всем своим видом показывая: флаг в руки! Вам же надо. Ищите. Вон лес.
— Может, у вас есть координаты этих деревьев?
— Навигаторы тут не ловят, — ответил лесничий. — Магнитная аномалия.
— А кто-нибудь может хотя бы примерно сказать, какой квартал, выдел?..
— Я вообще впервые слышу, что у нас есть столько плюсовых деревьев.
Мы переминались в дверях, сжимая в руках бесполезные блокноты. Прочёсывать лес наугад было нереально.
— Может, что-то из документов найти можно? Журналы учёта, паспорта объектов семеноводства? Схемы привязки какие-то? Карты?
— Паспорта были в архиве.
По виду лесничего не было похоже, что сейчас он их найдёт. Пауза затянулась.
— И? — подсказала я.
— Архив сгорел пять лет назад.

***

Так мы и пошли в лес втроём: я, Света и Миша. Прочёсывали его, разойдясь друг от друга на расстояние крика. Брели наугад. На всякий случай все особо толстые деревья фотографировали.
— Здесь ничего! — кричал Миша, дойдя со своей стороны до опушки.
— У меня тоже ничего! — откликалась Света.
— У меня поваленное очень толстое. Могло быть плюсовым. Только кора уже облетела, белой краски не видно…
Фотографировали всё, что было под вопросом.
Пару раз даже нашли живые плюсовые деревья. Белую полосу было видно издалека. Замерили высоту, диаметр, параметры кроны. Но день близился к вечеру, а из пятидесяти деревьев всё ещё оставалось сорок семь.
Мы почти смирились, что найдём от силы пять-шесть деревьев за день, когда из-за кустов вышел старичок в камуфляже. Он посмотрел на нас, на наши блокноты и спросил:
— Вы чего здесь?
— Мы из института лесной генетики, Воронеж. Плюсовые деревья ищем, замерить надо.
— Это чего-сь такое?
— Это такие красивые, высокие, толстые, с белой полосой.
— А-а, — он почесал в затылке. — Петровичу на баню такие, помнится, в прошлом году брали.
— А новые не выделяли? — спросила Света. — На замену выбывшим?
— А чего их заменять, они ещё целы. У Петровича в бане, полосы где-то ещё есть. Можете замерить, если надо.
Миша тихо выругался.
— Вы потуда не ходите, айдате посюда, — загадочно сказал старичок. — Леса у нас глухие. Медведи ходят. В прошлом месяце одного мужика задрали. Это вам не Воронеж. Урал.
Мы испуганно таращились на него.
— И клещи… — он показал штанину. На ткани сидело сразу штук двадцать клещей. Он чиркнул зажигалкой и провёл пламенем по штанине. Клещи затрещали и опали чёрными крупинками.
Мы синхронно посмотрели на свои штаны.
На Свете уже сидело штук восемь. На Мише — с десяток. На себе я тоже насчитала семь.
— Прививки-то есть от энцефалита? — спросил старичок.
Отчего-то я не могла вспомнить, есть или нет. Если нас послали в энцефалитный регион, то должны были привить. Но я не помнила, как прививалась. Прививалась или нет? Как мы вообще тут оказались, почему Урал? Мы же пишем отчёт по Европейской части России, Урал туда не входит…
…и проснулась.
Сердце колотилось.
За окном было темно.

***

— Что это вообще за «НИИЫ»?! — директриса швырнула визитку на стол, будто это была дохлая мышь. — Кто придумал такую аббревиатуру — НИИЫ?! Язык сломаешь!
Кощеев стоял с видом человека, которого поливают из шланга.
— Это опечатка в учредительных документах.
— Почему у вас всё так?! Ну, допустили опечатку, их косяк! Пусть переделывают!
— Мы узнавали, — вздохнул Кощеев. — Слишком сложно. Чтобы исправить одну букву, нужно провести полную реорганизацию юридического лица. Старый институт официально прекращает существование, а вместо него появляется новый. Новый устав, новая печать, новые бланки, уведомления в налоговую, пенсионный фонд, Росстат, банк, всем кредиторам, всем поставщикам, все контракты становятся недействительными… Менять вывеску, визитки, прайс-листы, сайт...
— И что? Займитесь!
— У нас юриста нет, — продолжал Кощеев, — вы его уволили в первый же день. Это надо разбираться в теме реорганизации, ликвидации юридических лиц. Пока юрист был, он рассказывал, что это не один месяц работы. Инвентаризацию провести, по всем отделам пройти, собрать рулетки, лейки, грабли, микроскопы, чтобы потом выдать обратно. Бумаги «выдал/принял». Все будут психовать, что-то найти не смогут, а это объяснительные, акты, выговоры, взыскания. Потом всё это обратно выдавать — а они уже откажутся брать, скажут, в гробу я видал вашу материальную ответственность, записывайте на себя…
— Ну и запишете на себя, — рявкнула директриса. — Совсем распустились! Что значит «найти не смогут»?! Утеряно? Украдено?! Завтра же начинайте инвентаризацию! Всё прошерстить. Юристом сына своего к нам возьму. Мальчику надо набираться опыта. А делать всё будете вы! — она ткнула пальцем в сникшего Кощеева. — Если придётся расформировывать организацию, значит, расформируем. Мне визитки новые в любом случае делать. Эти уродские. Я не буду представляться директором «НИИЫ»! Меня на смех поднимут!
Кощеев опускал голову всё ниже и ниже, под конец мне казалось, что он сейчас забьётся под стол. Директриса же, наоборот, вошла во вкус. Она прошлась по кабинету, явно довольная собой.
— И вообще, раз уж будем делать инвентаризацию, заодно и проверим, кто у нас чем занимается. С сегодняшнего дня пусть каждый сотрудник заполняет график учёта рабочего времени. По минутам. Что делал, сколько времени потратил.
Кощеев моргнул.
— По минутам?..
— По минутам! — отрезала она. — Пришёл, ушёл, когда чай пил, когда отчёт писал. Подозреваю, что вы тут все совершенно не загружены. Заодно и оптимизируем штат!

***

Уже к обеду институт погрузился в новый вид коллективного безумия.
Люди заполняли графики учёта рабочего времени.
Слышалось бормотание:
— 14:50–14:53 — точил карандаш. 14:53–14:57 — искал подходящий карандаш, потому что предыдущий сломался в процессе точения…
 — 15:00–15:17 — искал чистый лист бумаги.
Ребята делились записями и подсматривали друг у друга.
— 15:55–16:15 — наблюдал за ростом осины (фенологическое обследование).
— 16:17–16:27 — искал, куда делся ластик.
— 16:27–16:47 — пытался напечатать заявление на ремонт принтера. Принтер не печатал.
— 16:00–17:00 — заполнял график учёта рабочего времени, — зачитал вслух Миша. — Солидно?
— Солидно. График — вещь серьёзная, его надо заполнять не спеша и вдумчиво. Можно два часа на это отвести.
Взрослые люди с кандидатскими степенями сидели и с предельной серьёзностью описывали, как они искали ластик.
Никто не удивлялся. Это было по-нашему.

***

Через пару дней Кощеев пришёл к Милене Ивановне с проектом приказа об инвентаризации. Нужно было утвердить состав комиссии, назначить председателя, прописать сроки, формы актов.
Она посмотрела на бумагу так, будто ей подсунули что-то крайне странное.
— Это ещё зачем?
— Приказ на инвентаризацию. Чтобы…
— Вы сдурели? Какая инвентаризация?! У нас сборник конференции до сих пор не готов, а вы инвентаризацию затеяли?! Вам заняться больше нечем?! Идите работайте, не занимайтесь ерундой!
Так в очередной раз был закрыт вопрос исправления опечатки в нашем названии. Про реорганизацию никто больше не заикался. Не вспомнили и про графики учёта рабочего времени по минутам.
Мы так и остались НИИЫ леснетики.
Как, впрочем, и во все предыдущие попытки все предыдущие годы.

***

Наверное, даже хорошо, что инвентаризацию тогда так и не провели.
Потому что через два дня в лесопарк принесли дрон.
Местные гуляли с собакой и нашли. Сказали, что лежал под кедром, припорошенный снегом.
— Ваш? Лесопарк-то ваш, вот и подумали…
Дрон был большой, солидный, со слегка поцарапанным корпусом. Выглядел дорого.
Мы рассматривали находку.
— Не наш, — уверенно сказала Валерия Федотовна. — Мы себе такой никогда бы не смогли позволить. Он же, наверное, миллион стоит, не меньше.
— Может, соседнее лесничество потеряло, — предположила Света.
— Или военные, — нервно вставил Лёша.
— Не, военные дроны не такие, — уверенно сказал Паша. — Это обычный лесной. Для авиаобследований. Военные потяжелее и матовые, без яркого пластика. И у них крепления под полезную нагрузку снизу.
— Ну, в любом случае, раз на нашей территории, значит, нам разбираться, — сказала Валерия Федотовна местным. — Спасибо! Разберёмся. Найдём хозяев. Коллег обзвоним.
Местные ушли, а мы ещё долго рассматривали находку.
— Надо проверить, рабочий ли, — уже совсем деловито предложил Паша. — Вроде, не старый. Современный.
— А если военный? — всё-таки не унимался Лёха. — Он может вообще со взрывчаткой быть. Надо сапёров вызвать.
— Был бы со взрывчаткой, уже давно бы сдетонировал, — ответил Паша. Местные вон его сколько волокли. Уже бы разминировали собой.
Он знал про опасные находки больше других. Паша любил прочесывать овраги лесопарка с металлоискателем. Мечтал найти что-нибудь стоящее: старинную монету, пряжку, какой-нибудь раритет. Иногда находил гильзы и ржавые банки, а пару раз — гранаты времён Великой Отечественной. Узнавал их по очертаниям, вызывал МЧС. Каждый раз приезжали сапёры, оцепляли участок, оформляли кучу бумаг — жутко хлопотно. В этот раз Паша как самый опытный по части опасных находок оценил находку и решил никого не вызывать.
— Раз на нашей территории — значит, наш, — постановил он. — Пользоваться будем.
О внештатной ситуации доложили Милене Ивановне. Она решила так же, как Паша:
— Раз на нашей территории — ставьте на баланс.
Дрон забрали в бухгалтерию — надо было составить акт, произвести оценку и присвоить новому имуществу инвентарный номер. А через полчаса главбух вернулся красный и злой.
— Какого чёрта? Он уже стоит у нас на балансе! И инвентарный номер есть. На корпусе маркером написан, и по бумагам всё проведено ещё в начале лета!
Поднялся переполох.
— Как он может уже стоять?! Мы его только сегодня нашли! — возмущалась Валерия Федотовна. — Мы вам, можно сказать, подарок принесли!
— Какой ещё подарок, вы за него отвечаете! Вы — материально ответственное лицо!
— Как я могу быть материально ответственной, я его впервые вижу! Это у вас в документах чёрт ногу сломит, а у меня всё записано!
Все возмущались громко и искренне.
Я рассматривала слегка поцарапанный корпус, и на меня вновь накатило странное ощущение. Как будто что-то похожее уже случалось. Когда-то. В какие-то другие годы.
Но чем дольше я пыталась ухватиться за это воспоминание, тем быстрее оно таяло.
Может, и показалось.
Бывает.
Я давно не была в отпуске, а в последнее время совсем плохо сплю.

***

Ночью мне снова снилась командировка на Урал.
Мы брели по тайге, снова Миша, Света и я, на этот раз я даже точно знала, где мы. Ильинское лесничество, Пермский край. Мы опять искали объекты лесного семеноводства.
Лесничий из этого сна, Александр Николаевич, сопровождать нас не отказывался и даже лес свой знал неплохо, но сразу огорошил тем, что никаких лесосеменных плантаций и постоянных лесосеменных участков в указанных нами кварталах не помнит.
Мало ли. Людской памяти я давно не доверяла. Документ, по которому нам надо было обследовать объекты, был надёжнее и указывал именно на эти кварталы. Мы поехали. Добрались до границы леса, оставили машину и долго брели сквозь чащу, выискивая нужные участки.
Лесничий вёл нас по своим картам, приговаривая: «Сейчас-сейчас. Ещё десять минут пути максимум».
Время тянулось невозможно долго, казалось, что мы идём часами, но, скорее всего, «плыло» моё ощущение времени. Я просыпалась урывками, поворачивалась на другой бок и снова видела спину Александра Николаевича, который приговаривал: «Минут восемь пути осталось», хотя я была уверена, что прошёл не один час. Возможно, это был уже следующий объект.
Объекты тоже были в высшей степени странные. Вместо ожидаемых образцовых участков леса, здоровых, рослых, устойчивых ко всему, с которых обычно собирают особо ценные семена, мы находили кривые и тонкие стволы, явно загущенный и запущенный участок леса.
— Не похоже на ПЛСУ, — говорил Миша. — Точно ли мы в нужном месте?
— Точно, — отвечал лесничий, сверяясь по картам. — А вон даже квартальный столб, смотрите сами.
Мы смотрели. Номер квартала сходился. Карта указывала, что мы в нужном месте. Но участок леса не нравился никому. Плюясь и чертыхаясь, мы описывали, что есть, брали модельные деревья, замеряли высоты и диаметры, фотографировали и шли дальше.
Снова нескончаемый переход от одного объекта к другому. Заросли, кочки, мы утопали во мху по колено, перепрыгивали через поваленные деревья, перебирались по брёвнам через овраги и окликали Александра Николаевича:
— Долго ещё?
— Метров триста, — отвечал он, не оглядываясь, хотя изначально говорил «пятьсот», а переход длился уже часа два, не меньше.
Новый участок оказывался ещё хуже старого. Бурелом, отдельные уцелевшие деревья, поеденные короедами стволы. На половине выдела — вырубка и пеньки.
— Быть не может, что это наш объект.
— Я тоже не думаю, что здесь какой-то объект, — Александр Николаевич оглядывался, привязываясь на местности. — А вон лесосечный столбик, посмотрите!
На столбике значился нужный квартал и выдел и стояло «ВСР 0,5» — выборочная санитарная рубка на площади в полгектара.
С цифрами было не поспорить. Мы описывали объект, как есть, указывали, что в части выдела проведена рубка, фотографировали столбик и шли дальше.
Вечерело, а нам оставался ещё десяток объектов. Мы хотели закончить сегодня. Если отложить оставшееся на завтра, придётся снова приезжать сюда, тратить бензин. Это лишний день в командировке, лишний день оплаты жилья... Нам хотелось сэкономить и ускорить процесс. Александр Николаевич тоже не горел желанием ходить с нами лишний день и хотел закончить сегодня, даже если бродить по лесу придётся до ночи.
К наступлению темноты мы с грехом пополам закончили обход, спрятали блокноты в рюкзаки и добрались до машины. Почти к полуночи вернулись в лесничество.
— А какой, вы говорите, возраст плантаций должен быть? — Александр Николаевич решил порыться в старых таксационных описаниях.
Я выложила ему на стол наши списки из тех. задания.
Он поизучал их, полистал свой талмуд и сказал:
— А-а-а. Так это мы не там ходили!
Мне показалось, что я сейчас его убью.
— Как «не там»?
— Это у вас данные из старого лесоустройства. Оно менялось. Сейчас у этих объектов другие номера кварталов.
 Хотелось биться головой о стену. Целый день работы псу под хвост!
Александр Николаевич увидел моё состояние и успокоил:
— У нас есть данные обследования нужных вам плантаций. Центр защиты леса обследовал как раз в этом году! Возьмите, что нужно, оттуда. Могу скинуть на флешку.
 — Нам же надо не только обмеры. Нам фотографии нужны…
— А там всё есть. И фотографии, и координаты.
Мы с ребятами переглянулись. Взять чужие данные? Это было не совсем корректно. Но мысли о дне, потраченном впустую, просто убивали.
— Давайте.

***

Я проснулась в ужасе, вскочила и выпила стакан воды. Приснится же такое! Как нас могли послать туда, где только что проводил обследование Центр защиты леса? И неужели же мы взяли бы материалы чужого обследования? А неужели же мы ходили бы, замеряя вырубку и занося её в блокноты, как лесосеменную плантацию?
Почему вообще этот сон повторяется снова и снова? Жуть какая-то. И откуда это слово в моей голове, «Ильинское»? Такое лесничество вообще существует?
Я взяла телефон, разблокировала и быстро вбила в поисковик: «Ильинское лесничество Пермский край». Оно существовало.
Отложила телефон и долго лежала, глядя в потолок.
Совпадение, решила я. Слово-то не редкое. С таким названием лесничества много где могут быть. В Ивановской области, вроде, было, Нина Ивановна ездила туда в прошлом году, мы вместе писали статью по итогам той поездки. Может, оттуда всплыло. Подсознание подкинуло.

***

Под утро я снова задремала. Мне снилось, что мы с ребятами разбираем материалы обследования. Снова мелькнуло Ильинское лесничество.
— Оля, ты смотрела, что нам скинули на флешке? — спросила Света.
— Ещё нет.
Я достала флешку, вставила её в компьютер, открыла папку «материалы обследования ЦЗЛ». В ней другая папка — «фотоматериалы».
Ребята смотрели через плечо. Я открыла первый же файл.
На фотке была зима. Густо усыпанные снегом ветви, припорошенный квартальный столбик, сугробы под елями…
— Ё-моё! И как мы этим отчитаемся? Наше обследование было в июле…
— Мало ли. Пермский край — это север, всё-таки. Тайга. Погода непредсказуема. Мог прийти циклон какой-нибудь, — рассудительно сказал Миша. — Чего не бывает…

***

Я снова проснулась и на этот раз решила больше не ложиться. Доходило шесть. Скоро всё равно вставать, а я не хотела досматривать этот сон. Он становился всё абсурднее и абсурднее. Кто когда проводил обследования зимой?! Откуда этот образ?
Откуда вообще взялся Пермский край?
На Урале мы были, но в Челябинской области. Почему тогда из раза в раз мне снится Пермь, ещё и в таких нелепых абсурдных кошмарах?
В Челябинской области было красиво. Ели, пихты, лиственницы, сосны, папоротники с мой рост, следы диких животных… Там мы тоже обследовали объекты лесного семеноводства. Они тоже находились, как правило, в очень труднодоступных местах, далеко от населённых пунктов. Это было похоже на впечатления из сна. Мы полазили там будь здоров. Берцы сносились до кости. Буквально. Я их выкинула в последний день, перед отъездом.
По организации там, конечно, тоже творилась дичь. Плантации находили через раз. Переезжали с места на место, жили то в домике лесника, то в заброшенной шишкосушилке, то есть в нежилых помещениях, мылись из чайника или в озере, когда до него добирались.
Жутко неорганизованно и непродуманно было всё. То с машиной не договорятся: лесничий поручает водителю нас возить следующие два дня, а водитель прямо при нас кричит, что пропади она пропадом эта работа, ему отгулы взять не дают, и уходит, хлопнув дверью. То нам надо ехать, а лесничий не приехал, а ключи от домика, где мы живём, у него, нам дубликат не дали, и оставить дом открытым тоже не можем. То созвонимся с лесником, который должен нас сопровождать по объектам, приедем, а его куда-то выдернул арендатор, сегодня его не будет, а мы уже приехали, сто километров в одну сторону, сто — в другую. Арендатор для него важнее, он деньги платит, а мы не платим, мы подождём…
Зам. директора, который нас в ту командировку отправлял, молодец, конечно, — слёзы умиления, аж большой палец болел всем показывать, какой он молодец, как всё продумал и со всеми договорился.
Но несмотря на усталость и местами злость, память об этих диких первобытных лесах осталась хорошая. Таких в нашей полосе не бывает. Невероятно красиво.
Почему же я постоянно вижу кошмары про Урал и просыпаюсь в холодном поту?
И почему Пермь?

***

Утром в институте огорошили: новая директриса велела внедрять в работу нейросети, что бы это ни значило.
— Либо вы идёте в ногу со временем, — сказала она на общем собрании, обводя зал презрительным взглядом, словно оценивала, сколько из присутствующих ещё способны хоть на что-то, — либо выбываете. Нейросети, искусственный интеллект, современные технологии — без этого сейчас никуда.
Вести просвещение поручили молодому компьютерщику Арсению. Зумеру, для которого всё это было — как дышать.

А контингент у нас был тот ещё.
Средний возраст сотрудников НИИЫ — семьдесят лет. Большинству за восемьдесят. Горстка молодёжи и огромная масса старших и ведущих научных сотрудников, которые к компьютеру относились, как к неведомой зверушке: ни включить, ни выключить, ни на экран посмотреть.
Поначалу я удивлялась. Меня могли попросить распечатать полупустую таблицу и отнести старшей научной сотруднице показать — уточнить что-то по колонкам. Таблица была ещё совершенно не готова, пара строк — и всё, и я спрашивала, обязательно ли печатать, можно же просто ткнуть в экран и спросить про колонку.
 — Нет, — объясняли коллеги. — Она на экран смотреть не будет. Вообще к компьютеру не подойдёт. Она их боится.
И таких было большинство.

Когда я устроилась в институт, компьютерщика у нас не было. Арсений пришёл намного позже.
А поначалу я помогала половине института справляться с техникой, и меня сразу сочли специалистом «по всяким таким проблемам». Я набирала текст, распечатывала, сканировала, сводила воедино отчёты, вела ведомости, подбивала сводные таблицы, оформляла, перегоняла из одного формата в другой — масса всего шла через меня. Половина сотрудников не работала с компьютером вообще, вторая половина — лучше бы не работала. Когда они пытались сделать на нём что-то сами, почти всегда заканчивалось тем, что меня звали на помощь.

Могли позвать исправить название вида в вордовском документе, буквально одно слово. Просто напечатать вместо одного слова другое. Я спрашивала, почему сотрудник не может сделать это сам, но меня просили «не упрямиться и помочь».
— Буквы на клавиатуре все подписаны, чего бы их не нажать?! — злилась я.
Меня спрашивали, что мне, трудно?
Когда в тот раз я все сделала и ушла, в конце дня тот же сотрудник позвал меня выключить компьютер.
— Я могу из розетки выдернуть, — честно признался он, — но на меня потом ругаются. Его как-то сложнее надо выключать.
Кто ему его включал — загадка.

В самом начале моей работы в НИИЫ меня настолько впечатлил Шишкин, что к другим потом вопросов было меньше. Шишкину было за восемьдесят, ему дали меня в помощь — внести данные замеров в компьютер, подбить сумму и вычислить средние.
Я набрала табличку в Excel — с автоматическим подсчётом суммы. Распечатала, принесла.
Он посмотрел недоверчиво:
— Как-то вы слишком быстро… Сейчас проверим.
Я ужаснулась: неужели он сейчас достанет калькулятор и будет пересчитывать то, что Excel уже посчитал?!
Но всё оказалось намного хуже.
Он извлек из-под стола счёты! Обычные старые деревянные счёты, на каких в старых советских магазинах считали сдачу. Шустро защёлкал костяшками, долго перебрасывал их туда-сюда, что-то прикидывал… Сошлось!

А пару дней спустя другие, более продвинутые сотрудники, позвали посмотреть, что с компьютером: «Excel сломался!»
— Курсор бежит куда-то, как одержимый! Чего только ни пробовали — ничего не помогает, невозможно печатать!
Прихожу: калькулятор лежит на пробеле…
На Шишкина с его счётами они смотрели снисходительно, поскольку считали все суммы, средние значения и всякие сложные произведения на калькуляторе. Потом, разумеется, вручную вбивали результаты в таблицу Excel, раз результат нужен «на компьютере». И всё бы ничего, но беда была в том, что калькулятор лежал именно на пробеле: пробел всё время нажат, курсор всё время бежит. Чего они только ни пробовали, пока я не пришла. Куда мышкой ни щёлкнут — ничего не помогает, курсор начинает бежать из новой ячейки.

Тогда же один из сотрудников подошёл с вопросом:
— У меня закончилась страница в Wordе. Что делать?
Я сначала даже не поняла вопроса.
А всё было просто: он допечатал до конца страницы и увидел, что дальше писать некуда, страница «закончилась». Что делать?
Я сдуру сказала: «Нажмите Enter». Мол, компьютер создаст новую страницу и курсор сам перекинется на неё. До сих пор жалею. Надо было торжественно выдать ему на флешке пустой файл Word — он бы каждый раз ходил ко мне за чистыми «листочками», я была бы незаменима.

Но я и так была незаменима.
Именно меня звали, когда надо было, например, убедить пожилую сотрудницу отдать монитор. Его ей хотели заменить на новый, старенький экран глючил.
Она не отдавала.
— У меня там всё!
На переговоры не шла. У человека хотели забрать всё! Какой тут может быть компромисс?!
Всё — это программы, папки, все ярлычки были у неё на рабочем столе. Я это поняла, чуть-чуть с ней поговорив. Убеждать, что они волшебным образом окажутся на новом мониторе, не стала. Она была человеком науки и не верила в волшебство. Вместо этого я показала, как копирую ярлычки, и сказала:
— Теперь они в мышке!
Постучала по мышке, поводила ей по столу.
— Смотрите!
И стала вставлять её «всё» то в одну папку, то в другую. Щелчок мышки перемещал «её всё», куда она показывала.
— Вот! Мышку никому не отдавайте! Всё теперь там.
Она согласилась.

А месяц спустя она прибежала в панике:
— У меня всё пропало! ВСЁ ПРОПАЛО! Я сидела, работала, а потом всё пропало!
Что именно пропало — она объяснить не смогла. Просто ВСЁ.
Я многое передумала, пока бежала. Она попыталась вставить те же ярлычки куда-то, а буфер обмена уже обновился? Да ну, куда ей вставлять ярлычки, если они все на рабочем столе, где они ей и нужны. А что тогда? Слетело что-то? Она отформатировала жесткий диск? Что она могла натворить?
Прибежала — а у неё на экране картинка скринсейвера. Долго ничего не нажимала («Я сидела, работала» — говорила она!), вот хранитель экрана и включился. Я пошевелила мышкой — всё появилось. Она меня благодарила так, будто я вернула ей потерянную диссертацию.

В другой раз прибежали за помощью:
— Совсем не включается компьютер, ну, вот совсем, вообще чёрный экран!
Когда «совсем», это сложно, это надо установочные диски искать, у меня их не было. Но на всякий случай я пошла посмотреть, вдруг просто в розетку не включен. Почти так и оказалось. Кнопочка на мониторе не включена, «чёрный экран». Её никогда не трогали, а тут кто-то случайно нажал — внештатная ситуация.

Почти как когда меня вызвали к директору, на тот момент ещё к старому:
— Срочно беги сюда! Тут ужас, всё сломалось, я ничего не могу сделать!
Так подавалась бо;льшая часть проблем, я уже привыкла и не слишком велась на панику, но директор повторял: «срочно! бегом!», у него работа встала. Я прибежала, оценила ситуацию, отключила непечатаемые знаки в ворде — всё наладилось.

Был случай, пришёл старший научный сотрудник:
— У меня правая половина клавиатуры перестала печатать!
Что можно предположить? Чаем залил? Крошек насыпал? Вирус такой избирательный?
Шла смотреть.
Num Lock случайно нажал, панель с цифрами неактивна. ОК.

Другой забежал в панике:
— Оля, разблокируй мне телефон!
На центр и на звёздочку. Отдала.
— Уфф, спасибо, а то важного звонка жду!

***

И вот коллективу с этим уровнем компьютерной грамотности велели освоить нейросети.
Арсений подошёл к делу со всей ответственностью молодого ретивого айтишника. Он готовился неделю, сделал подробную презентацию на пять десятков слайдов. Все собрались в актовом зале на лекцию, Арсений включил проектор и начал:
— Итак, сегодня мы поговорим о больших языковых моделях и возможностях их применения в вашей работе. Современные генеративные модели позволяют решать широкий спектр доменных задач: от извлечения именованных сущностей и суммаризации текстов до мэтчинга цитат и автоматической разметки данных. При правильной настройке можно построить пайплайн с использованием поиска с дополненной генерацией — это когда модель опирается не только на свои внутренние знания, но и на вашу локальную базу документов…
В зале висела звенящая тишина. Десятки морщинистых лиц смотрели на экран с пытливым интересом. Карандаши в их руках замерли над блокнотами, они затруднялись, не зная, что именно записать. Арсений листал слайды, щедро делясь знаниями.
— Разумеется, для полноценного доступа к передовым моделям вам понадобится стабильный VPN с низким уровнем детектируемости. Желательно не самые засвеченные провайдеры. На рабочий контур это можно наложить через раздельное туннелирование. Надёжней, конечно, свой сервер поднять, это снимет все вопросы с доступом и фильтрацией.
Тишина в зале. Докладчик, не замечая общей растерянности, продолжал:
— Но для чувствительных данных лучше не пользоваться публичными сервисами, а развернуть модель локально. Есть готовые решения с квантованием, чтобы даже на обычном железе тянуло. Кому надо — ссылку на репозиторий на гитхаб я дам.
Арсений обвёл взглядом аудиторию.
Старички молчали. Ни одной руки.
Арсений кивнул сам себе, видимо, подумав: «Молодцы какие. Никому не надо. У всех всё есть».
И продолжил ещё вдохновеннее:
— Важно сразу фиксировать логи промптов и датасеты. Используйте маркдаун для оформления, это потом сильно упростит работу с версиями. Если пойдёте в сторону дообучения, можно рассмотреть обучение с подкреплением на человеческой обратной связи. Для более сложных сценариев подойдут мультимодальные архитектуры, это когда модель одновременно работает и с текстом, и с изображениями, и с таблицами…
Он объяснял как мог. Говорил больше часа.
Учёные слушали с таким напряжённым вниманием, как будто лекция была на иностранном языке, который они учили в школе шестьдесят лет назад. Все старательно искали в потоке текста знакомые слова. Знакомыми словами оказывались в основном предлоги.
Когда в конце лекции он спросил: «Вопросы есть?», все скромно промолчали.
— Всё понятно? — обрадовался Арсений. — Ну вот и хорошо. Используйте в работе! Главное — не забывайте логировать промпты и сохранять промежуточные датасеты. И лучше сразу думайте про версионирование.
Он ушёл довольный собой.
Учёные тоже медленно расходились — думать про версионирование.
Задание директрисы было выполнено.

***

Мы сидели в лаборатории и пили чай. Света и Миша нарезали колбасу суперострым лезвием для приготовления микропрепаратов, складывали бутерброды в чашки Петри. Получалось уютно. За окном кружились снежинки.
Обсуждали урок по нейросетям, я параллельно раскладывала карточки объектов, обследованных нашими сотрудниками летом в Саратове. Этот регион должен был пойти в отчёт будущего года, и мы пользовались небольшим затишьем, чтоб не спеша разобрать полевые материалы, которые не успевали разобрать за лето.
— Эти хоть в малолесном регионе, — сказала Света, — штук по десять плюсовых деревьев на лесничество. Не то что тогда, в Перми, — по пятьдесят, и никто не знает, где они.
Я замерла.
— Какой Перми?
— Ну, той, три года назад. Когда мы плюсовые искали.
Миша засмеялся:
— Ага. «Последний, кто знал лес, в ковид умер».
Света добавила:
— А паспорта объектов есть, с этим всё в порядке. Паспорта ведутся. Просто они в архиве, а архив сгорел!
— В Нытвенском хоть нашли в итоге, а в Ильинском, помните, «А-а-а, это мы не там ходили» под вечер!
Я смотрела на них, не понимая. Я же проснулась тогда!
— Мне снилось недавно всё это. Про «в ковид умер» и «это мы не там ходили», про странные лесничества. Но это же был сон!
Миша пожал плечами:
— Если сон — то коллективный. Мы все его видели.
Я потрясённо молчала. Проснулась я тогда или нет?
— Расскажите, — попросила я. — Это вы про какую командировку, когда?
— В Пермь, три года назад.
Ребята смотрели на меня странно.
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Что мы делали в Перми? У нас же тема госзадания по объектам Европейской части России!
— Внебюджетка. Оля, ты чего? Это ещё до нашей темы было.
— Внебюджетка в Челябинск была.
— В Челябинск была за год до Перми.
— Извините. Я что-то сильно не выспалась сегодня.
Я встала и вышла в туалет, умылась холодной водой. Голова гудела. Прививки от энцефалита... Они были? В первый раз я проснулась на этом вопросе. Не помню, чтобы мы их делали. Ни перед Челябинском, ни перед Пермским краем. Да что там прививки, я не помню самих поездок! Как мы добирались, почему мы, мы что, самые опытные сотрудники? Или больше никто не захотел? В Челябинск со мной, кажется, летали Левин и Капитонов. Почему про Челябинск помнят Миша и Света? Их там не было. А в Перми они, значит, были? Что за командировки, что с ними было не так? Что-то с Челябинском недавно всплывало, кто-то говорил про него буквально с месяц назад. Кто?! Мысль ускользала из памяти. Это какой-то бред. Я не помню никаких деталей, только это несчастное лесничество, и то я была уверена, что оно мне снилось!
Если это был сон — почему они его помнят? А если не сон — почему его не помню я?!
Я стояла, держась за край раковины, и пыталась как-то объяснить этот сдвиг таймлайна. «Эффект Манделы, — вдруг поняла я. — Коллективные ложные воспоминания. Бывает. Особенно когда несколько человек начинают подкреплять версии друг друга. Мозг достраивает то, чего не было. Память любит заполнять дыры».
Мысли потихоньку успокаивались. Да. Всё объяснимо. Мы придумали эти поездки. Если б кого и отправили так далеко, то никак не нас — самых молодых сотрудников. Нам бы не доверили внебюджетку.
Я смотрела на своё мокрое лицо в зеркале и думала об этих странностях уже спокойно, с научным интересом. Как будто разбирала лабораторную погрешность.
«Любопытно. Кто из нас первым вытащил из памяти не ту ветвь реальности?»

***

В рамках дальнейшей цифровизации нашей крутой полностью компьютеризированной организации Милена велела нам повысить медийную активность. Сотрудникам тут же раздали самые разные поручения, от ведения страницы новостей на нашем сайте до съёмок рилсиков для тиктока.
Мне поручили активизировать участие сотрудников НИИЫ леснетики в обсуждениях на лесном форуме. Нужно было изображать там активность, то есть завести минимум три учётные записи и писать от лица разных персонажей не меньше трёх сообщений в день. Отчитываться ежедневно.
Так у меня появились:
«Оля» — первое имя, пришедшее на ум.
«Валентина» — гиперактивная дурочка с кучей смайликов и восклицательных знаков.
«Воронеж-лес» — серьёзный персонаж, который пишет кратко и по делу и избегает глаголов в прошедшем времени — мне было лень придумывать, какого он пола.
Каждый вечер я отчитывалась: «Сотрудники института принимали активное участие в обсуждениях… оставлено столько-то сообщений в таких-то темах…»
Иногда, чтобы набрать количество, я общалась сама с собой. Под ником «Оля» писала что-нибудь провокационное типа «Лесовосстановление — деньги на ветер!»
Тут же включалась «Валентина» с охами-ахами: «Да ты что?! Единственный шанс сохранить леса…»
Потом «Воронеж-лес» вставлял какую-нибудь ссылку на закон и со словами «Девчата, не ссорьтесь, в лесном кодексе всё прописано, наше дело — выполнять» мирил участниц.
«В течение дня сотрудники нашего института принимали активное участие в обсуждении необходимости мероприятий по лесовосстановлению, — отчитывалась я. — Оставлено 3 сообщения в 1 теме». И прикладывала ссылки.
Это было похоже на театр одного актёра. Только актёр сидел в НИИЫ и иногда путал, какой из персонажей сейчас должен быть «против», а какой — «за».
Наступал новый день, повторяться было нельзя, и я перерывала интернет в поисках новостей. «В США высадили клонированные из древних пней секвойи» — подсказывал гугл.
«Народ, вы слышали?! В США высадили клонированные из древних пней секвойи!» — тут же писала на форуме падкая на такое «Валентина».
Мне вспоминалась Наташа, и я отвечала от лица «Оли»:
«Это ещё что! Сейчас и людей клонируют, просто нам не говорят. У Пугачёвой вон наверняка дети клонированные. Давно уже можно сделать сто таких, как Пугачёва…»
Потом вспоминала, что «дурочка» по легенде «Валентина», и мне становилось неловко за «Олю».
Иногда в этот полилог сумасшедших вклинивался кто-то из других форумчан. Ники у других, как правило, были из имён и отчеств, видимо, серьёзные люди. Мне было ужасно жаль тратить их время на фигню. Иногда подмывало спросить: «А вас тоже заставляют здесь писать?»
Может, думала я, договоримся? И вам надо отчитаться, и мне. Может, вы будете писать, допустим, «А», а я, допустим, «Б» и так далее? И за день два раза алфавит прогоним, потом отчитаемся, что по тридцать три сообщения за день намотали, небывалая активность?
Может, это были сами создатели форума, и им надо было создавать видимость популярного и посещаемого ресурса, а нам — видимость активности в интернете.
«Специалисты регионального лесного ведомства провели рубки ухода в молодняках на общей площади 100 тыс. га», — писал какой-то незнакомый мне юзер, возможно, настоящий, возможно, всерьёз, но это не точно.
«А вот в наше время на тысяче га за год проводили! — писала «Валентина», ей никогда ничего не нравилось. — А сейчас денег выделяют больше, но всё разворовывают!»
С Валентиной спорили, возмущались, медийная активность росла.
Порой мне казалось, что весь наш НИИЫ — такой же форум, где каждый сотрудник — чья-то учётная запись, иногда множественная, и все готовы делать что угодно, хоть алфавит гонять, лишь бы набрать активность.

***

Однажды наткнулась на тему «Как считать продуктивность охотничьих угодий?»
Там спорили, как измерить потенциальный объём добычи: в килограммах мяса или количестве шкурок, которые можно получить с тысячи гектаров. Оценивали бонитет угодий. Мы привыкли оценивать бонитет по высоте деревьев, а у них он считался по каким-то кормовым классам. Кто-то предлагал считать даже белок и мышевидных грызунов.
Я от лица «Воронеж-лес» написала, что у нас в лесопарке тоже есть белки, но продуктивность мы пока не оценивали. «Оля» тут же съязвила, что их продуктивность явно выше, чем у некоторых сотрудников.

***

Ночью мне снилось, что нам прислали срочный опросник от какой-то очень важной инстанции: нужно было провести перепись животных лесопарка.
Я ходила с планшетом и считала:
— Собаки — 3.
— Кошки, которых подкармливает сторож, — тоже 3.
— Мыши в подвале — много.
— Белки — 10 (на глаз).
— Сойки — 20 (на глаз).
— Ёж, который уже третий год живёт под сараем, — 1.
— Ещё одна собака, которая «просто забегает».
Про всех надо было написать, как они себя чувствуют, привиты ли, не болеют ли, и как мы повышаем их продуктивность. Про самочувствие я писала на глаз. Про прививки помечала «уточнить у Светы». Про продуктивность было совсем непонятно.
Во сне я отчаянно пыталась угадать, чего от меня хотят.
Продуктивность собаки — это как крупный рогатый скот? Написать «20 кг»? Но её же не на мясо, с неё максимум — шерсть можно собрать... Или как охранника? Охрана — это «продуктивность»? Как её прикинуть? «Два гектара в сутки»? Или в человеко-часах, типа «круглосуточно»?
Кошка — на мышей, понятно, количество пойманных мышей в месяц, но мышей я не считала, и кошка, наверное, тоже...
Ёж — вообще загадка. Он, вроде, ничего не производит. Я писала: «поддержание биоразнообразия»...
Во сне меня ничего особенно не удивило.
На фоне обычных поручений это выглядело даже ожидаемо.

***

Однажды на форуме мне попалось обсуждение аттестации лесопатологов. Мы сами её когда-то сдавали всем отделом — проходили курсы повышения квалификации, планировали заниматься лесопатологическими обследованиями.
Сдавали дистанционно, на компьютерах. Наверное, идея была в том, что отвечающий сидит один в комнате и думает. Но по факту сдавала за всех я. Я увереннее других владела компьютером, быстрее всех горячими клавишами копировала-вставляла вопросы в гугл и находила ответы. Дело шло быстро, я только успевала менять в шапке фамилию отвечающего. Ребята из отдела сидели по бокам со справочниками как «помощь зала».
На форуме, похоже, были разработчики этих тестов, они так серьёзно обсуждали, информативно ли тестирование, можно ли по результатам судить о качестве подготовки лесопатологов. Смешные.
Оказалось, что наш НИИЫ сдал эту аттестацию в числе лучших. Ну так! Фигни не держим!
Я глотала все слова, которые просились на форум, вместо этого «Воронеж-лес» писал что-то нейтральное, типа «Горжусь успехами коллег!».

***

— Перед отпуском на две недели вперёд сообщений подготовите, — велела директриса.
Я возмутилась:
— Как?! Как можно написать заранее сообщения на форум на две недели вперед? Не зная, о чём там зайдёт речь?
— Как-нибудь. Чтобы активность не падала. Сообщения на форуме должны появляться регулярно. По три в день, четырнадцать дней… Сорок два сообщения оставите и план, когда что выкладывать. И логины-пароли все передайте.
— Я обычно читаю свежие темы и по паре фраз в тему вставляю, — пыталась объяснить я. — Как заготовить такие сообщения, чтоб подошли под любую тему?
— Это не моя проблема, — отрезала Мурена. — Или вы пишете сорок два сообщения сегодня, или вы пишете заявление на увольнение. Медийная активность поручена вам!
Я сидела и пыталась придумать универсальные сообщения:
«Полностью согласна!»
«Интересная точка зрения, но есть нюансы…»
:D))
Пожалуй, за сообщения из одних смайликов моих персонажей могут и забанить, придётся создавать новых, а я к этим уже привыкла. А то и вовсе не отправится, там может быть минимальная длина сообщения.
«И не говорите :D))»
Так-то лучше.
«Неужели это правда?! o_0»
Если готовить что-то длиннее, придётся ещё и расписывать, какой персонаж что должен говорить, мол, это — парень серьёзный, пишет сжато и со ссылками. Это — Валентина, она у меня дурочка, капслок и много смайлов, это Оля, она…
Мне не хотелось её характеризовать, я почему-то ассоциировала её с собой.
«Полезно, спасибо!» — писала я.
«Интересно, а есть примеры из практики?»
«Классика нашего лесного хозяйства»
И так сорок два сообщения.

***

Две недели — стандартная половинка отпуска — прошли тихо и быстро. Я никуда не ездила, решила отдохнуть дома.
Город казался странно пустым и тихим. Я ходила по улицам и ловила себя на мысли, что не узнаю маршруты, которые знала с детства. Заходила в магазин — и не могла вспомнить, что хотела купить. Звонила кому-то из старых знакомых — и не находила темы для разговора.
Иногда ловила себя на том, что автоматически иду в сторону института.
Когда настала пора возвращаться, я уже не сопротивлялась этой мысли.
Мне хотелось скорее выйти на работу.
Там всё было знакомо, я знала, что я делаю и зачем.
В ночь перед выходом из отпуска мне снилось, что я проспала, я подскакивала, убеждалась, что за окном темно, ложилась обратно. Мне снова снилось, что я опоздала, что уже час дня, и я мучительно думала, почему же за окном темно, если час дня, и как я могла так сильно опоздать…
В итоге решила встать и успокоиться. По окну стучал дождь. Шесть утра.

***

На работу я пришла раньше обычного.
Всё было на своих местах. Запах старой бумаги, пыли и чего-то ещё — то ли хвои, то ли сырости.
У доски объявлений стоял Осокин, с палочкой, в своей старой серой куртке.
— Учёный совет опять перенесли, — пожаловался он. — А я только ради него пришёл. Хотел послушать презентацию монографии Шишкина. И на какое число, не говорят. Не назначили пока.
— Давайте я вам позвоню, когда известно будет, — предложила я.
— Очень выручите! — обрадовался он. — Сюда не находишься… Ноги уже не те. Возраст, знаете ли…
— Не наговаривайте на себя, Алексей Анатольевич! Вы ещё нас всех переживёте!
Я уже открывала свой кабинет, когда меня поймал Букреев. Глаза у него были ошалелые.
— Ты видела? — спросил он шёпотом. — Осокин. Пришёл.
— Ну да, — я пожала плечами. — А что ему, уже на учёный совет прийти нельзя? Видимо, обещали, что сегодня будет. Перенесли, а ему не сказали.
Он смотрел на меня так, будто я сошла с ума.
— Оля… ты же рассказывала, что вы его хоронили.
Я помолчала, вспоминая. Потом согласилась:
— Ну да. Было такое. Но, видимо, мы что-то перепутали. Или это шутка была.
Букреев схватил меня за руку:
— Ты себя вообще слышишь? «Перепутали»?! «Шутка»?!
— Я сына-то его не знаю. Кто-то позвонил, представился сыном. Я только с его слов и знаю. Видимо, обманули. Или это был не его сын. Может, номером ошиблись. Бывает.
Миша смотрел на меня как-то странно. Ошарашенно. Как будто такого не бывает.
— Ты серьёзно? — осторожно спросил он.
— А что? — я пожала плечами. — Чего ты начинаешь? Вечно тебе всё не так. Порадовался бы! Живой и хорошо. Тебе работать не надо? Иди работай, Миша. Вечно с тобой какая-то ерунда.
Он странно попятился и ушёл, не сказав больше ни слова.

***

Только я начала вникать в работу и вспоминать, что делала до отпуска — Ника огорошила новостью: Миша увольняется!
Я не поверила своим ушам. Уж кто-кто, но Миша?! Он же хотел работать здесь всю жизнь! И из-за чего? Из-за Осокина, что ли? Расстроился, что он живой?!
Я поднялась к Мише, но его не было в кабинете. Ребята сказали, что он понёс заявление в приёмную. В приёмной его тоже не оказалось. Новая секретарша встретила меня возмущённо:
— Что там у вас происходит?! Куда Букреев побежал? Передай ему, что я такое заявление принять не могу. Так не пишут.
Она показала мне лист, где Мишиным почерком криво и будто в большой спешке было написано:
«Прошу уволить меня по собственному желанию! Нафиг надо! Тут все сдурели, и я тоже начинаю! Прошу рассчитать как можно скорее! Не хочу стать, как все они!»
Я читала с недоуменем. Ничего себе его накрыло!
Секретарша вздохнула:
— Я ему говорю: «Михаил Юрьевич, ну что за формулировки? И даты нет, вы хотя бы дату поставьте». А он смотрит на меня стеклянными глазами и только повторяет: «Нафиг надо». И убежал.
Несколько дней я нигде не могла найти Мишу.
На работу он вроде бы ходил. У кого ни спрашивала — все его только что видели. «Вот минуту назад здесь был». Кто-то слышал, что заявление он забрал, другие говорили, что ничего не забирал, наоборот — подписывает обходной. Застать самого Букреева никак не удавалось.
На второй день мне попалась Инна Фёдоровна. Она посмотрела на меня со знающим видом и сказала:
— Никуда он не уйдёт.
— Почему вы так думаете?
— Он уже сам понял, что погорячился. Я с ним поговорила. Успокоился.
Я хотела спросить, о чём именно они говорили, но Инна Фёдоровна уже шла дальше по своим делам.
Ещё через пару дней я наконец наткнулась на Букреева в лесопарке. Он как ни в чём не бывало стоял у сосны скрученной и рассматривал почки.
— Миша! — я кинулась к нему, — Ты куда собрался?! Ты нас бросаешь?!
Он посмотрел на меня с искренним недоумением:
— Ты что? Куда ж я денусь?
— Ты же заявление написал!
Он вздохнул, словно я напомнила ему о каком-то постыдном моменте, и устало сказал:
— Психанул. Бывает.
И снова повернулся к сосне.
Мне вспомнился спокойный голос Инны Фёдоровны: «Никуда он не уйдёт». И почему-то от этих слов стало зябко.

Больше мы к этому разговору не возвращались.
Заявление, насколько я знаю, так и не приняли. Рассказывали, что секретарь вернула его Мише со словами:
— В таком виде не приму. Перепишите нормально. С датой. И без «нафиг».
Миша хмыкнул, вчитываясь в свой же текст, забрал лист и больше с ним в приёмную не возвращался.

***

Про решение не подпускать меня ни к чему международному, как и следовало ожидать, забыли, едва нам пришло следующее письмо от ФАО.
В письме был опросник о воздействии изменений климата на сельское хозяйство. Просили заполнить. Сорок страниц вопросов по животноводству, аквакультуре, рыболовству и тому подобному. Производственные затраты. Продуктивность животных. Устойчивость разных видов к болезням и паразитам. Изменения в породном составе. Вопросы воспроизводства. И многое другое.
И, конечно, всё это было на английском, и поручили всё это мне.
Мне предстояло стать специалистом по животноводству и ответить товарищам из ООН, сколько у нас и как себя чувствуют и чем болеют: куры, утки, гуси, крупный рогатый скот (отдельно мясные породы, молочные породы и мясо-молочные породы), альпаки, митхуны, одногорбые верблюды, двугорбые верблюды, морские свинки, страусы, яки, домашние пчёлы…
Я не удивилась.
Я во сне и не такое заполняла.
Хотя список животных впечатлял. О многих я даже не слышала. Сначала пришлось гуглить, кто такой, к примеру, «митхун», и с чем его едят. Потом — болезни морских свинок и других перечисленных. Потом я искала обтекаемые формулировки для тех, кого у нас не водится или кого у нас не едят.
Ребята помогали, как могли.
— Митхун — это вообще не животное, это индийский актёр, — со знанием дела подсказывала Ника. — Пиши «не водится».
Миша буробил что-то ещё менее вразумительное:
— Митхун — это форма гаура, но у него произошла робертсоновская транслокация, поэтому в кариотипе пятьдесят восемь хромосом вместо шестидесяти: пятьдесят четыре акроцентрические аутосомы и две пары крупных субметацентрических…
— Миша, не хочешь — не помогай, но хотя бы не мешай! — огрызалась я, пытаясь понять, как индийский актер оказался в одном списке с яками и альпаками.
— Пиши «в животноводстве России не используется», — вздохнул Миша.
Фраза была хорошая. Я написала.
— А про морских свинок?
— Их едят в Южной Америке, а у нас они как домашние крысы, у меня жили раньше… Пиши «хозяйственной ценности не имеют».
Я написала, от души надеялась, что этого хватит и у нас не запросят данные в разрезе субъектов Российской Федерации.
Не покидало смутное ощущение, что я занимаюсь не своим делом.
Почему, думала я, как надо ехать в Рим на конференцию — сразу есть кому, до меня очередь никогда не доходит, а как надо разгребать многостраничные документы какой-то мути, расписывая, чем у нас болеют страусы и морские свинки, так никого нет в стране, кроме меня?
Сколько раз я ввязывалась во всяческие проекты ФАО, потому что там предполагались очные встречи рабочих групп! Но каждый раз ближе к датам поездки руководство объявляло, что ехать в Рим нецелесообразно. Я так понимала: цели у нас не совпадают. У меня цель — попасть в Италию, у них цель — не отправлять меня в Италию. При таких расхождениях трудно найти компромисс.
Когда подробнейшая анкета была заполнена и отправлена, позвонили из Рослесхоза. Оказалось, что анкету надо было заполнять не мне, а Институту животноводства. Там что-то перепутали. Но раз уж заполнила — пусть остаётся. Мне вынесли благодарность и попросили никогда никому об этом не рассказывать.

***

В конце декабря нас собрали в актовом зале на внеочередное собрание. Милена Ивановна вышла вперёд и громко объявила:
— Тема нашего сегодняшнего заседания… — она обвела взглядом собравшихся, — перевод научного сотрудника Букреева Михаила Юрьевича на три четверти ставки!
Миша от неожиданности подпрыгнул. Все уставились на него.
— У института есть необходимость экономить, — продолжала Милена. — В следующем году нам надо оптимизировать штат. У нас есть несколько вариантов. Либо мы кого-то увольняем, либо мы кого-то переводим на три четверти. Я решила, что увольнять никого нельзя. Мы должны заботиться о своих сотрудниках. Поэтому оптимальным решением стало перевести на три четверти ставки всех желающих. Желающим я назначаю Михаила! Он как раз был на полторы ставки. Экономия получится существенная. Надеюсь, Михаил, вы понимаете, что от вас зависит судьба института и судьба ваших коллег. Разумеется, работать вы будете продолжать как раньше. Нам нужно поднимать показатели. Если мы их не поднимем, меня лишат премии, а этого мы допустить не можем!
«Почему не можем? — подумала я. — Я могу».
— Если меня лишат премии, вам всем мало не покажется! — директриса словно ответила на мой немой вопрос. — Я лишу премий вас всех.
Она снова посмотрела на Михаила.
— Другими словами, Михаил, если вы откажетесь, пострадают все сотрудники! Думайте.
— А почему именно Мишу? — не выдержала я.
— О, второй кандидат, — Милена ткнула в меня пальцем. — Кто за то, чтобы перевести этих двух кандидатов на три четверти ставки?
— Я не второй кандидат!
— А я не первый! — напомнил Миша. — Я вообще не кандидат. Я против.
— Кто ещё против? — Милена обвела взглядом актовый зал.
Все молчали.
— Выскажитесь! — Потребовала она.
— Ну, что сказать?.. Я за! — подскочил Кравцов, который всегда стремился первым поддакнуть начальству. — Давно пора было это сделать. Институту нужно экономить, понимать надо.
— Решение разумное, — сказал учёный секретарь. — В принципе, оно давно назрело.
— Я тоже перевожусь на три четверти ставки! — сказал Виктор Андреевич, стремящийся всегда брать удар на себя.
— Вы и так на три четверти, Виктор Андреевич, — поморщилась кадровичка.
— Кто ещё не высказался? — строго спросила Милена. — Я жду. Высказаться должны все. Мы единый коллектив!
Повеяло советским партсобранием. Казалось, что любого высказавшегося против тут же объявят врагом народа.
— Ну, что сказать? — Валерия Федотовна вздохнула. — Я не хочу, чтобы всех лишали премии. У нас ребята и так мало получают. У Светы ипотека… Если это единственный выход, то я за!
Один за другим все стали подниматься и высказываться «за».
Кроме нас с Мишей против не был никто.
— Вы, — Милена ткнула пальцем в Оксану. — Вы всегда всем противоречите. Вы, наверное, против?
— Почему? — возмутилась Оксана. — Я вовсе не всегда против! Почему это я всегда противоречу?
— Вы! — она указала на Нику.
— А я что, — вздохнула Ника. — Я за здравый смысл. И за российскую науку.
Когда высказываться закончили, Милена торжествующе посмотрела на нас с Мишей:
— Единогласно. Жду от вас заявления по собственному желанию о переводе на три четверти ставки по семейным обстоятельствам. Сегодня же!
— А у меня нет такого желания, — буркнул Миша.
— У меня нет семейных обстоятельств, — добавила я.
— Вы хотите меня подвести? — вспыхнула Милена. — Я сказала: единогласно, значит, единогласно! Немедленно заявление на стол! Иначе я на вас обижусь! — Она картинно надула губы, резко повернулась на каблуках и выбежала из зала.
— Ну, что же вы? — осуждающе вдохнула Валерия Федотовна. — Начальство обижать нельзя. Оля, ты что, хочешь, чтобы наших ребят лишили премии?! У них и так зарплата меньше твоей!
— Валерия Федотовна, не надо с больной головы на здоровую! — огрызнулась я. — Если кого и лишат премии, то никак не из-за меня. Не надо меня втягивать в эту аферу!
Валерия Федотовна обиженно засопела и ушла, ничего не сказав. Сотрудники расходились, осуждающе поглядывая на нас и качая головами.

***

— А смысл этого всего? — спросил Миша. — Если в итоге заявление всё равно пишется по собственному желанию? У тебя есть такое желание?
— Иногда вообще хочется уволиться, но конкретно сейчас из принципа ничего писать не буду.
— И я не буду. Зачем тогда они голосовали, высказывались? Что за цирк?
— Не знаю. Ещё вот это «Я на вас обижусь!»… Детский сад, штаны на лямках. И все «за»! Если бы я не знала всех этих людей много лет, я бы решила, что они подсадные. Так не бывает. Они же нормальные люди все. Были.
— Институт пожирает нормальность, — сказал Миша. — Даёт какую-то иллюзию научной карьеры в обмен на человеческий облик.
Мы сидели в пустом коридоре. Расходиться по кабинетам не хотелось. Видеть остальных — тоже.
— Как думаешь, — спросила я, — наша обиженка это тоже забудет?
Миша хмыкнул.
— По предыдущему опыту… процентов семьдесят, что к вечеру забудет. Если другие не напомнят. Они могут. Они вон как все загорелись этой идеей.
Я впервые поймала себя на мысли, что хочется уволиться не от усталости и не от маразма, а от того, что люди вокруг на глазах перестают быть собой. Раньше мне казалось, что институт просто высасывает силы. Сейчас подумала, что высасывает он нечто более важное — то, что делает людей людьми.

***

Через час заглянула кадровичка, принесла уже напечатанное заявление «Прошу изменить режим работы… по семейным обстоятельствам».
— Надо подписать до конца дня.
— Кому надо? — удивилась я. — Мне?
Она смотрела на меня по-миленьи рыбьими ничего не выражающими глазами.
— Ну да, вам же на собрании сказали.
— А мы что? Согласились? — мне уже было интересно.
— Ну да.
В её взгляде мелькнуло лёгкое недоумение, будто это я сейчас чудила. И мне снова показалось, что я помню какую-то не ту версию реальности.
«Сразу думайте про версионирование», — всплыл вдруг в голове голос Арсения.
Интересно, подумала я, а можно ли откатиться к предыдущей версии? Или она не сохраняется?

***

Днём заглянул Кощеев и растерянно спросил:
— Ты давно видела Заикина?
Володя Заикин работал у нас несколько лет назад, совмещая разные должности: фотографа, сисадмина, научного сотрудника. Он был в высшей степени нестандартной творческой личностью. Мы дружили много лет, со студенческой скамьи, с тех же пор он плотно работал с Кощеевым. Но в последнее время от Володи не было вестей.
— Пару месяцев назад, — вспомнила я, — в филармонии случайно встретились. А что?
И Кощеев рассказал, что увидел Заикина на улице. Подошёл радостный, думая поболтать, но Володя посмотрел сквозь него, сказал лишь: «У меня другой путь» и ушёл, ничего не объяснив.
Кощеев был потрясён. Он считал Заикина своим должником, как и всех, кого когда-то брал на работу, и ожидал, что тот будет рад встрече. Такой ответ и дальнейший игнор не укладывались у него в голове.
— С ним как, всё в порядке? Он ничего не употребляет? Наркотики или ещё что? Может, с ума сошёл?
Я знала, что Володя никогда ничего не употреблял. И сумасшествие ему вряд ли грозило. Просто он всегда был нестандартным, независимым, абсолютно свободным человеком. За это его и любили, и ненавидели, и восхищались — в зависимости от приверженности официозу. Он был странным даже для нашего странного института. Кандидат наук, изобретатель, геймер, руфер, диггер, блогер — у него было море самых разнообразных увлечений. Искренний, как ребёнок, порывистый и совершенно несдержанный.
Моё сердце он покорил несколько лет назад, когда послал делегацию из двух десятков очень уважаемых людей.
Мы тогда проводили какое-то помпезное пиар-мероприятие с министрами и губернатором. Нужна была фотосъёмка. Все уже собрались, целая делегация важных шишек плюс наше руководство. Володя опаздывал. Это было в его духе, при всех его достоинствах он был редкостным раздолбаем и закоренелой совой. Ночами он вечно играл в компьютерные игры, по утрам отсыпался, ранние подъёмы для него были смерти подобны, плюс он в принципе всегда опаздывал, а тут прийти надо было по его понятиям в несусветную рань — в десять утра! Обычно опоздания ему прощали, но тут мероприятие и состав участников обязывали, Кощеев, который тогда был директором, ожидал, что Володя проникнется и придёт вовремя. Все ждали. Пять минут, десять, пятнадцать... Кощеев мялся, развлекал министров разговорами, травил какие-то байки, краснел, бледнел и ежесекундно зыркал на часы.
Володя появился минут на двадцать позже нужного — заспанный, всклокоченный.
Кощеев сквозь зубы спросил его:
— Ты почему опоздал?!
И тогда Володя громко, при всех, при администрации, при министрах и губернаторе, ответил:
— Да я просто не спешил. Я ненавижу спешить.
Эта фраза стала у нас мемом.

***

Уходили в народ и многие другие его фразы.
Володю обожали те, у кого не хватало смелости говорить правду в лицо окружающим. Ненавидели те, кто ожидал соблюдения правил. Он в гробу видал эти правила и всегда говорил, что думал. Говорил за всех нас, за весь наш многострадальный забитый и затюканный коллектив.
Противостояние Заикина и НИИЫ леснетики началось с его первого дня у нас. Он пришёл устраиваться на работу в восемь утра, помятый, заспанный, всклокоченный, ввалился ко мне в кабинет — мы дружили со студенчества. Было видно, что человек ещё ни разу в жизни так рано не вставал, и практически совершает подвиг.
— Володя, ты как?! — испугалась я. — Я первый раз в жизни вижу тебя утром! Как ты встал в такую рань, ночная птица?
Володя лишь отмахнулся:
— Погоди… Вещи у вас бросить можно? Щас… Я щас…
И смылся куда-то на два часа.
Мало ли, подумала я. Бухгалтерия, отдел кадров — какие-нибудь документы отнести. Бывает. Оформляется.
Вернулся он через пару часов заметно посвежевший и повеселевший.
— Прошу прощения, — сказал он. — Просто жутко спать хотел. Сейчас полегче.
— А что ты такое сделал? — спросила я. — Делись секретом. Я тоже вечно спать хочу. Чай, кофе, элеутерококк?..
— Да нет. Спустился в подвал, поспал.
У меня немым вопросом застыло в глазах: «А что, так можно было?»
Но почему бы и нет? Он пришёл на работу вовремя. Это единственное, что в НИИЫ могли проверить. А что сотрудники делают, приходя, у нас обычно не проверяли.

***

Этот нестандартно мыслящий человек потом удивлял нас ежедневно.
Он оборудовал себе лежбище в подвале и проводил там утренние часы. В остальное время креативил. Добывал ключи от чердака и забирался на крышу, чтобы сделать фото с нового ракурса. Разбирал на запчасти лабораторные приборы, чтоб подогнать что-то под себя. Перенастраивал компьютеры под свои нужды, после чего они переставали слушаться остальных пользователей.
Официально его устроили фотографом. Он снимал много и интересно: за работой, в лабораториях, на полевых. Пробирался везде, в самые отдалённые уголки института, знал его вдоль и поперёк. Всем впечатался в память своей откровенностью и напористостью.
Он мог зайти в кабинет, увидеть у кого-то на экране открытое личное письмо, прочитать вслух отрывок оттуда, поржать, прокомментировать… Ворваться на совещание чужого отдела и сразу включиться в разговор, будто его там ждали. Подойти к человеку, который тихо разговаривает по телефону, и громко спросить: «Это вы с кем? С женой?»
Старички от него шарахались.
Когда, в качестве одного из первых поручений, он обходил кабинеты, фотографируя сотрудников для сайта, Рязанова картинно заупрямилась:
— Ой, ну что вы, меня не стоит снимать, я уже не берёзка...
На что Володя со всей детской непосредственностью хмыкнул:
— Эт да...
Творческая душа. Что на уме, то и на языке.
Рязановой он сразу стал врагом. И большинству пожилых сотрудников тоже. А вот с молодёжью Володя сходился хорошо. Его любили за искренность. С ним хотели ездить в командировки и зависать на корпоративах.

***

Уволили его позже. Тоже смешно. С его слов:
— Утром плохо себя почувствовал. Позвонил Птицыну, отпросился…
Птицын был его непосредственным начальником и ненавидел Заикина всей душой. Но болезнь звучала как уважительная причина, и Володе разрешили отлежаться денёк.
— А дальше… — пожаловался Володя, — ну… полегчало. Таблетку выпил — голова прошла. А раз прошла, чего дома сидеть, правильно? Решил пойти заброшку поснимать…
(Это было одним из его хобби — снимать странное: канализации, развалины, тоннели, старые заводы, строительные объекты…)
— А там менты! Погнали меня. И вот бегу я по городу, за мной менты… И навстречу мне Птицын… Конечно, он не поверил потом, что я болел. А я правда болел! Мне утром очень плохо было. Я же не виноват, что вечером полегчало…
После этого случая его быстро уволили. Не только за это, к нему накопилось немало претензий от начальства, но это стало последней каплей.
И вот теперь, значит, у него другой путь.
Не то чтобы это меня удивило, он всегда шёл своим путём, но в голове засело.
Мы с Володей иногда пересекались, пару раз катались вместе на лыжах. А вот Кощеев увидел его впервые после увольнения и теперь был страшно обижен. Единственное объяснение, которое приходило ему на ум — что с Заикиным что-то не так, и он либо сошёл с ума, либо сторчался.
Я так не думала. По крайней мере, «что-то не так» с Володей было всегда, вряд ли сейчас с ним что-то более «не так», чем обычно. А ещё, в отличие от Кощеева, я легко могла представить, что Заикин просто не хочет с ним общаться, без экзотических причин. Но всё же узнать его версию событий было интересно.

***

А пару дней спустя я пришла подавать документы на загранпаспорт. Старый заканчивался. Я так никуда и не съездила за все эти годы, но всё равно решила обновить его: пусть будет. Вдруг пригодится.
Сдала отпечатки пальцев, сфотографировалась и уже выходила из здания, когда на меня налетел Володя.
— Ты откуда здесь? — я абсолютно не ожидала его увидеть, хотя как раз о нём думала последние дни.
Он посмотрел на меня как-то странно:
— Помнишь меня?
Я засмеялась.
— Володя, я знаю тебя одиннадцать лет, но всё равно каждый раз гадаю, что ты ещё отчебучишь.
— Восемнадцать, — поправил он.
— Разве?
Он кивнул на кабинет:
— Загранник делаешь?
— Да.
— А тебе зачем?
Я не поняла вопрос.
— Уволилась, что ли?
— Нет.
— А куда собралась?
— Никуда пока. Просто старый истёк. Пусть будет новый.
Володя хмыкнул:
— Ты всегда от них отличалась. Там обычно никто даже не думает в эту сторону.
В кабинете было занято, Володя сел ждать своей очереди в коридоре, я села рядом.
Он не изменился. Рассказал, где был за последние годы. Много путешествовал. Фотографировал. Продавал снимки. Жил этим. Рассказал, что снимает: архитектура, история, странные места… Потом словно опомнился:
— Тебе, наверное, неинтересно. Ты же всё ещё там.
— Почему сразу «неинтересно»?
— Там никто не интересуется ничем за стенами института. Я пробовал рассказывать. Смотрят косо, как будто я дурью маюсь.
— Володя, но у тебя реально очень необычные увлечения. Мало кто разделяет.
— А что они вообще разделяют, ваши учёные? У них есть хоть какие-то увлечения? Они могут говорить только о работе. Днюют и ночуют там, опыты у них, прерывать нельзя, в выходные работают, отпуска не берут. О чём ни спросишь, если не по работе — ничего не знают, не помнят. Из всей своей жизни две-три истории повторяют раз за разом, как заевшая пластинка, как будто сами себя пытаются убедить, что у них была какая-то жизнь, и сами уже не верят. — Он вздохнул. — Ты серьёзно про одиннадцать лет? Мы познакомились, когда ты была на третьем курсе. Ты не помнишь, в каком году выпустилась?
На меня вновь накатило странное ощущение нереальности, как когда я пыталась вспомнить командировку в Белгород или в Пермь. Детали ускользали из памяти, и чем больше я пыталась навести на них резкость, тем больше сомневалась в себе.
— В 2015-м? — неуверенно предположила я.
— В 2010-м, — вздохнул Володя.
— Ты откуда так хорошо помнишь?
Он снова вздохнул.
— Это нормально — помнить события прошлого. Люди обычно помнят, что когда с ними было. В 2010 мы защищались, я защищал диссертацию, а ты — диплом, мы по одной теме работали. Не помнишь?
— Помню, конечно. В одном заповеднике материалы собирали, учётные площадки закладывали. Ты биологические характеристики подроста дуба смотрел, столбчатый и губчатый мезофилл, а я экологические…
— А, ну да. То, что связано с работой, вы все помните, это остальную жизнь забываете. Я в общем потому и спросил, помнишь ли ты меня. Могла забыть. Но, видимо, я у тебя в голове крепко с работой связан, поэтому помнишь.
Я поёжилась:
— Ты о чём? Я жизнь не забываю.
— Ты только что не могла вспомнить год выпуска. Как можно ошибиться на годы? Помнишь одногруппников? Тех, кто не пошёл работать по специальности? Хоть кого-нибудь? А родных помнишь? Друзей? У тебя вообще есть друзья, не связанные с работой?
Я не знала, что сказать.
— Я вас всех несколько лет изучал: кто работает в институте достаточно долго, никогда не рассказывает о семье, о друзьях. Я же некоторых и до НИИЫ знал, они нормальными были. А как пару лет там проработают, перестают интересоваться всем вообще. Ещё несколько лет — и уже не узнают знакомых.
Даже ты уже не помнишь, сколько лет там работаешь. И там все так. Годы по кругу, день сурка. Кажется, что прошло десять лет, а прошло шестнадцать. Кто-то наоборот — думает, что всю жизнь там, хотя прошло всего ничего. Если слишком быстро вливается в работу. Но ощущение времени там быстро пропадает.
— Мне Миша рассказывал, что он охранял ёлки у нас в лесопарке ещё лет двадцать назад, — вспомнила я. — Волонтёром.
— Брешет, — сказал Володя без колебаний. — Какие двадцать, ему всего-то тридцать с чем-то. С детства он там работал, ага.
— Зачем ему врать?
— Он не специально. Он реально верит, что был там всегда.
— Не, кстати, не всегда. Он мне про массу других своих работ рассказывал. И на железной дороге он, якобы, успел поработать, и почтальоном, и дворником, и чуть ли не поднимателем пингвинов…
— Насколько я знаю, он в НИИЫ сразу после универа пришёл. Хотя могу ошибаться, он в ВГУ учился, не с нами. Но институт на вас по-разному действует. Кто-то забывает предыдущую жизнь, как пустой лист, а кто-то начинает сочинять незнамо что…
— Ты был из вторых, — вспомнила я. — Вечно что-то плёл. Помнишь, в конце декабря ты рассказывал, как собираешься встречать Новый год: в Абхазии, на берегу озера, в пещере, с девчонками… Я ещё успела подумать, где ж ты таких девчонок нашёл отчаянных? Да ещё и несколько?! Готовых с тобой на край света?! А потом ты добавил, что осталось найти девчонок…
Володя усмехнулся.
— Ну, это не ложь была. Скорее, оптимизм.
— Так и не нашёл потом?
— Не помню. Я тот период плохо помню. Как в тумане.

***

Подошла его очередь, Володя быстро отстрелялся, а потом предложил подвезти.
У него был огромный чёрный хаммер — совершенно невероятная машина для нашего города.
Всё так же быстро, словно торопясь жить, он рассказывал по дороге про интересные места нашего города. Он везде был, всё фотографировал. Снимал самые разные выставки, фестивали, концерты. Я слушала его, и мне начинало казаться, что жизнь проходит мимо.
— С ума сойти, сколько всего! Я о таких мероприятиях в Воронеже даже не знала.
— Ты уже слишком долго в институте… — задумчиво сказал он. — Небось ещё и без отпусков и выходных, как все там… Засиделась. Там нельзя так долго оставаться. Потом не выбраться.
Я когда уволился, первые месяцы вообще отсыпался и смотрел в потолок. Типа «и что теперь, куда?» Я никогда таким не был. Как в трансе. Забыл день рождения матери, представляешь? Меня друзья вытаскивали, все говорили, что я каким-то странным стал. Вытягивали на фестивали, в поездки брали, я потихоньку «возвращался». Ощущение — бррр, как из глубины вынырнул.
Я тогда решил, что это институт из меня жизнь высасывал. Превращал в функцию.
— Ты, говорят, Кощеева послал? — вспомнила я. — Он обиделся. Ходит у всех спрашивает, что с тобой и за что ты с ним так.
Володя хмыкнул:
— Ну, а что я должен был ему сказать? Он бы меня всё равно не услышал. Они все слышат только то, что хотят. Я со многими пытался говорить. Отмахиваются. Или выхватывают что-то своё. Одного спросил, не считает ли он что-то странным, он говорит: «Точно. Считать! Мне пора считать протопласты».

***

Мы подъехали к институту.
Выходить не хотелось.
— Не ходи, — посоветовал он, без слов поняв моё состояние.
— А как же? Рабочий день. Я только на пару часов отпросилась. Надо вернуться.
Он вздохнул. Посмотрел на меня оценивающе, как будто раздумывая, сказать ли правду. Это было ему не свойственно, обычно он говорил всё сразу.
— Не ходи. Пока не поздно. Пока ещё есть жизнь вне института.
Я молчала. В голове всплыл недавний отпуск: пустые улицы, ощущение, что идти некуда, телефонный разговор с подругой, лицо которой я уже не могла вспомнить, и это странное, тянущее желание скорее вернуться обратно.
Я уже не была уверена, что вне института у меня хоть что-то есть. Или когда-то было.
— Ты не понимаешь, там столько на мне завязано!
Володя вздохнул:
— Ладно. С тобой пока бесполезно. Если когда-нибудь уволишься — поговорим.
Я вышла.
— Ну, бывай! — бросил он. Хаммер развернулся и уехал.
Я поднялась к себе. Никто даже не заметил, что меня не было.
Села за стол и попыталась привести мысли в порядок.
Он всегда был странный. Вечно куда-то бежал, лез, что-то снимал, убегал от полиции, проваливался под лёд, исследовал канализационные люки, пещеры, катакомбы, чердаки, заброшенные заводы. Обожал фантастику и приключения. Везде искал тайны. Вот и здесь нашёл.
А все эти разговоры про «институт высасывает жизнь»…
Он просто высыпаться начал, когда уволился. Он же никогда нормально не вставал по утрам, вечно сонный, вечно еле живой. А тут уволился — и сразу восемь часов сна. Конечно, «вернулся к жизни».
Про годы… Ну перепутала. Бывает. Столько лет прошло, легко сбиться.
А то, что все рассказывают одни и те же истории — так это просто возраст. Старики всегда так.
Я кивнула сама себе. Всё объяснимо. Володя горазд сочинять. Вечно с ним какая-то ерунда.
Включила компьютер — пора за работу.
Что я делала до поездки за загранником? Вылетело начисто. И ещё долго не получалось вспомнить, какой сегодня день недели.

***

Милена Ивановна очень любила срочность. Её приступы энтузиазма, когда всё надо «ещё вчера», сменялись периодами затишья, но мне не повезло попасть под горячую руку во время её очередного приступа.
Она вызвала меня и сказала:
— Нужно срочно навести порядок с отчётами по лесопарку. К концу года нужны отчёты об охране от пожаров, об использовании, о воспроизводстве лесов — их подают через ФГИС ЛК. Вы этим займётесь.
Я кивнула. Про ФГИС ЛК я слышала, Федеральная государственная информационная система лесного комплекса, портал для подобных лесных документов. Подавать документы, правда, пока не пробовала, но сложной задача не казалась.
Встал вопрос, как настроить рабочее место. Для доступа к документам нужен был компьютер, совместимый с электронной подписью, то есть на Windows.
На рабочих компьютерах у всех был Linux, официально ставить Windows было запрещено. Мы были госорганизацией и не могли покупать что-то лицензионное у американцев, мы же независимая сверхдержава! Однако работать на линуксе было до невозможного неудобно, и каждый решал эту проблему как мог. Ребята носили ноутбуки из дома. Кто-то ставил внешний диск с Windows и загружал систему с него. А у меня был свой настольный мини-компьютер. Разумеется, с Windows. Монитор рабочий, а сам компьютер личный. Рабочий системный блок с линуксом стоял у стола вместо тумбочки, я не включала его много лет.
К решению подключился компьютерщик Арсений. Он знал, что на Linux электронная подпись нормально не работала, и обсудив с Муреной альтернативы, выдал мне флешку с подписью руководителя для использования на личном компьютере «полуофициально». Милена Ивановна согласовала. Быстро настроили «электронный кабинет лесопользователя».
Заполнять отчёты оказалось несложно. Я указывала там наличие минерализованной полосы, противопожарного аншлага, прописывала мероприятия (уборка захламлённости, прочистка просек).
Дело двигалось.

***

Гром грянул через пару дней.
Она снова вызвала меня.
— Когда подадите лесную декларацию? — спросила она резко. — Почему до сих пор нет?
— Не было такого задания, — попыталась ответить я.
Она меня прервала:
— Вы чем там вообще занимаетесь? Вам все задания надо письменно под роспись давать?! Совсем обленились! Знаете же, что на каждый участок должна быть лесная декларация. Немедленно подать! Сегодня же.
Пока я раздумывала, как сказать ей, что это новый вид работ, который я не освою за один день, она вдруг спросила:
— Кто может подписывать лесную декларацию?
Вопрос звучал странно, учитывая, что доступ к личному кабинету лесопользователя настроили только мне. Отвечать «я» не хотелось. В вопросе слышался подвох. Я ответила осторожно:
— Любой, у кого есть флешка с электронной подписью руководителя.
— Вы уходите от ответа! — повысила она голос. — Говорите прямо! Вы можете подписывать?
— Да.
Пауза.
— В смысле?! — глаза у неё расширились. — У вас что, есть моя электронная подпись?!
— Да. Вы же сами…
— Где вы её взяли?! — она перешла на крик. — Что вы ей подписываете?! Это мошенничество! Я могу давать свою подпись только узкому кругу доверенных лиц! Вы в него не входите!!!
Я молчала.
— Срочно уничтожить! — приказала она. — Немедленно! Отдать флешку!
— Это моя личная флешка.
— У вас моя подпись на личной флешке?!..

***

Я не стала ничего объяснять. На меня навалилась странная усталость. Я устала от всего этого маразма. От последнего сумасшедшего года и от всех предыдущих. От нелепых обвинений. От приказов, которые противоречили друг другу. Подать декларацию — и одновременно уничтожить подпись, без которой подать её невозможно. Устала улыбаться и кивать. Устала лавировать между идиотизмом начальства, бесконечным абсурдом и этим липким ощущением, что мир вокруг постепенно перестаёт быть настоящим. Я перестала понимать, чего от меня хотят.
В конце концов, решила я, обвинения в мошенничестве звучат хуже, чем обвинения в бездействии. И уничтожила подпись. Отформатировала флешку. Спорить не стала. Не стала говорить, что без этой подписи ни одну декларацию подать невозможно. Не стала напоминать, что она сама её мне дала. Просто уничтожила.
 Если официальным путём, не имея компьютера с Windows, они не могли настроить рабочее место для подачи деклараций, значит, декларацию мы не подадим. И всё. Это их проблемы, пусть ищут официальный путь, я навстречу больше идти не буду.

***

Через два дня Милена Ивановна снова вызвала меня.
— Почему до сих пор не подана лесная декларация? — спросила она раздражённо. — Я же велела срочно!
— У меня нет электронной подписи, — ответила я. — Вы приказали её уничтожить.
Она нахмурилась, как будто слышала это впервые.
— Вы мне зубы не заговаривайте! Вам поручено заполнить декларацию. Либо вы сегодня же её подаёте, либо пишете объяснительную, почему вы не выполняете мои поручения!
Я кивнула.
Вышла из кабинета и подумала: как меня всё достало!
Достало постоянно угадывать, что сейчас у неё в голове.
Достало получать взаимоисключающие приказы и выслушивать обвинения в том, что я их не выполняю.
Достало делать вид, что всё нормально, «бывает».
Володя прав, институт высасывает жизнь.
Я вернулась к себе, взяла чистый лист и написала заявление об увольнении.
Рука ненадолго замерла над строчкой «Прошу уволить меня по собственному желанию», но я вывела подпись, поставила дату и отнесла лист в приёмную.

***

Следующие две недели помню плохо.
На меня свалили все накопившиеся дела, хотели, чтобы я разгребла то, что не разгребалось годами. Я доделывала что могла безо всякого энтузиазма и предвкушала настоящий долгий отдых впервые за много лет.
Валерия Федотовна отговаривала. Она была уверена, что без института я пропаду, сопьюсь, не смогу жить.
— Где ещё будешь так сидеть? — вкрадчиво спрашивала она, входя в кабинет.
— Валерия Федотовна, ну вы нашли чем завлекать! Уж сидеть-то везде можно. Что мне, в другом месте стул не дадут?
— А будет ли другое место?..
Наверное, она имела в виду, что работу сейчас найти нелегко, но от её слов веяло экзистенциальным ужасом. Как будто она знала то, чего я ещё не понимала. Мне снова и снова начинало казаться, что жизни вне института нет.
Две недели прошли как в тумане.
Я приходила, делала, уходила. Ловила себя на смутном предвкушении чего-то неизвестного.
Пыталась увести за собой ребят. Говорила, что здесь давно уже что-то не так, что память плывёт, что надо уходить, пока ещё получается.
Света только отмахивалась. Ей было не до разговоров: пора утеплять горшки опилками, закупать корм собакам и ещё сдать отчёт по лесопарку вместо меня.
— Тебе легко философствовать, — бросала она на бегу, — с тебя уже не спросят.
Миша слушал внимательно, кивал, но потом серьёзно спрашивал что-то вроде: «А как же атлас растений лесопарка?», и я понимала, что он меня не слышит.
— Миша, ты совсем недавно писал заявление на увольнение, помнишь? Ещё писал: «Не хочу стать, как вы тут все!» Тебе не кажется, что ты уже становишься? Будешь тоже лет через тридцать помнить о своей жизни одни и те же две истории, как Кощеев: про кабанов и про вагон…
— Он не только про кабанов и про вагон рассказывает, — неожиданно сказал Миша. — После прошлого субботника он рассказывал, как ловил убежавшего финна…
— Откуда убежавшего?
Он пожал плечами:
— Я, к сожалению, уже к концу истории подошёл. Надо у Лиды спросить, она слушала с начала…
— Миш, ты меня вообще слышишь? — мне хотелось во что бы то ни стало до него достучаться. — Ты Осокина помнишь?
Он кивнул, не задумываясь, как если бы я спросила, помнит ли он Нику.
— Мы же его хоронили! А он потом пришёл, как ни в чём не бывало. Я в тот момент сама не своя была, мне показалось… ну, бывает. А потом дошло: какое, к чёрту, «бывает»?! Мы на кладбище ездили. Над гробом стояли. Что из этого «бывает»?! Институт даже после смерти не отпускает!
Миша на секунду задумался, а потом как будто что-то вспомнил:
— В этом я уже разобрался. Я тоже сначала удивился, а потом понял: никакой ошибки нет, это другой Осокин. Помнишь, в старых отчётах по кедру мелькала эта фамилия? Инициалы еще другие были. Видимо, тот Осокин ещё раньше на пенсию вышел, до того, как мы пришли. Вот он и умер. Сын нашёл номер Риммы Петровны, а она разбираться не стала, передала вам, вы подумали на того, кого знали.
Мне почему-то не верилось, что у нас было два Осокина. Я никогда не слышала о втором. Да и в отчётах, кажется, не его однофамилец мелькал. Я пыталась вспомнить, чей, но фамилия от меня ускользала.

***

В последний день мы собрались в лесопарке нашим отделом. Пили чай, ели торт, вспоминали пережитое. Всё было очень мило и как-то неправильно. Казалось, что меня провожают в командировку или в больницу. В рюкзаке уже лежала трудовая книжка с необъяснимой записью от 1978 года, а за забором — заснеженный Воронеж, где меня никто не знал.
— Кружку взяла? А термос, термос не забыла?
— А тарелку? Давай мы тебе вот этот контейнер с собой завернём? Как раз тортик туда положим?
— А обедать ты где теперь будешь? — заботливо спросила Света.
— Да не пропаду, Свет, — я засмеялась. Где-то же все остальные люди обедают.
— Ты приходи, если что. Мы тебя всегда покормим.
— Спасибо.
— И если фотографии понадобятся — звони, — сказал Букреев. — Я тебя поснимаю.
— Для чего понадобятся?
— Ну… мало ли. Для отчётности.
— Мне теперь не надо ни перед кем отчитываться.
— Отчитываться ей не надо… — вздохнула Валерия Федотовна. — Просто так, что ли, в конференциях будешь участвовать, без отчётности?
— Вообще не буду участвовать в конференциях.
— Как же?.. А для аспирантуры?
— Я не учусь в аспирантуре и не планирую.
Валерия Федотовна покачала головой, как будто я сказала что-то очень странное.
— Ну, ты звони, если что. Или просто приезжай молча, мы поймём.
— Обязательно.
— На ботсадовскую-то конференцию придёшь? — спросил Лёша. — В январе… Мы же каждый год…
— Нет, Лёш. Я уволилась.
— А… — он немного растерялся.
Все смотрели на меня с вежливым недоумением, будто ждали, что я сейчас скажу: «Шучу, конечно».
Потом Букреев сказал:
— Не верится. Прямо совсем?
— Ну да, — сказала я. — Уже рассчитали.
Он кивнул и добавил:
— Просто… мне кажется, здесь так обычно не бывает.

***

Первые дни после увольнения сопровождались чувством эйфории. Неужели я всё-таки уволилась? Мне не верилось. Пятнадцать лет… Теперь я это помнила точно, пятнадцать лет. Сколько отчётов написано за это время, сколько статей?! Гигантский кусок жизни. И всё же я чувствовала огромное облегчение. Оставалось вспомнить, кем я была до института.
Институт не отпускал. Я снова и снова ловила себя на мысли, что думаю о работе. Держу в голове срок отправки материалов на конференцию, хотя это была уже не моя забота. Я вспоминала о том, что пора писать отчёт по помещениям, и усилием воли выбрасывала это из головы. Шла гулять с собакой и совершенно непонятным образом оказывалась у здания института. Ноги помнили дорогу и приводили к нему на автопилоте. Я напоминала себе, что на работу вставать не надо, но организм продолжал просыпаться в 6:30 утра.
Странным образом, из НИИЫ продолжали приходить задания. То ли там ещё не все знали, что я уволилась, то ли и знавшие начисто забыли, то ли там не считали увольнение весомым поводом, чтоб прямо-таки перестать работать.
«Почему вы до сих пор не обновили данные на eLibrary?! — возмущался учёный секретарь. — К вашей странице не подгрузились публикации последнего года. Немедленно обновите! Крайний срок — пятница!»
«Где исправленный прайс-лист растений лесопаркового участка?!» — спрашивал зам. директора почему-то у меня.
Приходили приказы и поручения.
Приказ на прививки весной следующего года. Сергей всё-таки внёс меня в список исполнителей по контракту, мне надлежало явиться в лесопарк для прохождения инструктажа.
Поручение переработать проект освоения лесов согласно изменившимся нормативам.
Приглашение на собрание по теме цифровой безопасности с пометкой «явка обязательна».
От Кощеева пришло «Ольга, пересылаю рецензии из «Лесоведения», исправь статью и пришли мне готовый вариант, ты недоработала!»

***

 Ночами мне несколько раз снилось, что я убегаю от Кощеева по коридорам НИИЫ. Мы бежали как Волк и Заяц из «Ну, погоди!», он кричал: «Стой! Доработай статью! Ты всегда плохо работала! Исправься!», а я кричала: «Я уже исправилась, я перестала у вас плохо работать!»
Мы проносились по всем этажам, вверх-вниз, я бежала быстрее, но он лучше знал здание: где перекрыты этажные двери, где заколочен аварийный выход, и периодически почти нагонял меня. Я просыпалась в холодном поту. Убеждала себя, что я в безопасности, на свободе, в своей комнате, но сама в это не верила.
Иногда снились другие сотрудники.
Сергей горестно вздыхал:
— Хоть один сезон отработай. Ты всех подводишь! У нас контракт на сто тысяч прививок. Ну, что тебе стоит? Больше некому!
— Иди ты к чёрту! — беззлобно отвечала я.
К нему присоединялась Иванова, которая с гордостью говорила, что она-то, Иванова, вообще десять лет как на пенсии, но из-за таких, как я, ей до сих пор приходится ездить на прививки, ведь иначе мы не успеем — сто тысяч к сентябрю!
А потом пришло и вовсе странное сообщение от Валерии Федотовны, которая, насколько я знала, вообще техникой не пользовалась: «Оля, ты там ещё не заотдыхалась? Мы тебя ждём. Приходи, как сможешь».
Приехала почти против воли. Лесопарк встретил меня привычным запахом сырой земли и хвои. Валерия Федотовна стояла у калитки, как будто ждала меня вот-вот.
В глубине лесопарка Сергей проводил инструктаж по прививкам: он торжественно зачитывал правила техники безопасности, а все кивали. Я тоже послушала и тоже кивнула. Правила были понятные, что мы, прививать не умеем?
Потом вспомнила, что в этом году участвовать не собиралась, дёрнула было калитку — та не открылась. Обошла лесопарк по кругу, пытаясь найти въезд для спецтехники, которым мы пользовались, когда привозили торф, — въезда нигде не было. Остальные тем временем уже взялись за работу: нарезали черенки, раскладывали секаторы. Никто не обращал внимания, что я хожу вдоль забора и что-то высматриваю.
— Ольга!
Я подпрыгнула от голоса Кощеева. Тот смотрел на меня сверху вниз:
— Пришла всё-таки? Статью дорабатывать будем?
— Нет, — набралась я храбрости. — У меня другой путь!
— Оля, ну хватит уже бестолковиться. — Валерия Федотовна тоже заметила, что я слоняюсь без дела. — Не хочешь прививать — хоть плюсовые с ребятами добейте. Так ведь и не набрали пятьдесят штук.

***

Мы снова шли по лесу и замеряли плюсовые деревья.
— Пятьдесят два! — кричала Света издалека. Она бегала с мерной вилкой и брала диаметры. Миша с высотомером кричал что-то с другой стороны, он замерял высоты. Я с блокнотом за ними не успевала.
— «Пятьдесят два» или «шестьдесят два»? Свет, не говори ты «пятьдесят», плохо слышно, на «шестьдесят» похоже. Говори «полста два», так точно не перепутаем.
Я злилась. И на эти неразборчивые крики, и на чёртовы плюсовые деревья, которых никак не набиралось нужное количество, и вообще. Я не хотела там быть. Я же уволилась! Почему я снова в командировке? И снова где-то в глуши, в лесах, далеко от дома. Как им удалось меня уболтать ещё на одну поездку? Точно ли я уволилась? Я отчаянно хотела вернуться, но мы были вдали от цивилизации, и я понимала, что не найду здесь никакого транспорта. Ребята тоже вряд ли захотят перестраивать маршрут, чтобы отвезти меня до какого-то населённого пункта на служебной машине только потому, что я уволилась. Скажут: «Уволилась — нефиг было ехать с нами» и будут правы. Срываю им план. Зачем же я с ними поехала?..
— Надо дописать какое-то заявление в дополнение к тому, что-то типа «прошу уволить меня СОВСЕМ», — думала я. — А сейчас меня как уволили? Не совсем, что ли? Меня же рассчитали, как это может быть «не совсем»?. А если рассчитали, что я, в командировке без оплаты, на энтузиазме? За идею? Что за идея такая: работать бесплатно?..

***

Я проснулась и рывком села на кровати.
Надо написать заявление. Окончательное. Чтобы наверняка.
Я схватила ручку, нашла какой-то лист бумаги и вывела: «Прошу уволить меня по собственному желанию…»
Задумалась. Надо уточнить, что это насовсем.
Я дописала: «Насовсем. И чтоб больше никогда!»
Потом ещё раз перечитала. Как будто чего-то не хватает. Может, добавить «а не как в прошлый раз»?
Добавила.
Этого достаточно? Или надо написать, как это, «как в прошлый раз»? А, сами должны понимать! Отправить в командировку уволившегося сотрудника — это ж надо!.. Это даже просто нечестно! Сволочи! Думают, если отправить силой, то я буду работать, никуда не денусь? Денусь! Не помню, как они меня заставили, но больше я на это не куплюсь!
И я дописала: «Прошу расторгнуть трудовые отношения полностью, включая те, о которых я не помню!», дата, подпись.

***

И снова проснулась. В окно било солнце. Я лежала на диване в лесопарке. Опять задремала днём… Осины, наверное, уже пересохли, я их с утра не поливала!
Нашла время спать!
Я вскочила. А потом замерла. Какой сегодня день?
На столе лежали два листа.
Сверху — знакомый приказ «возобновить работы по заповеднику, поднять старые материалы…» Каждый год одно и то же!
А ниже — листок, где моим почерком было выведено: «Прошу уволить меня по собственному желанию. Насовсем. И чтобы больше никогда!»
Кажется, меня опять кто-то достал.
Я хмыкнула, убрала оба листа в папку и поставила её в шкаф. Пальцы были жёлтые от пыльцы. Значит, апрель. Значит, пора поливать осины.
Никто не торопит, конечно, можно ещё минуточек десять поспать, но кто, если не я?
Институт никогда никого не торопил, не уговаривал, не заставлял. Он просто ждал. И всегда дожидался.
На секунду на краю сознания шевельнулась ещё какая-то мысль — как будто я забыла что-то очень важное.
Но руки уже тянулись к пульверизатору.
Автопилот работал.