СТАВ

Ручей течёт , как и мой ручеек воспоминаний

Став — это когда люди перегораживают реку землёй. Чтобы вода стояла. Чтобы было где купаться, где ловить, где поить скотину. Став — это остановленная вода. Но она всё равно находит дорогу. Рано или поздно. Через трубу, через насыпь, через годы. И тогда остаётся ручеёк — тонкий, прозрачный, с привкусом железа и травы.

Наш став был в Сычёвом логу. Мне шёл шестой год. Середина июля. Наш дом стоял на самом краю села. А дальше начиналось то, что больше нас. Лес. Лог. Тишина.

Мы шли с Иваном — парнем лет двадцати. Он мне казался большим и взрослым. О чём говорили — не помню. Помню только, как он остановился, порылся в кармане и протянул мне коробок спичек. До сих пор помню этот коробок в руках — картонный, чуть смятый, с шершавым боком.

— Чиркай, — сказал он. — И бросай.

Я чиркнул. Спичка вспыхнула — тёплая, живая. Я бросил её в прошлогоднюю листву. Она погасла. Я чиркнул ещё. И ещё. Несколько раз — одну за другой, — пока прошлогодняя листва не занялась.

Иван молча взял коробок из моих рук и сунул в карман. Ни слова. Ни взгляда. Просто забрал — и мы пошли дальше вдвоём.

Я не понял. Мне было шесть. Я думал — это игра. Я не знал, что только что разбудил что-то, что живёт в лесу и дышит дымом. Я не знал, что бывает пожар. Я не знал, что за каждое незнание когда-нибудь придётся платить.

Мы ушли. А за спиной у меня оставалось то, что я не мог ни понять, ни остановить.

Пруд в Сычёвом логу лежал внизу. Вода в нём шла из родников — холодная, прозрачная, с привкусом железа и травы. На берегу купались наши, хуторские. Кто-то сидел на корточках, кто-то плавал, кто-то просто лежал на траве, глядя в небо. Обычный июльский день.

Иван заговорил с ребятами. Потом замолчал. Принюхался. И сказал тихо, почти спокойно:

— Где-то горит. Вон там.

Все побежали. И я — вместе со всеми. Бежал и не понимал, что я и есть причина. Не по злобе, не по глупости — по чужой воле, по незнанию. Мне было шесть. Я думал, что игра кончилась там, в лесу. А она только начиналась.

Мы тушили огонь снятыми рубахами. Хлестали по траве, по земле, по горящей листве. И затушили.

Я стоял с обожжёнными пальцами — шестилетний, — и не понимал, что во мне уже что-то надломилось. Что я запомню этот день не как игру, а как первую встречу с собственной виной. Первую. Но не последнюю.

Потом вернулись на пруд. Старшие начали носить в ладонях мокрую глину на левый, крутой склон. Намазывали дорожку — метров десять, пятнадцать. По ней скатывались на голых задах, с хохотом, с визгом, с тем счастливым бесстыдством, которое бывает только в детстве. Я не стал. Что-то удержало меня — не страх, я тогда не знал этого слова. Что-то внутри, тихое, останавливало. Может, та самая интуиция, которая потом сделает меня доктором.

А в тот же день я научился плавать.

Я всегда ходил по краю. Туда, где глубоко, под насыпью, где через трубу уходила лишняя вода, — я не заходил. Не потому, что боялся. Просто не заходил, и всё. Что-то внутри не пускало.

Но в тот день — возбуждённый, с горящими от дыма глазами, с той отчаянной пустотой в груди, которая остаётся после пожара, — я пошёл дальше обычного. До насыпи. До трубы. И рухнул в воду.

Дальше сработало не сознание — тело. Я забил по воде руками и ногами, выгреб, поплыл. И вдруг ощутил: я держусь. Я не тону. Я могу. Словами этого не передать. Я был счастлив — той ясной, ни на что не похожей радостью, которая приходит, когда побеждаешь то, чему ещё не знаешь названия. И с того дня вода перестала быть чужой.

День был насыщенный до краёв — как тот коробок со спичками, который я держал в своих руках.

А потом пришла толпа. Ребята из соседнего села. У нас с ними была давняя, необъявленная, но кровная борьба за став. Мы считали его своим. Они — своим. Став и сам Сычёв лог были ближе к нашему селу в несколько раз, и родники били у нас — поэтому сомнений ни у кого не должно быть: став наш! Началась словесная перепалка. И вдруг у одного из противников появилось в руках духовое ружьё, которое он раньше держал за спиной. Владелец направил его на нас. И наши ряды дрогнули.

Нас гнали, с остановками и словесными перепалками, до родительского дома. А там вышел отец — и матом отогнал их. Они ушли. А мы ещё долго стояли на краю села. Ребята возбуждённо переговаривались: если бы у них не было духового ружья — мы бы им показали. И я впервые испытал горькое чувство поражения. Острое, как ссадина на коленке. Я не понимал тогда, что это не моё поражение. Что это просто межа. Та самая, что проходила посередине става, между людьми.

Прошло много лет. Я стал взрослым. Стал доктором. Но та межа осталась. Только теперь она проходила не по воде, а по памяти. По детству. По мне самому.

Я купил квадрокоптер — и поднял его над Сычёвым логом. Сверху я увидел: став наполовину был наш, наполовину — их. Официальная межа проходила как раз посередине водоёма. Всё это время мы делили воду, которая не знала границ. Всё это время мы враждовали из-за того, что принадлежало не нам, а земле. Земле, которая сейчас уже не помнит ни нас, ни наших рубах, которыми мы тушили пожар.

Сейчас става нет. Насыпь разрушена. Трубу снесли весенние воды — и она рухнула в глубокий овраг. Всё, что осталось, — ручеёк. Он течёт по дну оврага, тонкий, прозрачный, нежно журчащий . Как и мой ручеёк воспоминаний. Он тоже течёт — тихо, неостановимо, сквозь все межи, сквозь все годы, сквозь все утраты.

И когда я закрываю глаза — я снова тот мальчик. Я стою на краю Сычёва лога. У меня обожжённые спичкой пальцы, в груди — страх и восторг, а за спиной — лес, который помнит больше, чем я.

Стараюсь каждый год возвращаться в родные края , на свой став. Потому что став — это не место. Это я. Это тот шестилетний мальчик, который до сих пор стоит на краю, не решаясь ни спуститься, ни уйти. И будет стоять всегда — пока есть силы возвращаться, пока течёт ручеёк.