Ключ от перехода. Гл. 29

начало: http://proza.ru/2026/09/26/2176


    Борька не был знаком с этим человеком, это Серафим знал о нём всё. Он знал, что Василь Василич, этот гигант - добрейшей души человек с золотым сердцем. Он мог быть одновременно мягким - к пациентам и решительно твёрдым и принципиальным к нарушителям служебной дисциплины, улыбчивым, с отличным чувством юмора и суровым, непримиримым к недостаткам в работе подчиненных. Знал, что он глубоко болен своей работой и готов жертвовать своим временем ради дела. Он был царь и бог в своей вотчине, этот честнейший и достойнейший человек, и никто из его коллег-подчиненных просто не представлял кого-либо другого на его месте. Ему было немногим за шестьдесят, у него было круглое добродушное лицо с пытливыми горящими глазами под старомодными круглыми очочками в металлической оправе и аккуратные маленькие усики, за которыми он тщательно ухаживал, периодически приглаживая их специальной щёточкой. Редеющие, некогда тёмно-русые, тронутые сединой волосы, он зачёсывал назад и прятал их под белоснежным хирургическим колпаком. Он был очень энергичен и даже, порою резок в движениях для своей внушительной комплекции. Руки Василь Василича были его главной визитной карточкой, они не были похожи на руки хирурга – большие руки с пухлыми пальцами, но они становились руками ювелира и поистине вытворяли чудеса, когда была нужна филигранная точность. Жена Амалия Александровна – милая терпеливая женщина, была своего рода боевой подругой, безоговорочно принявшей все трудности, связанные с работой мужа. Между ними было полное взаимопонимание и трогательная забота друг о друге, которую они сохранили до сегодняшнего дня. Я знал, что у них два взрослых сына и четыре внучки, по которым он очень тоскует, поскольку времени навещать друг друга, ни у сыновей, ни у самого Василь Василича, нет. Вот и видятся они редко, в основном по праздникам или семейным торжествам. А ещё я знал, что в его «золотом» сердце стоит искусственный клапан, и он втихаря глотал свои таблетки и ни на что не жаловался, разве что, припрёт, когда. Но откуда я это знал? Меня заполняет память этого Серафима?
Я вытянулся вдоль стены словно у доски школьник.

Здоровяк, с интересом, и даже с каким-то удовлетворением оглядел меня с головы до ног: «Вернулся, значит, чертяка…» и распахнул передо мной дверь с медной табличкой «Главный врач. Торопов Василий Васильевич.»

- Минут пять уделю, садись, – коротко сказал он, и указал на стул.

Я сел.

Василь Василич сел напротив, закинул ногу на ногу, сцепив свои неугомонные пальцы на коленях. Он глядел не на меня, а будто мимо, и как-то задумчиво, нахмурив брови, и я подумал, что разговор предстоит тяжёлый.

- Ну-с…так… - начал он и вновь повторил, - вернулся, значит… Он замолчал, не расцепляя рук поиграл пальцами, и внимательно посмотрел на меня, слегка наклонив голову: «Как мать?»

- Всё нормально.

- Норма-а-ально, - задумчиво и как-то нараспев произнёс он, - а как в семье? Приняли?

Я опустил глаза.

- Настя твоя – золотой человек! Будь я на её месте, гнал бы тебя, свинтуса, взашей к чертовой бабушке! А сколько мы с тобой носились, пытались встряхнуть…эх! – он вскочил и нервно зашагал по кабинету. – Ладно, ладно…дай подумать…

И я представил, как они, все эти люди, озабоченные судьбой одного человека, пытались вразумить меня, безвольного полудурка, вытягивая из «болота», в которое я ввяз по собственной слабости.
Василь Василич подошёл к окну и уставился невидящим взглядом на улицу. О чём он думал? О том, что стоит ли вновь поверить человеку, который растоптал это доверие? Или о том человеке, который умер по моей вине, поскольку я был с жесткого бодуна и не смог закончить операцию, скинув её на ассистента? А, может о том, что относился он ко мне, как к сыну, а тот «сын» предал его… О том, что считал меня своей правой рукой, а я взял и укусил эту руку... Но было видно, что он принимает решение, которое ему нелегко даётся.
Я униженно молчал, ожидая приговора. Мысли были прескверные. Что я здесь делаю?! Сижу побитой собакой… Возьмёт…не возьмёт… В конце концов не сошелся свет клином на этой больнице. Есть и другие. Нет в этом городе, есть в другом, в третьем… там, где меня никто не знает. Да, так даже лучше. Переедем туда, где нет его прошлого, нет его друзей, знакомых. Вот только мне себя бы узнать. И всё же... Дома и стены помогают, как говорится… А Василь Василич? Он лучший из всех, кого предстоит узнать Борьке.
Время шло, а он всё продолжал смотреть в окно и молчал. Я, было подумал про те упомянутые им пять минут, когда он резко обернулся.

- А как у тебя с этим? – Василь Василич испытующе посмотрел на меня и щёлкнул пальцем по горлу.

- С этим всё, - отрезал я. - Точно, всё, - добавил я для убедительности.

- Сам понимаешь, с твоим тремором… - Он мельком глянул на руки, - Ну-ка…

Я вытянул руки.

Василь Василич озадаченно пожал плечами: «Всё одно, нет. Нет, нет и нет! – замахал он руками, - С низов начнёшь. На общественных началах! Надеюсь на понимание. Посмотришь, поприсутствуешь, а после, может, ассистировать допущу. Ну, а там видно будет… Нет хирургов твоего уровня, к сожалению, нет… А ты без скальпеля зарезал! Докажи, что работать можешь! Хоть зубами грызи, из кожи лезь…но… докажи. Сейчас дуй к «Маме Томе», к Тамаре Семёновне, то есть, пусть тебе направление на медкомиссию даст. Придёшь, как управишься. И руки тренируй, а то, как шланги… Держи! – он достал из стола желтый пупырчатый шарик и кинул мне.
 
Я поймал его и положил в карман.

- Так, что давай, сынок…»

Я снова кивнул. Выбирать не приходилось. Да и чего греха таить, в душе я сам панически боялся этой самостоятельности. Вот только долго ли на этих общественных началах продержит? И что скажет на это Настя? А в голове засело: «Нет хирургов твоего уровня…» Значит, я здесь чего-то стоил. Смогу ли удержать эту планку?
««Мама Тома…«Мама Тома…»…хм-м-м…»

* * *
Из пены кружев торчала маленькая хохлатая голова на худой шее, через которую можно было пересчитать кольца на трахее. В прошлой жизни Тамара Семёновна наверняка была курицей. Острый подбородок, крючковатый нос, маленький рот, подкрашенный морковной помадой… Её темные глаза, подведённые косметическим карандашом, были маленькими, круглыми и очень подвижными. Сходство с этой птицей усиливали - ковыляющая походка, странные блузки с обилием кружев, похожих на оперенье, да гортанный голос, схожий с кудахтаньем. Когда-то давно Тамара Семёновна преподавала в школе биологию и, заработав осложнение после ларингита, долго лечилась, но восстановить полностью голос так и не удалось, отчего она больше не могла работать по специальности. Она была доброй и отзывчивой, эта женщина-птица, её любил весь медперсонал, и относились к ней, как к матери, включая её сверстников, называя промеж себя «Мама Тома». Всем хотелось быть опекаемыми, а ей – опекать.

- Серафим Петрович? Вот уж не ожидала… В гости к нам или на работу? – приветственно заквохтала она.

- На работу, - кивнул я.

- А Василь Василич в курсе? – её брови-ниточки взлетели «домиком», отчего её глаза стали ещё круглее.

Я кивнул.

- Чайку не хотите? Хороший чай, из Китая…

Сердце моё ёкнуло, когда я вспомнил Володькин чай. Как было бы здорово подружиться с ним вновь…

- Правда-правда, из самого Китая! Не магазинный наш… Родственник ездил по путёвке. И конфеты есть шоколадные… Хирургам можно конфеты?

Я вежливо отказался. Тамара Семёновна развела руками и перья её кружев на миг вспорхнули и тотчас опали.

- Вам нужно пройти медкомиссию. Вы её сможете пройти? – в её глазах промелькнула тревога.

- Думаю, да. – ответил я неуверенно.

Когда я был уже в дверях, она окликнула меня, и я обернулся.
- Нам очень не хватало вас, Серафим Петрович, - прокудахтала она на прощанье, - хорошо, что вы вернулись.

Домой я летел окрылённым. «Мне рады! Нет хирургов моего уровня! Меня ждут!» Но была проблема. И большая. Моя неуверенность. Я даже не знал, смогу ли я пройти эту медкомиссию. Чувствовал я себя хорошо, но я вовсе не был уверен, что здоров. Это Борька был здоров, и то чёртов сколиоз, порой, давал о себе знать, а уж за Серафима я точно поручиться не мог. Кто знает, что он там пропил, помимо совести…
Я ничего не стал говорить Насте, сначала нужно убедиться, что я годен для этой работы, а уж потом бить себя в грудь, что «стал человеком».

* * *
Почти две недели ушло на то, чтобы собрать все документы. Всякий раз посещая того или иного врача я нервничал, особенно у нарколога. А психиатр вынул всю душу, долго и нудно пытая меня о наличии страхов, депрессий и панических атак, именно тем, чем я «жил» последнее время. И конечно же я соврал и про алкоголь, и про свои страхи, и даже о том, почему я бросил работу, сославшись на семейные обстоятельства, в связи со смертью отца. Врать плохо, но врать во благо – хорошо. В моём случае, хорошо. И да, у нас с Серафимом оказалась разная группа крови. У него – первая, у Борьки была – вторая. В общем, я, вопреки моих страхам, оказался годен к работе.
  За эти дни дважды звонила Алка, последний её звонок застал дома, чуть не спалив меня перед Настей. Я сказал, что ошиблись номером, а днём позже перезвонил и долго объяснял ей, что между нами ничего быть не может и извинился за тот дурацкий порыв.

Настя хорошела день ото дня. Она слегка укоротила волосы, стала пользоваться косметикой и, как я заметил, кремом для рук, что я купил. Проходя мимо, она как бы ненароком задевала меня, а, порой, я ловил её взгляд и она, покраснев тут же прятала глаза, словно я поймал её на чём-то постыдном. А вчера Настя принесла с работы какой-то свёрток и заперлась в спальне, а после вышла в короткой комбинации нежно-лавандового цвета на цепочках-бретельках. Когда она спросила, нравится ли мне платье, я сказал, что оно похоже на нижнее бельё, и Настя почему-то расплакалась, а я стоял дурак дураком, мысленно ругая себя за дремучесть, не зная, как выпутаться. Я никогда не покупал Светке платьев и совсем не разбираюсь в женской одежде, вот в мужской, да, пожалуйста, но одеть сегодняшнюю женщину правильно, не перепутав платье с ночной рубашкой, мне было не по силам.

* * *
Сегодня была суббота и Настя с детьми ещё утром уехала к родителям с ночёвкой.
Я не знал, чем себя занять и болтался по квартире из угла в угол, пока не вспомнил про пупырчатый шарик в моём кармане и наставление Василь Василича тренировать руки. Я повертел его и обнаружил, что внутри этого шарика находится такой же, только меньшего диаметра.
Я перекатывал в руке шарики и смотрел в окно. Утро было противным и серым, и день снова обещал быть безрадостным. Кажется, подморозило ещё… За окном на осиротевшем без листьев тополе отчаянно переругивались воробьи, пока, прилетевшая ворона не спугнула их. Пытаясь согреться, она прыгала с ветки на ветку и натужно каркала, привлекая своих сородичей. Но они к ней не торопились. «Она такая же, как я» - подумал я равнодушно.
Отрешённо глядя на покрытое изморозью стекло автомобиля, я не ощутил никакого трепета, когда из подъезда вышли двое. Он держал её под руку и что-то говорил ей, а она кивала в ответ. Я видел, как они садятся в «Пежо», но мне было безразлично. Исчезли чувства, эмоции, всё ушло безвозвратно... Пустота. От моего прошлого остался лишь пепел, так стоит ли ворошить его в своих воспоминаниях? Пора «отпустить» Борьку.

* * *
- Э-э-эй! - тихо проговорила она, легонько похлопав меня по щеке. – Вставай, засоня! Ты чего это разлёгся с утра?

«Светка? Настя…»

У неё были зелёные глаза. Они были голубыми и иногда серыми, но никогда другими. А сейчас зелёные… Или я просто не замечал…

- Они не голубые…твои глаза… Почему? – глупо спросил я, завязнув в своих мыслях.

Она рассмеялась: «Они – хамелеоны. Разве ты забыл? Ты тогда тоже спросил меня, почему… А, потом сказал, что полюбил меня за глаза и, что я - необыкновенная.»

««Полюбил за глаза». Чушь какая-то.»

Она смотрела на меня с нежностью и улыбалась. Едва уловимый пушок на щеке, родинка – маковое зёрнышко над верхней губой…а глаза зеленющие, горят, сияют… Её лицо было слишком близко от моего, так близко, что я заволновался.

«Что с ней происходит?» - подумал я, а вслух сказал: «Ты же сказала, что поедешь…» - и не успел закончить, как она накрыла мои губы поцелуем.


продолжение следует...