Протокол об упразднении пустоты

Протокол об упразднении пустоты, или один стул на троих. Бытовая трагикомедия в одном действии с антрактом на подумать — в голове зрителя, между вторым и третьим рядом. Продолжительность: 35 минут. Или 60. Зависит от того, как долго Семён Ильич крутит спичку.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ КОЗЛОВ, 54 года, завскладом при управляющей компании. Носит домашнюю рубашку, заправленную в тренировочные штаны. На груди — кармашек с тремя ручками разных цветов (для протоколов разной степени важности). Ходит в очках на цепочке, хотя очки ему давно не нужны, но «придают вес словам». Говорит много, витиевато, часто путает термины, но считает себя человеком с «академической жилкой». В прошлом — три курса исторического факультета, неоконченные по причине «академического расхождения взглядов с деканатом».

СЕМЁН ИЛЬИЧ ПЕВЕЦ, 61 год, бывший инженер-акустик, ныне на пенсии. Сидит всегда в одном и том же месте. В руках — спичка, которую он вертит, как чётки. Одет в растянутый свитер и тапочки на босу ногу. Говорит редко, но каждое слово ложится как диагноз. Смотрит на собеседника не в глаза, а чуть выше лба, будто читает что-то написанное на стене за ним.

МАРИЯ ПАВЛОВНА КУЗНЕЦОВА, 58 лет, бывшая заведующая столовой, ныне — «на заслуженном отдыхе, который мне никто не оплатил». Ходит в халате с карманами, из которых торчат: сложенная газета, моток ниток, пакетик с лавровым листом и, как выяснится позже, сложенная вчетверо рекламная листовка. Говорит коротко, по делу, физически. Единственная из троих, кто встаёт со стула.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Кухня коммунальной квартиры. Три с половиной квадратных метра. Обои — в мелкий цветочек, кое-где отклеившиеся. Лампочка на проводе, без абажура. Холодник гудит, как далёкий пароход.
Посреди кухни — стол, круглый, накрытый клеёнкой с рисунком «под мрамор». На столе: три чашки (одна со сколом), сахарница без крышки, пачка «Примы» и блюдце с сушками. Вокруг стола — три стула.
У стены, в проходе между холодильником и дверью, стоит ЧЕТВЁРТЫЙ СТУЛ. Деревянный, советский, с облупившимся лаком. На спинке — куртка. На сиденье — целлофановый пакет, из которого торчит горлышко пустой бутылки. Одна ножка короче остальных на полсантиметра. Стул слегка, едва заметно шатается, когда кто-то проходит мимо.
На холодильнике — кастрюля. Под потолком — верёвка, на которой сохнет одиночное полотенце.

СЦЕНА ПЕРВАЯ. ПРОТОКОЛ
(Ночь. Два часа. Свет лампы жёлтый, резкий. Иван Васильевич сидит за столом, перед ним раскрытый блокнот в клеточку. Он пишет, высунув кончик языка. Семен Ильич сидит напротив, вертит спичку. Мария Павловна стоит у раковины, чистит картошку в кастрюлю. Вода капает. Тишина, нарушаемая только капанием и гудящей мыслью.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (бормочет, записывая) : «Протокол номер... номер... Семён Ильич, какой у нас протокол по счёту в этом квартале?»

СЕМЁН ИЛЬИЧ (не поднимая глаз) : Третий. Первый — о шуме перфоратора. Второй — о запахе борща.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Третий. Хорошо. (пишет) «Протокол номер три. Дата: четвёртое число, ночное время суток. Присутствуют: я, то есть Козлов Иван Васильевич, как председательствующее лицо, а также Певец Семён Ильич и Кузнецова Мария Павловна, как, так сказать, соучастники бытового пространства». (поднимает голову) «Соучастники» — это нормально? Или лучше «пострадавшие»?

МАРИЯ ПАВЛОВНА (не оборачиваясь) : Картошку чищу. Я не пострадавшая. Я в процессе.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: В процессе чего?

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Ужина. Который вы мне срываете своим протоколом.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (обиженно) : Мария Павловна, ужин — это физиология. А протокол — это, извините, цивилизация. Без протокола мы не люди, мы... мы... (щелкает пальцами) ...биомасса в тренировочных штанах. (записывает) Так. Пишем. «Предмет рассмотрения: инцидент, произошедший четырнадцатого числа текущего месяца, в коридорной зоне общего пользования, квалифицируемый как посягательство на мою нижнюю конечность, а именно — на левое бедро, в результате чего образовалась гематома, в просторечии именуемая синяком, размером...» (достаёт из кармана линейку) ...размером три на четыре сантиметра, имеющая оттенок, приближённый к фиолетовому с переходом в желтизну, что свидетельствует о...

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Иван Васильевич.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Что?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Вы протокол пишете или натюрморт.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (раздражённо) :  Детали, Семён Ильич, детали! В юриспруденции, как я вычитал в журнале «Наука и жизнь» за две тысячи пятнадцатый год, важна каждая подробность. Если мы не зафиксируем оттенок гематомы, нам потом в суде скажут: «А может, вы сами упали». А я не сам! Я об него споткнулся! (тычет ручкой в сторону четвёртого стула)
(Все трое смотрят на стул. Стул молчит. Куртка на его спинке слегка колышется от сквозняка.)

СЕМЁН ИЛЬИЧ (тихо, будто обращаясь к стулу) : Он не виноват, Иван Васильевич.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Кто не виноват?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Стул. Он стоит. Вы идёте. Вы спотыкаетесь. Стул не просил вас идти. Вы сами решили перемещаться в пространстве. А стул — он статичен. Он, можно сказать, в медитации. А вы его нарушаете своим бедром.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (откладывая ручку) : Семён Ильич, вы сейчас защищаете мебель? Вы, человек с высшим техническим образованием, инженер-акустик, защищаете табуретку?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Я не защищаю. Я наблюдаю. Акустик, Иван Васильевич, знает: тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это присутствие всего, что не сказано. Этот стул молчит двадцать лет. Двадцать лет на нём лежит куртка, пакет, чья-то авоська. Двадцать лет на нём никто не сидит. Вы знаете, что такое двадцать лет без прикосновения?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (буркнув) : У меня жена тоже двадцать лет без прикосновения. И ничего, не шатается.

СЕМЁН ИЛЬИЧ (чуть улыбается) :  Потому что на ней не лежит куртка.
(Мария Павловна фыркает. Продолжает чистить картошку.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Мужики. Три часа ночи. Картошка еще в исходном состоянии. Я хочу спать. Давайте вынесем стул и разойдёмся.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (вскакивает) : Вынести?! Мария Павловна! Мы же не варвары! Если мы его просто вынесем, это будет самосуд! А самосуд, между прочим, по двести тринадцатой статье... или по двести двенадцатой... в общем, по какой-то статье!

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Иван Васильевич, стул не является субъектом права.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: А кто является?

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Тот, кто на нём сидит.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (торжествующе) : Ага! А на нём никто не сидит! Значит, он бесхозный! Значит, он ничей! А ничейный предмет, по логике вещей, подлежит... (заглядывает в блокнот) ...подлежит экстернализации!

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Иван Васильевич, вы это слово откуда взяли?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (гордо): Из «Науки и жизни». Статья про утилизацию космических аппаратов. Там написано: «отработавшие модули подлежат экстернализации в верхних слоях атмосферы». А по-простому, это значит: открыть форточку, крепко замахнуться и сказать: «Лети, родной, в стратосферу. Там тебе, между прочим, место». А наш стул — это, извините, отработавший модуль нашего быта.

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Космос — это космос. А стул — это стул. У него ножка короткая.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (строго): Ножка — это не аргумент, Мария Павловна. Ножка — это частность. А мы обсуждаем принцип.

СЦЕНА ВТОРАЯ. ОЧНАЯ СТАВКА

(Иван Васильевич встаёт, подходит к четвёртому стулу. Обходит его кругом. Останавливается. Смотрит сверху вниз. Стул шатается от его взгляда.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: (обращаясь к стулу, как к подсудимому) Итак. Гражданин стул. Вы стоите в проходе общего пользования. Вы загораживаете путь к холодильнику. Вы загораживаете путь к плите. Вы загораживаете путь, извините, к мусорному ведру. В результате чего я, Козлов Иван Васильевич, вынужден совершать обходной манёвр, что занимает, по моим подсчётам, четыре секунды в каждую сторону. Четыре секунды туда, четыре обратно. Восемь секунд. Умножить на пять походов в день. Сорок секунд. Умножить на триста шестьдесят пять. (загибает пальцы) Четырнадцать тысяч шестьсот секунд в год. Четыре часа. Четыре часа жизни я трачу на обход вас, гражданин стул. Четыре часа! А вы стоите. И молчите. И шатаетесь. И ждёте. Чего вы ждёте?
(Пауза. Стул молчит.)

СЕМЁН ИЛЬИЧ (тихо): Аплодисментов.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (оборачивается): Что?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Он ждёт аплодисментов. Каждый предмет в доме ждёт, что его оценят. Вы ставите чашку на стол — и чашка ждёт, что вы скажете: «Какой хороший чай». Вы надеваете тапочки — и тапочки ждут, что вы скажете: «Какие тёплые». А стул? На стул кладут куртку. Пакет. Авоську. Никто не скажет: «Какой хороший стул. Удобный. Крепкий». И стул обижается. И начинает шататься. Потому что шатание — это единственный способ мебели сказать: «Я здесь. Обратите на меня внимание».

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (садится обратно, записывает): Записываю. «Подсудимый мотивирует своё поведение дефицитом внимания со стороны жильцов». (поднимает голову) Семён Ильич, вы серьёзно?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Абсолютно. Вы когда последний раз хвалили свою ручку? Ту, которой протокол пишете?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (растерянно смотрит на ручку) : Я... я не думал...

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Вот. А она пишет. Каждый день. По три протокола. И ни разу вы ей не сказали: «Спасибо, ручка, за службу». А потом удивляетесь, что она мажет. Она не мажет, Иван Васильевич. Она плачет.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (ставит кастрюлю на стол с грохотом) : Всё. Я не могу. Вы сейчас мне расскажете, что картошка тоже обижается, когда её чистят.

СЕМЁН ИЛЬИЧ (задумчиво) : А она обижается. Вы же срезаете кожуру. Это как... как если бы с вас сняли пальто. Насильно. А вы стоите. И молчите. И ждёте, когда вас бросят в кипяток.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (садится на свой стул, тяжело) : Господи. Три часа ночи. Я хотела просто сварить картошку. А сижу на суде над мебелью.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ. ЮРИДИЧЕСКИЙ ТУПИК

(Иван Васильевич листает блокнот. Семен Ильич закурил. Дым поднимается к лампочке. Мария Павловна вяжет что-то невидимое — спицы в руках, но нитки нет. Механическая привычка.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Так. Продолжаем. Вопрос первый: кому принадлежит стул? По описи имущества, составленной в две тысячи семнадцатом году при заселении, стул числится под номером четырнадцать. Графа «ответственный» — прочерк. Значит, стул ничей. Но! (поднимает палец) Ничейный предмет в зоне общего пользования не может быть перемещён без согласия всех сторон. Нас трое. Значит, нужно единогласие. Мария Павловна, вы за вынос?

МАРИЯ ПАВЛОВНА: За.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Семён Ильич?

СЕМЁН ИЛЬИЧ (затягивается, выпускает дым) : А куда вы его денете?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: На помойку! В контейнер!

СЕМЁН ИЛЬИЧ: А вы знаете, что такое помойка, Иван Васильевич? Помойка — это не конец. Помойка — это пересадочная станция. Дерево, из которого сделан стул, росло лет пятьдесят. Может, шестьдесят. На нём сидели птицы. Под ним гуляли дети. В его тени кто-то целовался. А теперь вы хотите, чтобы оно лежало среди костей от курицы и использованных... (машет рукой) ...всякого. Это не вынос мусора. Это депортация. Это, если хотите, геноцид целлюлозы.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (в отчаянии) : Семён Ильич! Это стул! Четыре ножки, сиденье и спинка! Какой геноцид?!

СЕМЁН ИЛЬИЧ: А вы знаете, из чего сделана ваша линейка?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Из пластмассы.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Из нефти. А нефть — это древний планктон. Вы сейчас прижимаете к бумаге миллионы лет чьей-то жизни и чертите линии. Линии, Иван Васильевич. Вы проводите линии по мёртвым. И называете это протоколом.
(Пауза. Иван Васильевич медленно кладёт линейку на стол.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА (тихо) : Может, в макулатуру сдать? Ну, как... как вторсырьё. С уважением.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Макулатура — это бумага. А стул — это дерево. Дерево в макулатуру не сдают. Дерево — это бывшее дерево. А бывшее дерево обладает правами природы. Вы же не сдадите в макулатуру живую берёзу.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Она не живая! Она мёртвая! Она стоит у стены двадцать лет!

СЕМЁН ИЛЬИЧ: А вы уверены, что мёртвая? Вы пульс проверяли?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (встаёт, подходит к стулу, прикладывает два пальца к ножке) : Пульса нет.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: А вы с той стороны проверяли?
(Иван Васильевич обходит стул. Прикладывает пальцы к другой ножке.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (растерянно) : И тут нет.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Значит, спит. Глубоко. Не будите.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (встаёт, берёт стул за спинку, пытается приподнять) : Да я его сейчас сама...

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (кричит) : Стойте! Не трогайте! Мы не имеем права! Он в описи! Под номером четырнадцать!

МАРИЯ ПАВЛОВНА (отпускает стул, садится обратно) : Тогда что мы делаем? В три часа ночи? На кухне?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (важно) : Мы вырабатываем консенсус.

МАРИЯ ПАВЛОВНА: А картошка?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Картошка подождёт. Консенсус важнее картошки.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (тихо, себе) : Консенсус. Три часа ночи. Картошка нечищена. А они консенсус. (вяжет невидимое)

СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ. РАЗДЕЛ
(Иван Васильевич достаёт из кармана рулетку. Подходит к стулу. Начинает измерять.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Так. Если мы не можем стул вынести, мы его... разделим. По частям. Каждый берёт свою часть. И проблема решена. (записывает) «Раздел имущества, значащегося под номером четырнадцать». Спинка — моя. Сиденье — Семёна Ильича. Ножки... (задумывается) Ножки четыре. Нас трое. Одна лишняя.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Лишнюю отдайте Марии Павловне. В качестве компенсации за моральный ущерб от ожидания.

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Мне не нужна ножка от стула.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Мария Павловна, не будьте эгоисткой. Ножка — это символ. Символ вашего участия в процессе.

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Символ чего? Того, что я три часа чищу картошку и не могу её сварить?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: (не слушая) Так. Спинка — моя. Потому что я председательствующее лицо. Сиденье — Семёну Ильичу. Потому что он... (задумывается) ...он сидит. Логично. А ножки — поровну. По полторы.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Иван Васильевич, как вы разделите ножку пополам?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Пилой.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: А где вы возьмёте пилу?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (уверенно) : В кладовке.

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Кладовка на замке. Ключ у Петровича. А Петрович уехал к дочери в Саратов. На две недели.
(Пауза.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (садится, обмякнув) : Тогда... тогда пишем в протокол: «Раздел имущества откладывается ввиду отсутствия режущего инструмента и невозможности установления связи с Петровичем, находящимся в Саратовской области».

СЕМЁН ИЛЬИЧ (вертит спичку) : Знаете, что меня поражает, Иван Васильевич?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Что?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Вы хотите распилить стул. Стул, который не можете вынести. Вы хотите его разделить, чтобы потом... что? Сложить половинки в шкафу? Повесить спинку на стену? Вы не решаете проблему. Вы усложняете её. Вы берёте одну проблему и делаете из неё четыре. По числу ножек.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (обиженно) : Я не усложняю. Я структурирую. Структура, Семён Ильич, — это основа цивилизации. Без структуры — хаос. Без хаоса... (запинается) ...без структуры — хаос. А с хаосом я не подписывал договор найма.

СЦЕНА ПЯТАЯ. МОЛОТОК

(Иван Васильевич встаёт. Подходит к ящику под раковиной. Роется. Мария Павловна следит за ним настороженно.)
МАРИЯ ПАВЛОВНА: Что вы ищете?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (из ящика, глухо) : Инструмент.

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Какой инструмент?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (выпрямляется, в руке — молоток) :  Молоток.
(Тишина. Семён Ильич перестаёт вертеть спичку.)

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Иван Васильевич. Положите молоток.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: (подходит к стулу, заносит молоток) Хватит. Хватит протоколов. Хватит консенсусов. Хватит описей и Петровичей в Саратове. Я двадцать лет обхожу этот стул. Двадцать лет! Четыре часа в год! Восемьдесят часов за двадцать лет! Три с половиной дня! Три с половиной дня своей жизни я потратил на то, чтобы обойти ЭТО! (указывает молотком на стул)

СЕМЁН ИЛЬИЧ (встаёт, спокойно) : Иван Васильевич. Вы не убьёте стул. Вы убьёте протокол. А без протокола вы не вы. Вы — просто человек с молотком. А человек с молотком на кухне в три часа ночи — это уже не бытовая трагикомедия. Это уже статья.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (замирает с поднятым молотком) : Я... я не убиваю. Я упраздняю. Юридически. Физически. Через акт. Через... через...

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Через убийство. Называйте вещи своими именами, Иван Васильевич. Вы хотите ударить. Не по стулу. По всему. По описи. По-нашему, извините, коммунальному раю. По Петровичу. По тому, что вы три курса, а потом склад. По тому, что жена уехала, а куртка осталась. По тому, что вам пятьдесят четыре, а вы пишете протоколы на стул. Вы хотите ударить по всему этому. И стул просто стоит на пути.
(Пауза. Иван Васильевич опускает молоток. Медленно. Садится на свой стул. Кладёт молоток на стол. Чашки звякают.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (тихо) : Я об него споткнулся. Четырнадцатого числа. Шёл за кефиром. В трусах. И споткнулся. И упал. И лежал на полу. И думал: вот я лежу. Пятьдесят четыре года. Высшее незаконченное. Завскладом. Жена в Твери. А я лежу на полу в трусах. И стул стоит надо мной. И молчит. И я подумал: если я сейчас встану и ничего не сделаю, я так и останусь лежать. Навсегда. (пауза) Поэтому я написал протокол. Чтобы встать. Чтобы доказать себе, что я встал. Что я не лежу. Что я... субъект.
(Тишина. Капает вода. Семён Ильич садится обратно. Берёт спичку. Вертит.)

СЕМЁН ИЛЬИЧ (мягко): Вы встали, Иван Васильевич. Вы давно встали. Протокол не нужен.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (шмыгает носом): Нужен. Без протокола кто поверит, что я встал.

СЦЕНА ШЕСТАЯ. КАРТОНКА

(Мария Павловна встаёт. Подходит к стулу. Иван Васильевич и Семён Ильич смотрят на неё.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Отодвиньте куртку.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: Что?

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Куртку. Отодвиньте. Я не могу наклониться, у меня поясница.

(Иван Васильевич, как в трансе, снимает куртку со спинки. Мария Павловна снимает пакет. Ставит на пол. Смотрит на стул. Проводит ладонью по сиденью. Сдувает пыль.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА (наклоняется, кряхтит): Ой, поясница... (достаёт из кармана халата сложенную вчетверо бумажку. Разворачивает. Это рекламная листовка: «СКИДКА 30% НА КОРМ ДЛЯ КОШЕК. ТОЛЬКО ДО ЧЕТВЕРГА!»)
(Подкладывает под короткую ножку. Выпрямляется. Толкает стул ладонью. Стул стоит. Не шатается.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Всё. Не шатается.
(Пауза. Долгая. Иван Васильевич и Семён Ильич смотрят на стул. Потом на Марию Павловну. Потом на стул.)

СЕМЁН ИЛЬИЧ (тихо, почти шёпотом): Вы слышите?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (шёпотом):  Что?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Тишину. Стул перестал шататься. Он перестал просить. Он... сел. Впервые за двадцать лет. Он сел на своё место.

МАРИЯ ПАВЛОВНА (пожимает плечами): Ножка была короткая. Бумажка. Три секунды.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: (встаёт, торжественно берёт ручку) Записываю. (диктует себе) «В результате применения подручных средств, а именно: рекламного проспекта фирмы "КотЭлит", пустота упразднена. Инцидент исчерпан. Стул стабилизирован. Стороны пришли к консенсусу». (ставит точку. Поднимает голову.) Ну вот. Видите. Интеллектуальный подход. Вот что главное. Не молоток. Не пила. Не Петрович из Саратова. А картонка. Но применённая с умом.

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Садитесь. Картошку ставлю.
(Иван Васильевич садится. Семён Ильич садится. Мария Павловна берёт кастрюлю, ставит на плиту. Включает конфорку. Звук газа.)

СЕМЁН ИЛЬИЧ (зажигает спичку, смотрит на огонь) : Знаете, в чём гениальность Марии Павловны?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ: В чём?

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Она не стала думать, кому принадлежит стул. Не стала писать протокол. Не стала ждать Петровича. Она посмотрела на проблему. Увидела проблему. И решила проблему. Три секунды. А мы три часа.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (обиженно, но уже без злости) :  Ну, мы хотя бы поняли, что проблема не в стуле.

СЕМЁН ИЛЬИЧ (улыбается) : А Мария Павловна и не думала, что она в стуле. Поэтому и решила.
(Мария Павловна ставит кастрюлю на плиту. Садится. Наливает чай. Три чашки. Сушки. Тишина. Нормальная, тёплая, человеческая тишина.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (отпивает чай, жмурится) : Хороший чай. Крепкий.

СЕМЁН ИЛЬИЧ (смотрит на чашку): Спасибо, чашка. За службу.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (улыбается): Спасибо, ручка. За протокол.
(Пауза. Они пьют чай. Едят сушки. Хруст. Капает вода. Гудит холодильник. Всё хорошо.)
(Иван Васильевич ставит локоть на стол. Стол качается. Едва заметно. Он убирает локоть. Ставит снова. Стол качается. Чашка Марии Павловны съезжает к краю.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА: Ой.
(Чашка падает. Грохот. Осколки. Чай на полу. Все замирают.)
(Иван Васильевич смотрит на стол. Ставит руку на край. Стол качается. Другая чашка — Семёна Ильича — съезжает. Семён Ильич ловит её в воздухе.)
(Тишина.)

СЕМЁН ИЛЬИЧ (тихо, глядя на стол): А стол-то, Иван Васильевич... Стол-то у вас тоже с характером.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (медленно) : У стола... тоже ножка?

МАРИЯ ПАВЛОВНА (смотрит под стол) : Нет. Стол ровный.

СЕМЁН ИЛЬИЧ: Тогда почему он шатается?
(Пауза. Все смотрят на стол. Стол стоит. Не шатается. Иван Васильевич ставит на него руку. Стол качается. Убирает руку. Стол не качается. Ставит снова. Качается.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (бледнея) : Он... он шатается только когда я на него ставлю локоть.

СЕМЁН ИЛЬИЧ (кивает) : Потому что вы на него ставите локоть, Иван Васильевич. Вы — вес. Вы — давление. Стол двадцать лет держался. А тут вы сели. Тяжёлый. С локтем. С протоколом. С молотком. С тремя курсами исторического. Стол и не выдержал.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (встаёт) : Что делать?

СЕМЁН ИЛЬИЧ (разводит руками) : Писать протокол номер четыре. «Об укреплении пошатнувшихся устоев предмета мебели и прекращении его пространственных сомнений».
(Мария Павловна вздыхает. Берёт осколки чашки. Бросает в мусорное ведро. Садится. Смотрит на стол.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА: А под стол мне что подложить? У меня одна листовка была.
(Пауза. Все смотрят на Марию Павловну. Потом на стол. Потом друг на друга.)

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (достаёт блокнот, открывает на новой странице, медленно записывает) : «Протокол номер четыре. Дата: четвёртое число, ночное время суток, переходящее в утреннее. Предмет рассмотрения: инцидент, квалифицируемый как посягательство на устойчивость горизонтальной поверхности...»

СЕМЁН ИЛЬИЧ (закрывает глаза, улыбается) : И поехали.
(Свет медленно гаснет. Остаётся только жёлтое пятно лампы над столом. Стол качается. Чашка Семёна Ильича съезжает. Он ловит её. Ставит обратно. Она снова съезжает.)
(Темнота. Звук капающей воды. Звук далёкого гудка поезда. Или парохода. Или холодильника.)

ЗАНАВЕС
(Но не сразу. В темноте — голос Семена Ильича:)
СЕМЁН ИЛЬИЧ (в темноте) :  Знаете, что самое смешное? Завтра они проснутся. И стул будет стоять. И стол будет шататься. И они снова сядут на кухне. В три часа ночи. И снова будут решать. Потому что дело не в стуле. Дело не в столе. Дело в том, что в три часа ночи не спится. А если не спится — нужен повод не спать. А стул — лучший повод. Он стоит. Молчит. Ждёт. Двадцать лет ждёт. И дождётся. Завтра. Послезавтра. Через год. Мы придём. Сядем. И скажем: «Ну что, гражданин стул, продолжим». И он промолчит. И зашатается. И мы напишем протокол номер пять. Шесть. Семь. И в этом, Иван Васильевич, и есть жизнь. Не в решении. А в протоколе. Не в стуле. А в том, что мы сидим. Втроём. На кухне. В три часа ночи. И говорим. И слушаем. И не уходим.

(Пауза. Капает вода.)

МАРИЯ ПАВЛОВНА (в темноте) : Картошка стынет.
(Смех. Тихий. Усталый. Живой.)

КОНЕЦ