Три Ришелье

От театра в Бордо — к историческому роману

Иногда чужой город возвращает тебе свой.

Со мной это случилось в Бордо.

Я остановился перед Большим театром и вдруг почувствовал, что уже знаю это здание. Колонны, портик, спокойная уверенность старой архитектуры. Она вообще держится так, словно наши дела — временное недоразумение, которое скоро закончится, а она останется.

Но в Бордо прежде я не был.

Потом понял: Одесса.

Не нынешний театр, великолепный, знакомый с детства. Первый, сгоревший. Тот, который я видел только на старых рисунках.

Конечно, здания не были копиями. Память вообще плохой архитектор: может убрать этаж, добавить колонну, перенести дом через пол-Европы. Зато иногда она замечает то, мимо чего спокойно проходит знание.

С театром в Бордо было связано имя маршала де Ришелье. Первый одесский театр появился при его внуке — нашем Дюке. А за обоими стояло другое имя. То же самое, но другое.

Кардинал.

Я начал разбираться. Сначала — из любопытства. Потом любопытство приобрело характер и перестало отпускать.

Получился очерк.

Мне казалось, я довольно ловко устроил этих троих: одному отдал власть, другому — войны и женщин, третьему — Одессу. Всем досталось по достойному занятию. Можно было заканчивать.

Но они не согласились.

Кардинал оказался живее своей красной мантии. Маршал — сложнее любовных приключений. Дюк — гораздо менее спокойным, чем человек в тоге над одесской лестницей.

Пришлось вернуться к ним.

Так начался роман.

КАРДИНАЛ

С кардиналом у меня были давние отношения.

В детстве я, разумеется, был на стороне мушкетёров. Тут выбора почти нет. Они молоды, храбры, дружат, любят, скачут через всю Францию. Кардинал сидит в кабинете и мешает.

Попробуйте в детстве полюбить человека, который сидит в кабинете.

Особенно если он мешает д’Артаньяну.

С годами кабинет начинаешь понимать лучше. Но для этого ещё не обязательно становиться на сторону его хозяина.

Мне захотелось увидеть Ришелье прежде, чем он туда вошёл.

Молодого епископа Люсонского. Бедного, болезненного, честолюбивого. Человека, которого при дворе ещё почти никто не замечает. У него пока нет власти над Францией. Есть нужда, семейные обязательства, собственное упрямство и необходимость решить, как жить дальше.

В таком человеке легче узнать человека.

Потом появляются королевы, король, покровители. И постепенно выясняется, что покровитель часто любит в тебе именно то, от чего ты мечтаешь избавиться: послушание.

Мария Медичи помогла Ришелье подняться. Но поднявшийся человек стал видеть дальше её замыслов. Для неё это было неблагодарностью. Для него — необходимостью. В этой истории мне всё труднее было найти удобное место, с которого можно судить обоих.

С Людовиком XIII ещё сложнее. Два человека нужны друг другу и не могут позволить себе простого доверия. Даже раздражение между ними приобретает государственное значение.

Представляете, как утомительно жить, если ваша ссора способна изменить положение страны?

А рядом Анна Австрийская. Для неё письмо — связь с родными. Для министра то же письмо может оказаться угрозой Франции. Бумага одна. Прочитали две разные жизни.

Чем дольше я писал, тем меньше хотелось объяснять кардинала одним словом.

Он умел быть жестоким. Я не хотел прятать это за величием. Но и превращать его в человека, которому просто доставляло удовольствие мешать хорошим людям, уже не мог.

Дюма я при этом не разлюбил.

Да и зачем? Он дал нам такую юность, которую история предоставить не в состоянии. В романе для его героев осталось место — на сцене легенды. Там мушкетёры по-прежнему имеют право быть мушкетёрами, а документам не приходится подтверждать каждое движение их шпаг.

МАРШАЛ

После кардинала появляется человек, которому, кажется, дали другую инструкцию к жизни.

Луи-Франсуа-Арман де Ришелье.

Имя длинное. Жизнь ещё длиннее.

Бастилия, дуэли, женщины, дипломатия, войны, королевский двор. Родился при Людовике XIV, умер незадолго до революции. Почти весь XVIII век успел пройти перед ним — и, надо признать, маршал не стоял в стороне.

Сначала мне было с ним весело.

Потом стало жаль.

Это обычно и означает, что персонаж перестал быть материалом для автора и начал жить.

За знаменитым соблазнителем обнаружился юноша, которому заранее назначили судьбу. Даже женили по чужому решению. Он ещё толком не знает себя, зато окружающие прекрасно знают, чего от него хотят.

Великое имя бывает тяжёлым наследством. Особенно когда тебе говорят: продолжай.

Что именно продолжать, никто не объясняет. Подразумевается, что сам догадаешься и желательно не опозоришь предков.

Кардинал принадлежал прежнему поколению и другой ветви семьи. Маршал не был его сыном или внуком. Но имя уже жило собственной жизнью и предъявляло требования к каждому новому носителю.

Мне хотелось увидеть, как этот молодой человек ищет свободу. Как путает её с дерзостью, с успехом, с возможностью никого не слушать. И как, освобождаясь от одной зависимости, попадает в другую.

Женщины рядом с ним постепенно перестали помещаться в слово «любовницы». У них оказались собственные надежды, гордость, страх, способность причинять боль и право не прощать.

А рядом Вольтер.

Я с удовольствием оставлял их вдвоём. Знаменитому герцогу полезно иметь друга, которому нельзя приказать восхищаться.

Потом начиналась война, и удовольствие автора заканчивалось.

При дворе можно отшутиться. Перед людьми, которых ты посылаешь под огонь, остроумие уже не помогает. Там особенно ясно слышно, чего стоит твоё имя без титула.

Маршал стареет. Меняется двор. Прежние победы становятся воспоминаниями, прежнее влияние — предметом спора. Он ещё здесь, а век уже понемногу уходит от него.

И тогда снова возникает театр в Бордо.

Его строили архитектор Виктор Луи, город, множество людей. Маршал не подарил Бордо готовое здание из собственного кармана, как можно было бы подумать после красивой фразы. Но история театра связалась с ним — и эта связь мне по-прежнему дорога.

Человек, проживший столько шумных лет, оказывается рядом со сценой, на которой будут жить другие.

Рядом с ним — внук.

Тот ещё не знает, какой мир ему достанется.

ДЮК

С Дюком у меня другие отношения.

Он всё-таки наш.

Такое слово опасно для автора: своего хочется оправдать раньше, чем он успел что-нибудь сделать. Приходилось себя останавливать.

Одесский памятник тоже мешал. Слишком спокойный человек. Тога, достоинство, море внизу. Кажется, он всегда знал, куда смотреть и что делать.

А ведь был молодым. Был растерянным. Ошибался. Не знал, где окажется через год.

Родился в семье, где будущее будто подготовили заранее. Потом пришла революция, и оказалось, что подготовили только прошлое.

Началось изгнание.

Мне трудно было писать об этом, думая лишь о перемене стран. Человек теряет гораздо больше адреса. Он продолжает помнить дом, который уже не может принять его прежним. Носит с собой привычки, которым больше негде быть естественными.

Россия, служба, Измаил. Война, на которой происхождение не защищает от пули.

А потом Одесса.

Город уже существовал. До Ришелье были люди, работа, замыслы, первые дома и первые разочарования. Он приехал в 1803 году и принял ответственность за то, что ещё предстояло сделать.

Здесь я особенно чувствовал, как легко написать красивую фразу и как трудно представить день человека, которому надо её осуществить.

«Развивал город».

Хорошо звучит.

А теперь найдите воду. Договоритесь с купцом. Разберите жалобу. Объясните Петербургу, почему распоряжение не работает. Выслушайте ещё одного человека, уверенного, что градоначальник обязан немедленно решить именно его проблему.

К вечеру город развит ещё недостаточно. Завтра продолжим.

И всё-таки за этой ежедневной работой появляется Одесса, которую уже можно полюбить. Порт, деревья, театр, разные языки на одной улице. Люди, приехавшие сюда за заработком и вдруг обнаружившие, что хотят остаться.

Мне хотелось слышать их рядом с Дюком. Чтобы город не оказался благодарной декорацией вокруг одного великого человека.

Потом приходит чума.

И все рассуждения об управлении сокращаются до страшного вопроса: кто переживёт следующий день?

Ришелье остаётся с городом. Для меня в этом есть что-то важнее многих торжественных характеристик. Во время беды люди замечают отсутствие очень быстро. Присутствие запоминают надолго.

Но рядом с этой службой продолжается личная жизнь.

Во Франции — Розали, жена. Между ними годы разлуки и брак, который нельзя объяснить одной насмешкой о свадебном путешествии без невесты.

Есть Софья Потоцкая. Есть Тереза. Есть нежность, недосказанность, письма, в которых человек ищет не только то, что написано.

Линия Терезы и Варана постепенно стала одной из самых тревожных для меня. Здесь частное чувство соприкасается с опасностью, и уже трудно понять, в какой момент доверие стало уязвимостью.

Дальше не расскажу.

Слишком долго я жил рядом с ними, чтобы теперь выдать их несколькими абзацами.

Здесь важно сказать другое: в романе рядом с историческими людьми живут вымышленные. Разговоры и некоторые связи придуманы. Я хотел приблизиться к человеческой жизни прошлого, понимая, что близость ещё не делает придуманное документом.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В 1814 году Ришелье уезжает из Одессы.

Ещё собирается вернуться.

Мне хотелось задержать его. Автор располагает временем несколько свободнее своего героя: может перечитать страницу, оставить карету у дома, не начинать следующую главу.

Но он уехал.

Во Франции его ждёт страна, которую он всё это время считал своей и теперь должен заново узнавать. Бурбоны вернулись. Прежняя Франция — нет.

Кому-то хочется вернуть прошлое. Кто-то боится его возвращения. У одних отняли землю, другие успели прожить на ней целую жизнь. Люди требуют справедливости и понимают под ней несовместимые вещи.

В 1815 году Дюк становится главой французского правительства.

Человек из Одессы.

В этом сочетании до сих пор есть для меня что-то удивительное.

Доверие Александра I помогает ему говорить с победителями. Но победители имеют собственные интересы, а Франция — долги, оккупацию и слишком много причин ненавидеть саму себя.

Ему приходится договариваться, терпеть, уступать, добиваться. Возвращать стране возможность распоряжаться своей судьбой.

Я писал эти страницы и всё чаще думал: как он устал.

Мы знаем результат и потому читаем прошлое увереннее тех, кто в нём жил. А он не знал. Не знал, получится ли. Не знал, кому завтра сможет доверять. Не знал, когда снова увидит море в Одессе.

Письма приходили.

Город продолжал жить без него.

Это, наверное, и было подтверждением его труда. И всё равно могло болеть.

ТРИ ЖИЗНИ

Когда-то мне казалось, что кардиналом можно восхищаться, маршалу — завидовать, Дюка — любить.

Теперь я не так уверен в распределении.

Я узнал слишком много об их одиночестве.

У кардинала за властью обнаружилась усталость. У маршала за блеском — потери, о которых придворная легенда рассказывает неохотно. У Дюка за службой — жизнь, которую всё время приходилось откладывать.

И женщины рядом с ними тоже жили. Ждали, выбирали, обманывались, отказывались ждать. История часто оставляет им несколько строк. Роман позволяет задержаться.

Из шести книг теперь складываются три тома: «Кардинал», «Маршал», «Дюк». Но для меня они давно стали одним долгим разговором — о власти, свободе, верности, любви и цене, которую мы замечаем иногда слишком поздно.

Я не хотел заранее назначать читателю любимого героя.

У меня самого это не всегда получалось.

Иногда я сердился на одного, понимал другого, хотел остановить третьего. Потом возвращался к началу и обнаруживал, что снова не всё понял.

Наверное, поэтому и писал дальше.

А началось всё перед театром в Бордо.

Я искал в его колоннах исчезнувший театр своего города. Нашёл трёх людей, которых прежде, как мне казалось, знал.

И уже не смог с ними расстаться.

«Три Ришелье» готовится к изданию в трёх томах. Первые фрагменты и сведения о выходе я опубликую отдельно.