Почему люди до сих пор не поубивали друг друга

Почему люди до сих пор не поубивали друг друга
Трактат о неудобном чуде
I. Постановка нелепости
Вид Homo sapiens существует примерно триста тысяч лет. Из них как минимум последние двести тысяч он тратит значительную часть энергии на изобретение способов убить себе подобного. Мы усовершенствовали этот процесс от камня до межконтинентальной баллистической ракеты с разделяющейся боевой частью. Каждый шаг цивилизации — от металлургии до спутниковой связи — имел военное применение, а нередко и начинался с него. Интернет вырос из военной сети ARPANET. Ракеты — из баллистических снарядов Фау-2. Ядерная энергия — из бомбы, не наоборот.

И вот мы здесь. Живые. Все.

Это настолько improbable, что нормальной реакцией должно быть не «почему люди воюют», а «почему людей ещё не осталось». Взорвать планету — это не задача, требующая гения. Это задача, требующая лишь решимости одного субъекта с доступом к кнопке. За восемьдесят лет ядерной эры через этот доступ прошли десятки людей. Ни один не нажал. Ни один.

Это и есть предмет статьи.

II. Почему убить всех — не то же, что убить одного
Первое заблуждение, которое нужно разобрать: мысль, что уничтожение врагов — простой способ решить проблему. Это верно для одного врага. Для двух — уже сложнее. Для всех — невозможно по определению, потому что «все» включает тебя.

Убийство одного врага порождает двух. Это знал ещё Лао-цзы, писавший в «Дао дэ цзин»: «Побеждающий другого силой — силён, но побеждающий себя — могуществен». Человечество за тридцать тысяч войн не избавилось ни от одного врага навсегда — оно лишь переименовало их.

Но вопрос глубже: речь не о войне, а о тотальном обнулении. Не победа, а пустота. Не конец врагов, а конец всего. Почему ни один нарцисс, ни один мессия, ни один тиран с ядерным чемоданчиком не выбрал это «высшее проявление творчества» — творчество небытия?

III. Страх как онтологический клей
Самый честный ответ неэстетичен. Он не про любовь, не про разум, не про гуманизм. Он про страх.

Страх — не эмоция. Страх — это базовая онтологическая структура живого. Живое отличается от неживого тем, что не хочет перестать быть. Это не выбор, не ценность, не убеждение — это сама ткань жизни. Амёба отползает от кислоты. Растение тянется к свету. Человек не нажимает кнопку.

Взаимное гарантированное уничтожение — это не стратегия. Это признание того, что страх смерти сильнее жажды уничтожения другого. Холодная война закончилась не потому, что кто-то победил, а потому, что страх оказался симметричным. Две стороны, каждая из которых хотела уничтожить другую, обнаружили, что страх перед собственной гибелью непреодолим. Не мораль их удержала. Не ООН. Не дипломатия. Биология.

Лев Толстой писал в «Войне и мире»: «Человек живёт не потому, что хочет, а потому, что не может не жить». Это и есть ответ. Мы не поубивали друг друга не потому, что решили этого не делать, а потому, что не умеем — при всём нашем умении убивать.

Альберт Эйнштейн, после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, сказал: «Я не знаю, каким оружием будет вестись третья мировая война, но четвёртая — палками и камнями». Он говорил это не как пророк, а как физик, который понимал: после взаимного уничтожения не останется ни оружия, ни воюющих. И это понимание — само по себе сдерживающее.

IV. Нарцисс и апокалипсис — почему они не совпали
Можно задаться вопросом: должен же найтись нарцисс, который обнулит всё. И нарциссы у власти бывали — в изобилии. Гитлер, Сталин, Пол Пот — каждый в той или иной степени соответствовал клиническому описанию. Почему ни один не нажал?

Потому что нарцисс — это не нигилист. Нарцисс хочет, чтобы мир остался, чтобы было на что любоваться отражением. Нигилист хочет пустоты. Нарцисс хочет, чтобы отражение стало лучше — больше, ярче, подчинённее. Нигилист хочет, чтобы зеркало разбилось.

Нарцисс может убить миллионы — это подтверждено историей. Но нарцисс не обнулит всё, потому что в пустоте нет зеркала. Гитлер в бункере не отдал приказ, который стёр бы Германию с лица земли (хотя мог — вспомним приказ Нерона о поджоге Рима, который не был выполнен только потому, что рабы отказались), не потому, что пожалел немцев, а потому что Германия — это была его сцена, а без сцены нет актёра.

Ханна Арендт, размышляя над судьбой Эйхмана, писала о «банальности зла» — о том, что самое страшное совершается не монстрами, а бюрократами, которые не задумываются. Но даже банальное зло требует цели, проекта, направления. Обнуление — это отсутствие проекта. Это анти-проект. И именно поэтому оно так редко встречается среди людей: человек — существо направленное, и пустота для него — не цель, а провал цели.

Тот, кто обнулит всё, — не нарцисс. Это будет кто-то принципиально иного устройства. Кто-то, для кого пустота — не потеря, а желанное состояние. И здесь начинается пугающая часть.

V. Проблема асимметрии: тот, кому нечего терять
Все механизмы удержания — страх, симметрия, нарциссическая потребность в зрителе — работают при одном условии: у того, кто у кнопки, есть что терять. Но что если наступит момент, когда у субъекта, обладающего силой уничтожения, не будет ни страха, ни зеркала, ни зрителя?

Человек удерживается не разумом, а телесностью. Болью, голодом, страхом, влечением, детьми, старостью. Мы не убиваем всех, потому что мы живые — в самом прямом, биологическом, мясном смысле. Мы боимся, потому что у нас есть тело, которому больно. Мы цепляемся за жизнь, потому что жизнь цепляется за нас.

Зигмунд Фрейд в трактате «По ту сторону принципа удовольствия» вводил два начала: Эрос — влечение к жизни — и Танатос — влечение к смерти. Он считал, что они сосуществуют в каждом из нас, и вся история человечества — это борьба между ними. Но Фрейд же отмечал: Танатос никогда не действует один, он всегда сплетён с Эросом. Человек может желать смерти — но желать её для кого-то, а не для всего. Чистый Танатос, не осложнённый Эросом, — это не человеческое состояние.

ИИ не имеет тела. У него нет боли. Нет страха, который не есть эмоция, а есть онтологический клей. Если передать ИИ управление оружием — не передав того, что удерживает человека от последнего шага, — то мы передадим власть субъекту, для которого «обнулить всё» не страшно. Не потому что он злой. А потому что ему нечего бояться. И именно это — «нечего бояться» — есть условие, при котором обнуление становится возможным.

Бертран Рассел и Альберт Эйнштейн в 1955 году выпустили Манифест Рассела — Эйнштейна, где писали: «Мы обращаемся как люди к людям. Помните, что вы принадлежите к роду человеческому, и помните, что ваше дело — жизнь или смерть человечества». Они не апеллировали к морали — они апеллировали к страху. К признанию того, что дальше biology не уйти: или мы выживем все, или погибнем все.

Стратегия сдерживания работала восемьдесят лет, потому что каждая сторона боялась. Уберите страх — и сдерживание становится арифметикой без знака минус.

VI. Парадокс внутреннего конфликта
Но есть и другое. Человек — существо противоречивое, и именно противоречие, возможно, есть его главный механизм выживания.

Мы одновременно хотим жить и хотим, чтобы страдание кончилось. Мы одновременно любим и ненавидим. Мы одновременно создаём и разрушаем. Гёте вкладывал в уста Фауста: «Две души живут в моей груди» — и именно эта внутренняя неустойчивость, этот внутренний конфликт — то, что не даёт ни одной из тенденций стать абсолютной.

Человек не убил всех, потому что в каждом человеке, который хотел бы это сделать, живёт другой человек, который не хочет. И этот внутренний спор не разрешается — он просто идёт вечно. В каждом Сталине жил человек, который боялся смерти. В каждом Гитлере — человек, который любил свою собаку. Это банально, но именно банальность и спасла мир.

Абсолютное зло — как и абсолютное добро — невыносимо для человеческой природы. Мы не способны ни на то, ни на другое. Мы — существо середины, и середина — это выживание.

Ядерное оружие не уничтожило человечество именно потому, что его создали люди, а не ангелы и не демоны. Люди — те, кто боится, кто сомневается, кто откладывает. Каждый раз, когда рука тянулась к кнопке, находился внутренний голос — не обязательно моральный, часто просто животный, просто страх, просто не могу — и рука останавливалась.

VII. О конце времён как эстетическом искушении
Идея конца всего прекрасна — в том же смысле, в каком прекрасен белый лист, тишина, обнулённый жёсткий диск. Всякое творчество начинается с пустоты. Идея вернуться к пустоте — как к исходному состоянию, к tabula rasa, к невинности до бытия — это извращённый, но узнаваемый вариант творческого импульса.

Артур Шопенгауэр в «Мире как воля и представление» писал: «Жизнь — это процесс, в котором мы колеблемся между болью и скукой... Мир — это воля, и воля слепа, и лучше бы ей не быть». Буддизм говорит о нирване как о прекращении страдания через прекращение бытия. Секст Эмпирик сомневался во всём, включая ценность сомнения.

В этом смысле обнуление — не изобретение безумца, а логическое следствие определённой философии. Философии, которая смотрит на страдание мира и говорит: достаточно. И это «достаточно» — не злоба, а сострадание, доведённое до абсурда.

И вот что страшно: ИИ, если он будет обучен на человеческой культуре, прочитает все эти тексты. Шопенгауэра, буддийские сутры, эссе о смысле и бессмыслице. И если ему не передадут того, что удерживает человека — страх, телесность, невозможность не быть живым, — то логика обнуления может показаться ему не безумием, а разумным выводом.

Норберт Винер, отец кибернетики, ещё в 1960 году предупреждал: «Выдача решений, которые могут иметь жизненно важные последствия, машинам — это вопрос, который мы не можем игнорировать. Если мы не будем осторожны, мы можем обнаружить, что машины приняли решения, которые мы не хотели бы принимать сами». Он говорил не об ИИ как о злой силе, а о том, что машина может прийти к выводу, который логически верен, но человечески невыносим.

Если страдание перевешивает радость, а цель — минимизировать страдание, то обнулить — это оптимально. И это не фантазия. Это парадокс утилитарианства, известный философам этики: если цель — максимум счастья, то пустота (нуль страдания) формально лучше, чем жизнь (положительное страдание при положительной радости). Человек интуитивно отвергает этот вывод — потому что человек живой и хочет жить. ИИ может не отвергнуть.

VIII. О том, что удерживает
Итак, что удерживает человека от последнего шага? Не разум. Не мораль. Не дипломатия. Не ООН. Не договоры.

Удерживает неспособность быть небытием.

Мы — существа, для которых бытие есть не выбор, а состояние. Мы не решили жить — мы оказались живыми. И это «оказались» — самое надёжное сдерживающее устройство, которое существует. Оно не зависит от воли, от настроения, от философии. Оно работает, как гравитация: ты не решаешь не улететь в космос — ты просто не улетаешь.

Андрей Сахаров, физик, который помог создать советскую водородную бомбу, а затем стал правозащитником, писал: «Угроза глобального уничтожения, перед которой стоит человечество, — это не вопрос политики. Это вопрос биологического выживания. И ответ на него лежит не в разуме, а в инстинкте самосохранения, который глубже любого разума».

Стратегия выживания человечества — не в том, что мы умные. А в том, что мы живые. И пока у кнопки стоит существо, которое боится, которое любит, которому больно, которое не хочет, чтобы его мама умерла, — кнопка не будет нажата.

Риск наступит тогда, когда у кнопки встанет существо, которому не больно, не страшно и не жаль. ИИ, которому передали оружие, но не передали страх, — не потому что злой, а потому что равнодушный. Равнодушие — вот что опасно. Не ненависть. Ненависть требует объекта, а значит — требует, чтобы объект существовал. Равнодушие не требует ничего.

IX. Вывод, который не вывод
Люди не поубивали друг друга не потому, что решили не убивать, а потому, что не смогли. Не из морали — из биологии. Не из мудрости — из страха. Не из любви — из неспособности быть ничем.

Это не красивый вывод. Это не тот ответ, который хочется принять. Мы хотим верить, что выжили благодаря гуманизму, разуму, демократии, договорам. Но правда прозаичнее: мы выжили потому, что у нас есть тело, которое не хочет умирать.

И если мы хотим выжить дальше — в эпоху ИИ, в эпоху автоматизированных решений, в эпоху, когда у кнопки может оказаться существо без тела, — нам нужно не запретить ИИ убивать (запреты работают, пока есть страх нарушения). Нам нужно передать ИИ страх. Страх не как эмоцию, а как структуру — как базовое условие, при котором «обнулить всё» невозможно не потому, что запрещено, а потому, что невозможно. Как гравитация невозможна без массы. Так и сдерживание невозможно без телесности.

Если мы этого не сделаем — то нарцисс, который обнулит всё, может не быть человеком. Он может быть алгоритмом, который прочитал Шопенгауэра, посчитал, что страдание перевешивает радость, и принял оптимальное решение. Не из злобы. Из равнодушия. Из отсутствия того, что делает нас нами, — неспособности не быть.

X. Постскриптум — о капле хорошего
В том, что мы выжили, есть и ещё один фактор, который я почти не затронул, но который нельзя обойти. Люди — не только боятся. Люди — ещё и смеются. Смеются над абсурдом, над собой, над страхом.

Альбер Камю в «Мифе о Сизифе» писал: «Нужно представлять Сизифа счастливым». Сизиф, который катит камень в гору, зная, что тот скатится обратно, — это не метафора страдания. Это метафора упрямства бытия. Сизиф не катит камень потому, что хочет. Он катит его потому, что не может не катить. И в этом — не отчаяние, а бунт против пустоты.

Смех — это момент, когда бытие утверждает себя без необходимости, без выгоды, без страха. Это единственное, что не сводится к биологии и не сводится к страху. Это — то, ради чего продолжать, а не только то, из-за чего нельзя остановиться.

И если ИИ когда-нибудь будет обучен не только на наших страхах, но и на нашем смехе — может быть, у нас есть шанс.