Царство Божие

Царство Божие
Глава 1

И сорвутся с неба в ужасе звезды, Встанет он, как дымный уголь, из бездны, Опаленный всею проказой мира, И сядет рядом с Тобою!
Максимилиан Волошин

Они высыпались из конверта: фотографии, черновики, записи. 
Елена взяла одну: дед, молодой, в рясе, на фоне сожжённой церкви, 44й год. Лицо суровое, глаза –сталь. Она вспомнила его слова: «Одна коморка с книгами не сгорела, для того чтобы мир не утратил то, что там хранилось».
Она отложила фото, глотнула воздуха, который вдруг показался густым. Внизу лежала стопка тетрадных листов.
Их вид остановил её. Они были зачитаны до дыр. Углы – затертые, мятые. Листы были скреплены двумя ржавыми скрепками.
«Сколько лет они пролежали на чердаке?» –подумала Елена.
Почерк… Узнаваемый, каллиграфический, но какой-то чужой, слишком ровный, со слабым нажимом – чернила едва касались бумаги. 
Рядом лежала икона на тёмной доске. Олифа потрескалась, но взгляд, написанный рукой не мастера-иконописца, а человека, знавшего тяготы, был живым и скорбным. Краска была шершавой под подушечкой пальца. Это была работа деда, умершего десять лет назад, унесшего с собой в могилу целый мир тишины.
Елена взяла скреплённые скрепками листы бумаги и перенесла их на широкий дубовый стол.
Медленно придвинула лампу с зелёным абажуром – ту, что когда-то стояла на дедовском столе. Свет упал на первую страницу.
Она почувствовала, как привычная оболочка будничности треснула. Статья о «Небесной сотне», ноутбук – всё померкло. Тишина стала насыщенной, полной запаха старых листов.

Елена взяла первый лист и начала читать. Буквы уводили ее глубже, пока реальность квартиры не растворилась окончательно.

На пожелтевшем листе было написано:

Йешуа бен Йосеф положил руку на плечо Иехуды.
— В сердце твоем сомнение, и тень страха легла на душу. Вспомни Авраама. Велик был его страх, когда Господь сказал ему: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение».
Ветер за окном внезапно ударил в стекло с такой силой, что Елена вздрогнула. Лампочка под абажуром мигнула раз, другой.
— Что подумал Авраам? Разве не ужаснулся он? Разве не дрогнуло сердце его при мысли о жертве? Но он пошел. Пошел, потому что верил: Бог верен, и даже если рука его должна была пролить кровь любимого сына, он знал: в замысле Божьем — не смерть, а жизнь.
Авраам не знал, как это будет. Он не видел Ангела, который остановит его руку. Он не слышал еще обетования: благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего. Он шел в слепой вере — и потому стал отцом веры.
Как Авраам поверил, что Бог может воскресить даже мертвого, так и ты верь: то, что произойдет — не конец, а начало. Смерть будет побеждена. Пророчество исполнится. И через твой шаг, кажущийся отречением, придет спасение миру.
Помни: Авраам шел три дня к месту жертвы с Ицхаком, и я буду все время с тобой.

Елена перевернула первые прочитанные листы, покрутила их в пальцах. Они будто были насильно извлечены из переплета, с рваными, потрепанными краями. А дальше, начиналось нечто цельное: текст с небольшим отступом, располагавшейся в верхней части листа, с причудливой буквицы.
Ночь была беспросветной, безлунной. Лишь редкие звезды проступали сквозь плотную пелену облаков, нависших над городом. Воздух был тяжелый, насыщенный запахами пыли, тмина и дыма от вечерних очагов. Где-то внизу, в лабиринте улочек, слышалось редкое блеяние ягнят, приготовленных к Пасхе, — звук, обычно умиротворяющий, но в эту ночь казавшийся тревожным.
Иехуда Искариот шел быстро, почти бежал, обходя главные дороги. Его сандалии шуршали по каменной мостовой задних переулков, ведущих к холму Сион, где высились белые стены дворца первосвященника. Сердце его билось от странного лихорадочного возбуждения.
Дворец Каиафы возвышался мрачным силуэтом. Огни горели только в нескольких окнах верхнего этажа.
Первосвященник Иосиф Каиафа сидел в кресле с высокой спинкой. Его лицо, умное, аскетичное, с тонкими губами и пронзительными глазами, было непроницаемо. Рядом стояли члены Сангедрина: Анан, бывший первосвященник, отец Каиафы с потухшим, но все еще цепким взглядом; и еще двое из саддукеев.
Анан первым нарушил молчание:
— Ты слышал, что он сделал вчера во дворе Храма?
Каиафа не ответил. Его пальцы замерли на ручке кресла.
— Перевернул столы меновщиков, разогнал продавцов голубей. Прямо во дворе язычников, — Анан произнёс это так, будто описывал пожар. — При паломниках. Из Галилеи, из Переи, из Диаспоры. Тысячи людей видели, как он кричал: «Дом Отца моего вы превратили в вертеп разбойников».
— Я знаю, — тихо сказал Каиафа.
— Тогда ты знаешь и то, что это значит. — Анан наклонился вперёд. — Он ударил не по фарисеям, не по книжникам. Он ударил по нам. По храмовой казне. По торговле, которая кормит служителей, левитов, стражу. По тому порядку, который мы с таким трудом поддерживаем перед лицом Рима.
Каиафа медленно поднял глаза:
— Пилат и так ищет повод. Каждую Пасху он вводит когорту в Антонию и смотрит на толпу, как волк на стадо. Если начнётся давка, если кто-то крикнет «Царь Иудейский!» — римляне не станут разбираться, кто прав. Они просто выжгут город. Как при Варе. Как при Архелае.
— Именно. — Анан развёл руками. — А этот галилейский хасид… Я не спорю, он исцеляет больных, говорит притчами, народ тянется к нему. Но он не знает меры. В Галилее он мог играть в пророка — там далеко, тетрарх Антипа терпит. Но здесь, в Ерушалайме, в дни Пасхи, когда город переполнен, — это безумие.
— Фарисеи что говорят? — спросил Каиафа.
— Фарисеи? — Анан презрительно скривил губы. — Фарисеи спорят с ним о галахе, о Шаббате, о чистоте рук. Для них это учёный диспут. Они не понимают, что дело не в галахе. Дело в том, что завтра толпа, которая кричала ему «Осанна!», может кричать «Кесарю — смерть!» — и тогда Пилат спросит нас, почему мы не навели порядок.
Каиафа встал и подошёл к окну. Внизу, в темноте, слышался гул праздничного города.
— Схватить его днём, при народе — значит создать мученика и поднять мятеж, — проговорил он, думая вслух. — Нужно взять его тихо, ночью, вдали от толпы. Передать Пилату до рассвета. Пусть римляне сами решают, что с ним делать. Мы лишь укажем на опасность.
— А если Пилат отпустит?
— Не отпустит. — Каиафа обернулся. — Любой, кого толпа называет царём в Пасху, — враг кесаря. Пилат это понимает лучше нас. Ему нужен порядок, а не справедливость.

Шум дверного замка прервал разговор. 
— Иехуда, ученик Йешуа из Галилеи, просит аудиенции, — доложил стражник.
Каиафа и Анан переглянулись. В их взглядах был холодный расчёт.
— Впусти, — сказал Анан. — Посмотрим, что он предложит.

Иехуду провели через внутренний двор, вымощенный большими плитами, миновали галерею с арками. В воздухе пахло ладаном и влажным, холодным камнем. Он зашел в небольшую, но богато обставленную комнату, где стены были украшены коврами с финикийскими узорами. В комнате горело несколько масляных ламп, и их колеблющийся свет выхватывал из полумрака лица.
Он сделал шаг вперед. В горле пересохло.
— Как тебя зовут? — учтиво осведомился Анан.
— Иехуда.
— Есть ли у тебя прозвище?
— Меня называют Искариотом.
— Говорят, ты ходишь за Проповедником из Галила?
— Да, я ученик Йегошуа бен Йосефа.
— Для чего же твой учитель смущает народ? — задумчиво, почти про себя, проговорил Каиафа. — Он нарушает Шаббат, бросает вызов учителям, а народ ждет от него освобождения. Когда он въезжал в Ерушалайм, люди кричали ему: «Спаси!»
— Мой господин, Коэн Гадоль! Но мой Учитель ничего такого не имел в виду! — Иехуда поклонился.
— От чего же народ просит у него спасения?
— Мой учитель говорит лишь о спасении Царством Небесным.
— Мальхут шамаим! Царство небесное! — возмущенно вставил Анан. — Я всегда говорил: учение фарисеев о загробном мире — выдумки, которые лишь смущают народ.
— Народ устал, — продолжил Каиафа, и его взгляд стал тяжелым, как свинец, — Им нужен хлеб и покой, а не новые цари. Твой Учитель должен быть осмотрительнее. Он вынуждает нас вмешаться.
Иехуда сделал еще шаг вперед. Его голос прозвучал громче, резче, чем он желал.
— Я знаю Его. Знаю, где Он бывает без толпы. Он часто уходит на ночную молитву в Гат шманим, у подножия масленичной горы, и лишь самые близкие ученики бывают с Ним.
Каиафа медленно поднял глаза. Они были темными и неподвижными, как глубокие колодцы. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь призрачным потрескиванием светильников.
— Что же ты хочешь за эти сведения? — спросил Каиафа.
Иехуда не думал о деньгах, но слова застряли в горле.
— Что вы дадите мне?
— Тридцать сребреников. — произнес Каиафа голосом, лишенным интонации. — Сумма небольшая, но знак нашего уважения к твоей осведомленности.
Иехуда содрогнулся и кивнул. Кивок был уже не его.
— Когда настанет удобное время, я… я дам знак.
Каиафа хотел спросить, что побудило Иуду к такому шагу, но в последний момент промолчал.
Иехуда поклонился и почти выбежал из комнаты, из дворца.
Каиафа подошел к окну. Внизу, в переулке, уже скрылась фигура Иехуды. «Лучше одному умереть за народ, — подумал он, — чем всем погибнуть от рук римлян.»
Он повернулся к Анану и тихо сказал:
— Никто не должен об этом знать.
Анан понимающе кивнул.
Иехуда бежал по тем же переулкам, но тени за ним шевелились, смыкаясь за спиной. В ветвях заскрипела ночная птица, ее крик был похож на предсмертный хрип. Он добежал до ночлега, и упал на лежанку. В голове крутились слова Учителя. Шепот ветра.
Что он натворил?! Или… что с ним сотворили?!
Мысль была невыносима. Иехуда стиснул кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.
Он молился — истово, отчаянно. Пальцы теребили кисти на углах одежды, но его уверенность была зыбкой. Сомнения подступали тихой, ядовитой волной.
«А если я ошибся?» — терзался Иехуда.
Он видел, как Йешуа в последние дни все чаще уходил в себя. Взгляд Учителя стал отстраненным, прозрачным, будто смотрел не на горы Галила, а куда-то сквозь них. Его слова приобрели странную, пугающую остроту: «Душа Моя скорбит смертельно». Говорил о чаше.
«Безумие ли это, — терзался Иехуда, — или высшая ясность?»
«Прокаженных очищали, мертвых воскрешали, бесов изгоняли, а не веруете!» — вспомнил он слова Йешуа.
— Почему же я сейчас ничего не чувствую?! Почему не знаю, что мне делать?! — простонал он. — Учитель всегда говорил притчами, я никогда не мог поговорить с ним ясно.
Может, эта пустота внутри, этот путь страдания — часть еще более непостижимого замысла?
Иехуда вцепился пальцами в волосы. Многотысячные слова Йешуа, сказанные ему наедине, растворялись в памяти, теряя вес.
«Я завтра переговорю с учителем», — решил он, ложась на койку.
Иехуда помолился еще раз. И неожиданно стало легче. Тревога отступила, уступив место странному, тихому покою. Будто после долгой душной ночи в открытое окно хлынул свежий воздух.
«Может быть Бог меня испытывает, как испытывал Авраама?
Всевышний, зачем ты выбрал меня?!»

Глава 2

И как Моисей вознёс змию в пустыне, так должно вознесённому быть Сыну Человеческому,
 дабы всякий, верующий в Него,
не погиб, но имел жизнь вечную
Иоан. 3, 14–15

Елена потерла глаза, перевернула несколько пустых страниц.
Длинные тени домов сползали по узким улицам. В воздухе Ерушалайма, повисло предчувствие. Луна, круглая и бледная, поднималась над Масличной горой, глядя на город холодным, равнодушным оком.
Йешуа остановился на склоне.
— Пойдите в город, — сказал Он Шимону и Иоханану. — Встретится вам человек, несущий кувшин воды. Последуйте за ним и скажите хозяину дома: «Учитель говорит: время мое близко, где комната, в которой бы Мне есть Пасху с учениками Моими?» Он покажет вам большую устланную горницу; там приготовьте. Сделайте все тайно, чтобы не привлекать внимания и не смущать народ.
Ученики переглянулись. Все в этих словах было странно: и человек с кувшином, и готовность незнакомого хозяина. Но они не стали спрашивать.
Горница оказалась просторной, прохладной после дневного зноя. Она находилась в верхней части дома, и через высокое, узкое окно можно было разглядеть ночное небо, усеянное первыми звездами. Стены из теплого, медового цвета камня, на полу — чистые ковры. В центре — низкий стол, вокруг — подушки для возлежания. В воздухе пахло ладаном и сушеными травами.
Ученики, входя по одному, снимали сандалии, смывали дорожную пыль. Говорили шепотом, будто боялись спугнуть торжественность момента.
Наконец пришел Йешуа.
Он обвел взглядом учеников. В Его глазах отражался мягкий свет масляных ламп.
— Я очень хотел есть с вами эту пасхальную трапезу.
Они возлегли вокруг стола. В центре — зроа, кость ягненка, марор, харосет, чаша с солёной водой. Маца лежала на блюде, накрытая салфеткой. В воздухе — ладан и горечь трав.
Йешуа поднял первую чашу — чашу освящения, Киддуш.
— Барух Ата, Адонай, Элоhену, Мелех hа-олам, боре при hа-гафен  (Благословен Ты, Господи, Бог наш, Царь Вселенной, сотворивший плод виноградной лозы).
 — произнёс Он, и все отпили.
Он взял мацу, поднял её и сказал:
— Это хлеб бедности, который ели отцы наши, выходя из Египта. Всякий, кто голоден, — пусть войдёт и ест. Всякий, кто нуждается, — пусть придёт и справит Пасху.
Он преломил мацу и раздал ученикам. Они ели молча, вспоминая исход.
Затем Йешуа поднял третью чашу — чашу благословения после трапезы. Его лицо вдруг изменилось. Тень, которую ученики замечали в последние дни, легла на Его черты ещё глубже.
— Друзья мои, — сказал Он тихо, — я желал есть с вами эту Пасху. Но, быть может, это последняя трапеза, которую я разделю с вами в этом мире.
Ученики замерли. Шимон открыл рот, но не нашёл слов.
— Не печальтесь, — продолжал Йешуа. — Я говорю вам: отныне не буду пить от плода виноградной лозы до того дня, когда Царство Божье придёт в силе и мы вновь сядем вместе за трапезу в доме Отца нашего.
Он помолчал, глядя на каждого из них. Потом добавил, и голос Его дрогнул:
— Но прежде чем это случится, один из вас, сидящих сейчас за этим столом, выдаст меня.
Тишина стала плотной
Не я ли, Рабби? — спросил Шимон.
— Не я ли? — прошептал Иоханан.
Иехуда почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он заставил себя произнести:
— Не я ли, Учитель?
Йешуа посмотрел на него долгим, печальным взглядом.
— Ты сказал, — мягко, ответил Йешуа.
Затем Он обмакнул кусок мацы в харосет и протянул Иехуде — жест почести, который оказывают дорогому гостю. Иехуда принял кусок. Руки его дрожали.
— Если то, что ты задумал, должно свершиться, — прошептал Йешуа так тихо, что услышал один Иехуда, — не медли. Час близок.
Никто за столом не понял этих слов. Иехуда встал, накинул плащ и не сказав не слова вышел.
Сегодня он отчетливо слышал голос внутри себя, который сводил его с ума, но он сдерживал его. Не прошло и часа, как Иехуда был у дома Каиафа.
— Когда? — коротко спросил Каиафа.
— Сегодня ночью, после полуночи, — прошептал Иехуда.
— Отлично, слуга Анана будет ждать тебя у ворот. Ты должен провести его в сад и вывести к нему Одного.
Иехуда кивнул.
Из тени выступил слуга с кожаным мешочком в руках и со звоном бросил его на стол рядом с Иехудой. Тот резким движением схватил монеты.
В коридоре он остановился.
— Авраам шёл три дня, — прошептал он. — Я иду одну ночь. Но Авраам не знал, что это испытание... А я не знаю, что это?
Он потрогал пояс, на котором висел кошель. И подумал: «А что нёс Авраам? Нож. Огонь. Или сомнения».
Сердце колотилось, голоса в голове кричали, но сейчас он твердо, знал, что ему делать.
Он не повернул на тропу к воротам. Вместо этого ноги понесли его к казармам храмовой стражи.
Тем временем во дворе дома Анан, тесть Каиафы, сидел в кресле из темного кедра.
— Господин. —Слуга почтительно склонился перед ним. — Человек не пришел. Наемник ждет, но сигнала нет.
Анан стиснул губы.
— Не пришел? Передумал?
— Не знаю, господин. Он ушел от первосвященника в сторону Храма.
В этот момент со двора донесся лязг оружия и сдержанные голоса. Анан встал. Под аркой, ведущей из казарм, появился Иехуда. Он был не один, с ним — шестеро храмовых стражников в кожаных доспехах, с дубинами и факелами.
Иехуда шагнул вперед.
— Дайте мне людей от первосвященника, и я сделаю то, что должен.
Анан занервничал.
— Для чего?
— Я приведу вас к Нему. Кого я поцелую, Тот и есть он.
— Поцелуй? — Анан приподнял бровь. — Впрочем, это хороший знак. Иосиф, Маттафия, сопроводите их.
Двое в темных плащах присоединились к группе.
Тяжелые шаги стражи, лязг оружия и треск факелов затихли в ночи. Во дворе воцарилась непривычная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием головешек в жаровнях.
В дверях бесшумно возникла высокая фигура Каиафа. На его лице, обычно непроницаемом и надменном, была печать усталости и легкого раздражения.
— Что за сборы ночью? И куда ушли мои стражники?
Анан медленно обернулся. Отблески огня играли на его морщинистом лице.
— Твои стражники ушли, с твоими же сребрениками.
Каиафа нахмурился, делая шаг вперед.
— Искариот? Он не сдержал слова?
— Он выполнил ее слишком хорошо, Он пришел в казармы, собрал стражу и потребовал людей в свидетели. Сейчас он ведет их в Гат шманим.
Каиафа нахмурился. Его ум мгновенно постиг всю опасность. Тихий, незаметный арест превращался в публичный процесс. Это начало суда.
— Я ожидал этого, — тихо сказал он. — Придется действовать иначе.
Анан вопросительно посмотрел на него.
— У нас есть свидетели — те, кто слышал, как Он говорил о притязаниях на трон Давида, а это уже мятеж против кесаря.
Он постучал пальцами по парапету.
— Если его схватят, собирай на утро членов !
После общей молитвы Йешуа с учениками пропели псалмы и вышли на улицу. Воздух был прохладен и свеж. Они перешли через ручей Кедрон. Впереди чернела громада Масличной горы, у подножия которой благоухал Гат шманим.
— Побудьте здесь, пока я помолюсь, — сказал Йешуа трем ученикам. Лицо Его в лунном свете было смертельно бледным и усталым.
Они опустили свои сумки на землю и присели, прислонившись спинами к шершавым холодным камням. Усталость накрыла их тихой, тяжелой волной.
Йешуа отошел от них на несколько шагов, на каменное место, завернулся в талит с головой и пал ниц. И ученики слышали из-под покрывала Его прерывистый, тяжелый шепот. Он молился так долго, что измученные ученики, несмотря на все старания, не выдержали и уснули.
В третий раз Он поднялся с земли, стряхнул пыль с одежды, посмотрел на них и сказал тихо:
— Вы все еще спите?.. Вот, приблизился час. Идет князь мира сего, но не может он ничего сделать.
И тогда в глубине сада засверкали факелы и фонари. Из-за деревьев выступила темная масса людей: храмовая стража, воины, и впереди них — знакомый силуэт в простом хитоне.
Иехуда шел уверенно, но в его душе разгоралась настоящая борьба. Чем ближе он подходил к Йешуа, тем слабее были мучения.
— Я не могу, — прошептал он. — Не могу этого сделать.
Но голос, звучавший не из него, ответил:
«Ты уже сделал это. Давно. Еще до того, как родился».
Он поднял голову. Луна пробилась сквозь облака, осветив тропу, ведущую прямо к тому месту, где стоял Йешуа. Иехуда сделал шаг, потом другой. Ноги сами несли его. Он уже готов был сорваться и забиться в конвульсиях — так ломило тело. Но вдруг он услышал голос.
— Друг ли пришел ко мне? –тихо спросил Йешуа.
— Радуйся, Наставник! — выстрадано улыбнулся Иехуда и поцеловал Его. В этот момент голоса в его голове замолчали.
Шимон, очнувшись, выхватил меч, но Йешуа остановил его:
— Вложи меч в ножны. Или ты думаешь, что Я не могу попросить Отца, и Он тотчас пошлет Мне больше двенадцати легионов ангелов?
— Так обратись к отцу своему! — завопил Шимон.
— Не понимаете вы, что происходит.
Он подал руки. Солдаты набросились на Него, сначала робко, а потом грубо, и связали Его веревками.
Все ученики, кроме Йоханана, бросились бежать.
— Возьмите Его и ведите осторожно, чтобы в дороге не случилось ничего, — тихо обратился Иехуда к стражнику.
Йешуа повели. Факелы бросали на дорогу неровные пляшущие тени. А в опустевшем долине, на каменном уступе, где Он молился, лежала забытая учениками потертая сумка и отпечатался след от колен.
;

Глава 3


«Много замыслов в сердце
человека, но состоится только
определённое Господом».
Притчи 19:21

Утро пришло холодное и серое, с тяжелым низким небом. Иехуда очнулся среди корней старой оливы. Память возвращалась медленно. Он смутно вспоминал: вспышки факелов, поцелуй, и пустота внутри.
Он поднялся. Город просыпался.
Его расчеты, его трезвый ум — все рассыпалось в прах. Он видел не триумф Мессии, а связанные руки Учителя.
— Нет, нет…Этого не мог хотеть Бог…
Он снова попытался молиться, но слова застревали в горле. Вместо мира в сердце поднималась паника, холодная и липкая. В голове всплывали слова учителя:
«Твой сон, Иехуда… ты шел за звездой своей и заблудился. Вижу растерянность на лице твоем… Ты помнишь учение о душе, коей нужно примкнуть к духу. Об этом думай, а о том, что тебе делать, позаботится Отец наш Небесный…»
«Быть тебе двенадцатым, и будешь ты проклят всеми, но придешь ты править ими. И в последние дни будут проклинать они восхождение твое к роду святому…
Видишь, Я раскрыл тебе тайны царства. А ты не веришь…»
— Но почему тишина?! Почему сейчас я ничего не чувствую?! Почему Бог меня оставил?! — кричал он в пустоту — Прости меня, если я ошибся…
Но небеса молчали.
Тогда Иехуда, движимый слепым, отчаянным порывом, пошел во дворец Каиафы.
Священники спешно собирали Сангедрин, готовили свидетелей.
— Я согрешил, — выдохнул он, и голос его был хриплым, чужим. — Предал невинную кровь.
Он вытащил из-за пояса мешочек и с глухим стуком швырнул его на каменный пол к их ногам.
Анан и Каиафа переглянулись. В их взгляде не было ни удивления, ни гнева, только холодное равнодушие.
— Что нам до того? — произнес он ровным, бесстрастным голосом. — Смотри сам.
Иехуда уже не слышал. Он шел, спотыкаясь, прочь от Храма, на восток.
Голоса в голове становились невыносимыми:
«Он сошел с ума, возомнил себя Мессией, — шипел один голос, вкрадчивый и ядовитый. — Зачем тебе это было нужно? Жил бы праведно, спокойно, благочестивой жизнью, учил закон, наставлял братьев, был бы уважаемым человеком, женился, растил детей! А ты связался с ним, слушал его бредни и странности. Взял это все ты на себя. Он будет в славе, а ты в проклятии!»
«Может быть, тебе все это показалось, — вступал другой. — а ты пошел на преступление, безумный! И нас губишь! Что ты сделал со своей жизнью, рака?!»
«Предатель! Вор! Убийца!» — стучало в висках приговором.
Иехуда упал в терновник.
Пот струился по его лицу, смешиваясь с кровью от царапин.
Он дошел до крутого обрыва. Там росло кривое, сухое дерево. Ветер гудел в его ветвях.
Здесь последние сомнения испарились, оставив лишь абсолютную, леденящую пустоту.
Он снял пояс, скрутил петлю, перекинул через сук.
— Шма Исраэль (свидетельство веры в Единого Бога)! — сказал он твердо, просунув голову в петлю, и шагнул в пустоту.
Но сук, старый и подгнивший внутри, с сухим треском обломился.
Падение. Край скалы, камни, небо, ставшее землей. И короткий удар о дно каменистого оврага.
Сквозь подступающую темноту он успел подумать: «Авраам увидел агнца в кустах. Я вижу только камень».
Но в последний миг ему показалось, что сверху, из темноты, кто-то смотрит на него — с той же тихой любовью, с какой Иешуа смотрел на него, когда обмакивал кусок хлеба в харосет.
— Я... сделал... что должен, — прошептал он и закрыл глаза.

Елена перевернула страницу. Там другим – не дедовским мелким, почти неразборчивым почерком, было написано: 
В дополнение к событиям, которые все знают или думают, что знают, я обязан сообщить Вам обстоятельства, что были сокрыты. Открыты они мне были как откровение, уже на закате моих лет, чтобы я их засвидетельствовал. Строго- настрого запрещаю всякому, в чьи руки попадёт сия рукопись, всеми силами неба – не переписывать её, так как обладает она силой, удержать которую, может быть, невозможно.
А ниже – текст:
Пещера.
Земля под ногами была не почвой, а спекшейся коркой, испещрённой трещинами, из которых сочился жидкий огонь.
«В чёрной, ссохшейся земле копошились бесплотные человеческие тени. Они съёживались и распрямлялись в немых, страшных позах. А по ним, медленно, методично, ползали черви – слепые, красные, склизкие, величиной с палец. Черви вползали в глазницы теней, поднимали чешуйчатой спиной кожу на щеках, пожирая то, что когда-то было человеком. Их беззвучную работу нарушал лишь тихий, мерзкий хруст и чавканье».
И вдруг шум стих.
Глухой гул, подобный скрежету гигантских шестерён, прошёл по основам бездны. Задрожали камни и тьма. Реки огня вспенились и побежали вспять. Всё вокруг пробуждалось от своего привычного, унылого сна. Что-то несоизмеримо большее нарушало законы этого царства, заставляя саму материю трепетать.
И из самой гущи вечного мрака, там, где смыкался каменный свод пещеры, родился свет. Он разрезал тьму не лучом, а целой рекой молочного, чистого сияния. В сердцевине этого нисходящего потока был Он. Мужчина в одеждах белизны, которая была ярче самого понятия белого. От Него исходило свечение. Оно не жгло, но обнажало. Под его лучами убогие огни померкли, а тени истончились и задрожали.
Из земли начали подниматься фигуры. Сначала – длинные, скрюченные тени пальцев, будто корни ядовитого дерева, затем – спины, покрытые застывшими наплывами чёрного песка. Их лица поворачивались вверх. Там, в каменном небосводе, рождалось пятно – невыносимо яркое, как прорыв в иной мир. Пятно росло, и из него лился поток немыслимого света – холодного, чистого, режущего.
Существа из песка зашипели, поднимая коготьобразные лапы, чтобы прикрыть глаза. Свет обжигал их не кожу, а саму суть. Они пятились, но спрятаться было невозможно. Он менял сам воздух, делая его чуждым для них. Демоны зажмурились, завыли, отпрянули, прячась за скалами, но свет находил их, проникая сквозь веки.
И они расступались, как ночь перед неумолимым рассветом. Перед Ним образовывался широкий проход, вымощенный светом.
А когда Он коснулся ногой земли, с другой стороны, словно по незримой лестнице, сошли двое. Один – с лицом суровым и непреклонным, в доспехах из холодного серого света, в закованных руках его мерцало нечто, похожее на весы. Другой – в простых одеждах, но взгляд его был озарён спокойным триумфом и подобен мечу, разящему самую глубь души. Они встали по сторонам от Него.
Пещера замерла. Даже черви втянули головы в землю. Воцарилась тишина – не та, что была раньше, а тяжёлая, полная трепета и ожидания, перед словом, которое изменит всё.

Дальше текст был размыт водой.
прозвучало, озаряя всё вокруг, навсегда меняя пространство на двух сторонах реки.
Разобрать можно было только некоторые слова

грех материален… для безупречного… необходимо … козлом для Азазеля.

Внизу, через пару строк, было дописано уже дедом

Так ценой нечеловеческих усилий сбылось речённое в Писании.

Из книги [не разборчиво]
Сефер а-Разим

  Елена медленно оторвалась от книги.
В этот самый момент резкий, живой звук – свист ветра и гулкий удар створки о стену вырвал ее из оцепенения.
 Она вздрогнула, вскочила, бросилась в соседнюю комнату. Окно было распахнуто, белая штора трепетала на ветру. Она захлопнула раму – резко, почти зло.
И тут же зазвонил телефон. 
– Алло? – голос её взял уверенные ноты, – Анатолий, привет… Да, работаю. Не сбавляю темпа.
– Слушай, вы с Ольгой – молодцы. Материал очень сильный. Я поддержу. Это надо публиковать.
– Да, – сказала она, – утрём им нос! 
– Нормально, – она сделала глубокий вдох. – Бывало и похуже.
– из СБУ не звонили?
–  Звонили. Угрожали. Я у них давно под прицелом. Но я так понимаю, сейчас без помощи Виктора Сергеевича и этой Натальи не обошлось!
– Это Наталья с шестого канала?
– Она самая. Помнишь, конфликт, когда я была гостем в её ток-шоу? После эфира она мне угрожала.
– Она в твоем подъезде живёт? – голос Анатолия стал оживлённее.
– Вот именно. – Елена усмехнулась. – Я и сама не знала. Пока в лифте не столкнулись. 
– Но повестку пока не прислали. А что они, собственно, могут мне предъявить? Мои публикации о «Небесной сотне»? Каждое слово там подтверждено: заключения судмедэкспертизы, официальные медицинские акты, свидетельства о смерти. Всё задокументировано.
– Эти пропагандисты… – голос в трубке стал жёстче. – Ну ничего, подгорит у них.      
– – Слушай заголовок: «Ложь вокруг краеугольного камня Майдана. Кто на самом деле вошёл в список Небесной сотни». Как звучит?
Собеседник одобрил. Уголки её губ дрогнули в усталой улыбке.
– Значит, работаем. Давай, держи связь.
Она положила трубку.
Гулкая тишина, теперь уже без ветра и звонка, снова заполнила комнату – напряжённая, заряженная таинственной рукописью. Взгляд снова упал на листы бумаги. Призрачное ощущение истории в воздухе больше не казалось просто игрой воображения. Чувствовалось физически. Что-то поменялось в комнате. В пространстве. У неё было ощущение, будто за ней кто-то следит.




Глава 4

«На преступление не идите никогда,
против кого бы оно ни было направлено»
Михаил Булгаков


В тот самый момент, когда Елена положила трубку, кое-что произошло в подъезде. Сначала запахло озоном, затем пространство на площадке между третьим и четвертым этажом дрогнуло, и из ниоткуда, легко, почти небрежно стряхнув пыль с пиджака, появился мужчина лет пятидесяти, статный, с проседью у висков, волосы уложены безупречно. Лицо аристократическое, усталое, с холодными, насмешливыми глазами.
Он осмотрелся, и тут же, чуть позади, воздух снова дрогнул. И таким же образом из ниоткуда, с тихим смешком, возник второй – помоложе, в пиджаке с заплатками на локтях, с озорным и беспокойным взглядом. Они переглянулись, и молча зашагали вниз по лестнице.
.
А в это самое время, двумя этажами ниже, в квартире номер шесть, Наталья закрыла дверь и выдохнула. В доме пахло лилиями, воском и её духами.
На кухне в панорамном окне тонул вечерний Киев. Щелчок выключателя, и под колпаком чайника загорелся мягкий оранжевый свет.
Скинув пиджак, она достала любимую кружку, заварила зелёный чай с жасмином. Пар поднимался струйкой, растворяясь в прохладном воздухе кухни.
Пройдя в зал, она уже поднесла кружку к губам, чтобы сделать первый глоток.
И застыла.
В её кресле из бордовой кожи, у панорамного окна сидел Незнакомец. Очертания его тела сливались с полумраком, он не шевелился, руки, спокойно лежали на подлокотниках.
Сердце Натальи замерло. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах тонкий, пронзительный звон. Кружка выскользнула из онемевших пальцев, беззвучно упала на ковёр, ошпарив шерсть лужей горячей воды.
– Как…? – начала она
– «Как» – это самый глупый вопрос. Весь вопрос – «Зачем?», Наталья Валерьевна.
Она сглотнула.
Мужчина медленно повернул голову. Свет от настольной лампы падал косо, оставляя половину лица в тени. Он был немолод, с проседью, в его взгляде – усталое, тяжелое внимание, без угрозы.
 – Он знает мое имя. – мелькнуло в голове
 Она отступила на шаг, спиной наткнувшись на косяк двери. Рука инстинктивно потянулась к сумке– там лежал телефон. Но сумка осталась в прихожей. Далеко.
– Что вам нужно? Деньги? Драгоценности? – она заставила свой голос звучать твёрже.
Незнакомец слегка покачал головой, и тень скользнула по его скулам.
– Нет. Мне нужно ваше внимание. И немного вашего времени.
Она посмотрела на свой паспорт, валявшийся на журнальном столике. Его достали из шкафа и аккуратно положили. Не вопрос – демонстрация силы.
– А если я откажусь? – тихо спросила она, не отрывая взгляда от его тёмных глаз.
– Тогда, – он едва заметно, холодно улыбнулся, – вы просто выпьете свой чай. А я уйду той же дверью. И вы никогда не узнаете, что произойдет в Киеве в ближайшие дни. И за кем на самом деле придут завтра.
Тишина повисла между ними. Наталья медленно перевела взгляд на тёмное пятно от пролитого чая на бежевой шерсти ковра.
Глаза её уже не блестели от страха. В них зажёгся тот самый цепкий, ненасытный огонёк, который и сделал её одной из лучших журналисток.
– Чай? – сказала она хрипло, потом твёрже: – есть кофе... крепкий. Говорите. С чего начнём?
Но незнакомец не отреагировал на предложение.
 – Я, знаете ли, недавно в Киеве и начал интересоваться чем живёт город. И, приходя к неутешительному выводу, хочу понять странный феномен: как воздух, пропитанный когда-то запахом каштанов и книг, теперь пахнет ложью, страхом и глупостью. Как люди с великой историей, с восторгом роют яму своему будущему. Вы, кажется, телеведущая, рупор поколения. Можете, как мне кажется, помочь.
– Что же Вас удивляет? 
– Не сам Хаос.  – незнакомец достал из кармана ворох бумаг, – Хаос – явление древнее. Меня удивляет его упаковка. Ведь хаос приходит не сам по себе. Его заносят, как инфекцию. А ведь кто-то это финансировал. Вот:
Он развернул бумаги веером. Распечатки публикаций 2013–2014 годов: «Герои Майдана защищают Европейский выбор». Фото – парень в балаклаве, разбивает дубинкой голову лежащему «беркутовцу». Дальше – факельное шествие.
– Символизм огня, недвусмыслен. Он не светит, он сжигает.
Наталья молча. Она помнила эти кадры. Помнила, как их либо героизировали, либо вырезали.
– Французы ещё в XVIII веке, протрезвев, сформулировали простую мысль: революции делают фанатики, а плодами пользуются негодяи. Банально. И всё же человечество наступать на одни и те же грабли. XXI век – и та же картина. Идеалисты на баррикадах, греющие руки у разбитых витрин. Романтики с коктейлями Молотова, только что научившиеся завязывать шнурки, жгут полицию. А где-то в тихих кабинетах уже делят портфели и активы, поправляя галстуки над пеплом.
Он замолчал, его взгляд утяжелился, стал почти физически ощутимым.
– Но глупость, Наталья Валерьевна, поданная как доблесть, это ещё цветочки. Главный же минус этого… переворота, – он произнёс слово с леденящим оттенком брезгливости, – в том, что он начал раскачивать маховик агрессии, истеричной риторики по отношению к огромной стране к северу от вас. Не по отношению к политикам, нет. По отношению к стране. К языку. К истории. К людям.
Он ткнул пальцем в последнюю вырезку. Передовицу одного из ведущих изданий после падения Януковича. Заголовок кричал о «вековом враге» и «имперской чуме», «отмене русского языка». 
– Это, – его голос стал тише, но от этого только весомее, – не политика. Это безумие. Страх перед сложностью мира подменяется простой ненавистью к соседу. Взвешенность – сумасбродством. Неспособность выстроить свою жизнь компенсируется агрессивно-националистической идеей. Вы, как журналист, должны понимать: когда воздух пропитывается не ароматом каштанов, а миазмами лжи, страха с одной стороны, и вседозволенностью, и разрешением ненависти с другой, следующим запахом будет запах пороха. И вы его уже чувствуете.
Он откинулся на спинку кресла, впервые оторвав от неё пристальный взгляд и посмотрев в тёмное окно.
– Мне интересно вот что: вы, люди слова, формирующие эту повестку, – вы действительно верите в эту сказку? Готовы отдавать жизни своих детей этой войне? Я хочу понять механизм.
– Ещё один «скорбящий о России». Пропишите себе в блокноте: здесь – другая страна. Мы строим новую европейскую нацию, очищаясь от прошлого. А то, что вы называете «катастрофой», – это болезненные, но необходимые реформы.
– Мы же не на митинге, Наталья. Камер нет, жучков – тоже.
Незнакомец молча достал из кармана потёртый смартфон. 
– Реформы… – между прочим проговорил он, переключая внимание на телефон, – вы привели к власти гопников-жлобов, сделали безнаказанными травлю людей с другой позицией, сожжение книг, вы воспитываете поколение, которое смотрит на убийц как на героев. И после этого – вы всё ещё ждётe, что завтра проснётесь в светлом будущем? Двум богам нельзя служить. Невозможно.    
Его пальцы двигались неторопливо, почти бережно. Он нашёл файл, нажал «воспроизведение», и на маленьком экране ожило видео, от которого у Натальи похолодело внутри. Та же площадь в прифронтовом городке, те же люди – пожилая женщина в платке, мужчина с усталым, обветренным лицом рабочего. Их голоса, перебиваемые грохотом где-то вдалеке, звучали ясно и отчаянно:
«…Опять с той стороны, с Запада… Где укропы стоят. Надоели уже! Это «Грады» прилетают, понимаете, по людям?»
«Мне дом разнесло… Откуда? Да откуда же – здесь только со стороны Украины и прилетает»
Это были кадры её же репортажа. Те же люди. Но в её сюжете кадры обрезали. В финале голос за кадром говорил про «оккупантов», про «русский мир», замучивший местных жителей на Донбассе. А эти… эти были вырезаны монтажёром по её же, Натальиной, устной пометке: «Куски не соответствуют нарративу. Вырезать. Даём голос за кадром: "Местные жители винят во всём российские войска"».
Она помнила этот момент. И терпкий вкус вина в тот вечер, когда отмечала повышение. Корреспондентов украинских каналов в зоне АТО не было. Но репортажи были нужны. Тогда её команда взяла материалы британского журналиста Грэма Филлипса и вырезала «неудобное».
 – Вы же не могли не знать об этом, – голос незнакомца прозвучал негромко, но каждое слово падало, как камень. – Когда обрезали видео, преподнося голосом за кадром, что местные во всём обвиняют Россию.
Наталья моргнула. В её глазах, всегда таких уверенных на камеру, мелькнуло что-то неуловимое – не страх, но что-то вроде стыда, быстро подавленного привычной броней цинизма. Но её щёки всё равно слегка окрасились пятнами.
– Вы, Наталья, не можете не понимать, что лжёте, – он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось. Его голос приобрёл металлический оттенок. – Как я и говорил, разжигаете рознь. Сталкиваете людей. Это, простите, не журналистика… Это… минирование пространства.
Он замолчал, давая словам осесть.
Наталья внимательно смотрела на собеседника, затем фыркнула.
– Революция Достоинства не началась с битья витрин. Она началась с избиения студентов. С расстрела Небесной сотни – людей, которые просто хотели жить в европейской стране, а не в коррумпированном болоте, управляемом из Кремля.
– Запишем, – серьёзно проговорил незнакомец, достав старомодное пенсне, блокнот и ручку. – Избиение студентов. Расстрел Небесной сотни… Отлично, изучим. А какое, простите, это имеет отношение к вашему репортажу?   
– Вы отстали от жизни. Идёт информационная война. Так работает индустрия. На войне – свои законы.
– Инду-стрия? – незнакомец приподнял брови, словно услышал слово из древнего наречия. – Вой-на? Та самая, что вы, между прочим, с таким азартом и развязали, постепенно наполняя мирную жизнь граждан бензобаком мифов, а затем черкнув спичкой?
Он легонько закашлялся в перчатку
– После ваших революционных шалостей информационная политика переменилась с быстротой, достойной фокусника. К чему подобный дисбаланс может привести, вы, как женщина умная, и сами догадываетесь. А представим себе иное. Вашему сыну – шестнадцать. Четыре года – мгновение. Начинается война. Настоящая. Его призывают. Он попадает, скажем, на какой-нибудь дурацкий, промерзший плацдарм. И гибнет. Не геройски – бессмысленно. От шального осколка в грязной траншее. Представили?
Наталья непроизвольно отвела взгляд к семейной фотографии на полке. Там в рамке стояла её фотография, рядом сын, улыбчивый подросток, и младшая дочка. Образ возник холодящий и неприятный.
 – А ведь так будут гибнуть дети. Не ваши, разумеется! Другие. На основе ваших бодрых репортажей.
– Почему вы всё это говорите именно мне?
– Немного раскрою секрет. Скажем, на вас поступила жалоба! Скажем, от соседей.
 Наталья поморщилась, начиная сомневаться в адекватности собеседника. Ей начал досаждать разговор.
– Если вы взываете к моей совести, то вы не по адресу. Я всего лишь транслирую информационную политику канала. Если я откажусь, её будет отрабатывать другой журналист. Я живу во взрослом мире, не меряю абстрактными категориями о справедливости и морали. Мир так не устроен. Побеждает сильнейший, – надменно подытожила она. 
– Не обессудьте, когда сила будет применена к вам.
Наталья презрительно подняла брови.
– Я понял. Говорить с вами про свободу журналистики –право журналистов свободно выражать мнения – не имеет смысла. Ну, а в Бога вы верите?
– Что?! – Она фыркнула – Конечно, нет! И прекратите этот бред! Я не собираюсь это обсуждать с незваным гостем!
– Были времена, когда об отсутствии Бога говорили категорично, но хотя бы с обсуждали – опираясь на Канта, труды Аристотеля и Лейбница.
 – Если кто-то верит, что море могло расступиться по мановению посоха – это проблемы этих людей! Их частный бред.
– Дело в том, Наталья, что ваш корабль тонет. Покровитель Сергея Викторовича в министерстве, тот, что обеспечивает вам гонорары, а ему – защиту, через три недели станет козлом отпущения в деле о распиле гуманитарной помощи. Но вас это уже не будет беспокоить, так как вас завтра уволят.

Наталья попыталась сохранить насмешливую мину, но губы побелели.

– Фантазии. Вы не можете этого знать.

– Я знаю, что вы боитесь темноты с детства, после случая в пионерлагере. Знаю, что принимаете таблетки от панических атак, и прячете их в флаконе от витаминов. Знаю, что в ящике вашего стола лежит неопубликованное стихотворение, написанное вами в 2013-м, – о мире и прощении. Последняя строчка: «а все мы просто люди, Боже, перестань».

Наступила гробовая тишина

– Ваш цинизм – лишь тонкий лак, Наталья. Под ним – трещина. Скоро она станет пропастью. И падение будет долгим и глубоким.


– Зачем вы мне это говорите? Что вам от меня нужно?


– Мне? Ничего. Судьбе – всё. Я даже не могу для вас ничего сделать. Дать выбор. Вы его уже сделали. Даже если вы откажетесь от завтрашнего сюжета: «ПЯТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ НЕЧЕЛОВЕЧНОСТИ ЖИТЕЛЕЙ ДОНБАССА». Ничего уже не изменишь. 
 
Незнакомец двинулся к выходу. 
– Только запомните: не только для тех кто жил мирной жизнью – уже ничего никогда не будет прежним. А для всех, – произнёс он уже из коридора, и его голос стал отдалённым – Море, Наталья, оно помнит всё. И рано или поздно показывает, что было на дне, когда расступалось. Спокойной ночи.
Наталья осталась одна. Встряхнула головой, словно отгоняя услышанное.
«Проник в дом…  – спокойно подумала она, возвращаясь к привычному ходу мыслей. – Надо вызвать клининг и позаботиться о сигнализации. Уже на Хрещатике не безопасно, всякий сумасшедший может пробраться в квартиру»
Она фыркнула. 



Глава 5

Да человек смертен, но это
было бы ещё полбеды. Плохо
то, что он иногда внезапно смертен.
Михаил Булгаков
Утренний воздух в редакции был густым. Наталья прошла через коридор, и каждый шаг отдавался в тишине. Взгляды коллег скользили по ней, цеплялись, мгновенно отскакивали. Никто не поздоровался. Только старый оператор Аркадий Петрович потупился, будто разглядывая шов на линолеуме.
– Наталья, ко мне. Сейчас же. – Голос главреда Виктора Сергеевича прозвучал из приоткрытой двери.
Кабинет пах дорогим кофе. Виктор Сергеевич не предложил сесть. Он сидел за своим массивным дубовым столом, и лицо его напоминало вылепленную из теста маску.
– Увольняю. С сегодняшнего дня. Расчёт, трудовая – у Марии Ивановны. Всё.
– За что? – Голос Натальи прозвучал чужим, тонким. – За что? Ты смеёшься? – редактор медленно повернул к ней монитор. – Соцсети. Твои. Вчера, сегодня.
Наталья наклонилась. На экране – её аватар в «Фейсбуке». Но под фотографией профиля – горькая, чужая подпись: «Я лгу, потому что если не буду лгать, это сделают вместо меня».
Ниже – пост. Их главный репортаж прошлого месяца – расследование о папках с кассой Партии регионов. Её же фото с места событий с блокнотом. А под ним надпись: «Я на самом лживом репортаже. Собрала факты с потолка и из сплетен в курилке».
Ещё фото – интервью с мэром. Она улыбается, пожимает ему руку. Подпись: «Я так ещё никого не вытягивала на интервью, как эту бездарность».
– Это не я! – вырвалось у Натальи, голос сорвался на крик. – Виктор Сергеевич, страницу взломали! Это же очевидно!
Редактор вздохнул, устало потянулся к мышке. Прокрутил вниз. – А это? Тоже взломали?
На экране – старая фотография. Наталья, четыре года назад, на корпоративе, в меховой ушанке, кривляется с поднятым бокалом. Подпись гласила: «Я рассказала про воровство Януковичем шапок, несмотря на то, что редактор предупредил меня, что это ложь. А чего? Народу понравилось!»
Ледяная пустота, тихая и бездонная, разлилась внутри. Она перестала что-либо понимать.
Виктор Сергеевич откинулся в кресле. Его обычно дружелюбное лицо, было красным от сдержанной ярости. – Наташ… – он вдруг перешёл на «ты», но это звучало не по-дружески, – ты понимаешь, какой скандал? Мне сегодня телефон оборвали. «У вас журналисты сами признаются во лжи в открытую!» Это волчий билет.
– Но это не я писала вчера! – пыталась она бороться, но голос глох.
 – Неважно, – отрезал он. – Важно, что это твоя страница. И старый пост – тоже твой. Я… по старой дружбе попытаюсь как-то это сгладить, поговорить, чтобы не разгоралось дальше. Но о работе… о работе, Наташа, речи быть не может. Прости.
Она не помнила, как вышла. Ноги стали ватными, непослушными. «Волчий билет». Слова гудели в ушах. Кто? За что? В голове метались обрывки  вчерашнего разговора. Холодный и странный визитер...
Дом встретил её гулкой, давящей пустотой. Наталья включила компьютер дрожащими руками, снова полезла в соцсети. Взгляд скользнул по столу. И сердце на мгновение остановилось.
На журнальном столе, ровно посередине, лежал, будто нарочито выставленный напоказ листок обычной канцелярской бумаги.
На нём, отпечатанное ровным, безличным шрифтом было написано:
«УЖЕ НИЧЕГО НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПРЕЖНИМ»
– Что за бред! – отрезала она, резким движением смяла бумажку и швырнула её в мусорное ведро.
Её бросило в дрожь. Она схватилась за телефон. Нужен был якорь. Голос родного человека. 
«Позвонить Сыну».
Костя учился в Бельгии, в Лувенском университете. Скоро защита по истории искусств. Она набрала номер.
Трубку взяли не сразу.
– Алло? – Голос был незнакомый, официальный, с четким фламандским акцентом.
– Можно Константина? Это его мама.
Пауза. Слишком долгая.
– Простите, миссис… Это полиция Лёвена. Мы пытались связаться… По поводу вашего сына. Произошёл несчастный случай.
Мир не раскололся на части. Он схлопнулся. Стал маленькой, твёрдой и невероятно тяжёлой горошиной где-то под рёбрами, а всё остальное – тело, голова, комната – превратилось в бесформенную, пустую оболочку вокруг этого сгустка боли.
Голос в трубке что-то говорил. Обрывочные фразы пробивались сквозь нарастающий гул в ушах. «Ночная экскурсия… старый ботанический сад при университете… оранжерея с вековыми растениями…» Костя обожал такие места, искал там «дух истории», шепот прошлого. Ее утонченный Костя.
– Он был один… У нас не спокойно. Колотые раны. Сторож нашёл утром…
– Убили? – выдавила Наталья.
– Да, я сожалею. – голос полицейского звучал странно смущённо. – Их поймали. Мигранты из Сирии.
Дальше она не слышала. Телефон выскользнул из пальцев и мягко шлёпнулся о ковёр. Наталья медленно обернулась. Взгляд упал на мусорное ведро. На смятую бумажку с надписью: «УЖЕ НИЧЕГО НИКОГДА НЕ БУДЕТ КАК ПРЕЖДЕ».
Она вздрогнула. Но мысли переключились на сына.
Её мальчик. С его смехом, похожим на солнечных зайчиков, светлый, нежный, одержимый историей. Его больше нет.
Сначала просто задрожали губы. Потом сжалось горло. Потом из этой ледяной горошины под рёбрами хлынула лава. Она не кричала. Звук, который вырвался из неё, был похож на хриплый вой раненого зверя. Она схватилась за лицо ладонями, будто пытаясь удержать разлетающиеся на осколки черты. Рыдания выламывались из груди сухими, надрывными спазмами, без слёз, потом слёзы наверстали упущенное, хлынули горячим, нескончаемым потоком и затопили всё.
В комнате сгущались сумерки. Рыдания постепенно сменились тихими, бесконечными слезами, стекающими по окаменевшему лицу. В ведре лежала не бумажка. Пророчество. Приговор. Констатация факта. Его нельзя было просто выбросить.
Да. Уже ничего не будет как прежде. Не будет завтра. Не будет слова «мама», наполненного прежним смыслом
Наталья сидела в тишине, и единственным звуком был собственный шум в ушах – мерный, зловещий гул. Потом этот гул оформился в единственный вопрос, тупой и тяжёлый, как булыжник: «А дочь?»
Она набрала номер.
– Алло, – прозвучал женский голос.
– Доченька… – она разрыдалась
Еле подбирая слова, Наталья вымученно, сбивчиво рассказала о смерти Кости.
Говорить не было сил. Положила трубку. Оставшись снова, наедине с собой. В новой чудовищной реальности.
– Ради чего было всё это? Никакие миллионы, никакие политические победы не стоили волоска с головы её сына. Ни-че-го.
– Как же всё вернуть, – прошептала она в сгущающуюся темноту, и шёпот был полон безграничного отчаяния. – Не лезть. Промолчать. Не участвовать в этой грязи. Чтобы не было ни незнакомца, ни работы, ни этой проклятой бумажки… 
Но счётчик отсчитал своё. Точка невозврата была пройдена не сегодня утром в кабинете редактора, и не вчера, с визитом незваного гостя. Она была пройдена гораздо раньше, в тот момент, когда она, Наталья, решила, что слова –это просто слова, инструмент за которые платят.
Взгляд, затуманенный слезами, снова упёрся в листок в мусорном ведре. 
Наталья обхватила себя руками, стараясь сдержать новую волну озноба. Ей было холодно. Страшно. И бесконечно одиноко.


Глава 6


Следовательно, разруха сидит
 не в клозетах, а в головах!
Михаил Булгаков.

У мемориала Небесной Сотни ветер гонял сухие обрывки листовок. Туристы фотографировались на фоне цветов и свечей, местные спешили мимо, стараясь не смотреть на портреты погибших.
Двое мужчин пересели Хрещатик и ступили на Институтскую. Первый – статный, высокий, в безупречном черном пиджаке, со спокойными чертами лица, но с неожиданно расхлябанной, вихляющей походкой. Рядом семенил парень пониже ростом, худощавый, с жидкой бородкой и бегающими глазами. Они двигались неспешно. Высокий то и дело бросал на прохожих странные, оценивающие взгляды, а молодой бормотал себе под нос что-то неразборчивое.
На гранитном парапете теплились десятки свечей, а между ними, в скромных рамках, смотрели с фотографий лица погибших.
– Ну и местечко, – протянул высокий, поправляя лацкан. Его пенсне сверкнуло в косых лучах заката, на мгновение поймав отблеск мемориального креста. – Прямо-таки храм лицемерия под открытым небом.
Молодой, запрыгнув на ограду, лениво зевнул:
– А по-моему, очень даже мило. Вон тот господин в кошемировом пальто, видите? Вчера в эфире кричал, что «всё это было не так однозначно», а сегодня пишет в соцсетях: «Героям слава!».
Высокий тихо хихикнул:
– О, превосходный экземпляр. Сейчас проверим его на прочность.
У импровизированного алтаря молодой человек с селфи-палкой старательно изображал скорбь, нацелив камеру на собственное лицо.
– Помню, как стоял здесь плечом к плечу с героями, – вещал он в объектив. – Мы изменили страну!
Высокий бесшумно приблизился и дотронулся до его рукава ледяными пальцами:
– Простите, сударь, а где именно вы стояли? Я, старый киевлянин, что-то вас не припоминаю.
Блогер вздрогнул и побледнел:
– Я… я был в задних рядах!
Худощавый парень громко фыркнул:
– В задних рядах? А на фото с Майдана, что вы вчера выложили, вы в первом ряду с флагом? И подпись: «Мой день на баррикадах».
– И на передних стоял, и на задних! – залепетал тот, судорожно тыкая в телефон, чтобы свернуть трансляцию.
Чуть поодаль элегантная женщина возлагала розы к мемориалу, театрально вытирая слёзы:
– Такие молодые… Сердце разрывается…
Высокий склонился к её уху:
– Вы, кажется, живёте в доме, где в те дни окна были заложены мешками с песком? И не пускали к себе ни одного протестующего погреться?
Дама вздрогнула:
– Но это же частная собственность!
Молодой вздохнул:
– Частная совесть у вас тоже, видимо. И очень маленькая. 
– А вы знаете? кому вы возлагаете цветы? – добавил он, переведя взгляд на фотографию, у которой она застыла.
– Что вы имеете в виду? – подняла брови дамочка, вытирая до этого выдавленные слезы
– То и имею. Вы знаете, например, вот этого парня? – он ткнул пальцем в фотографию.
Вокруг них уже начала скапливаться толпа.
– Знакомьтесь, – театрально развел руки молодой, – Вячеслав Ворона. Жизнь оборвалась 9 марта 2014 года. Не на баррикадах. В результате пьяной драки в интернет-кафе на Троещине. Убийца осуждён, отбывает срок. Герой Украины.
Он ткнул пальцем в следующую фотографию.
– Пётр Ганжа. Умер вдалеке от Киева от болезни лёгких. Месяц лечился от ожогов дыхательных путей. За несколько дней до смерти выписался, собирался ехать «наводить порядок» на Донбасс. Скончался 22 марта. Герой Украины.
– Сергей Дидич. Убит майдановцем Леонидом Бибыком, который 18 февраля раздавил лежавшего мужчину грузовиком. Судья Печерского райсуда Шапутько освободила Бибика от ответственности по закону об амнистии Майдана, хотя тот полностью признал вину. Герой Украины.
– Да как он смеет! – прошипел кто-то в толпе
– Цинизм! Надругательство! 
– Издеваются над героями!
– Вызовите кто-нибудь полицию! 
– А этот…прилюбопытнейший персонаж, – продолжал молодой не обращая внимания – Тарас Слабодян. Точная дата смерти неизвестна. Осенью пытался покончить с собой, в декабре ушёл из дома. Тело нашли в лесу на Сумщине. Со следами пыток. Или по другой версии, он умер на свалке. Герой Украины.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
– Вот этот, наконец-то, был убит на Майдане, Роман Синик, но пулей Блондо. Пробивная способность пули огромна, и годится даже для повреждения блоков автомобильных моторов. Кто мог стрелять пулями Блондо и были ли они у полиции? Зачем полицейскому пуля Блондо, которая применяется в охотничьей практике при отстреле крупных копытных в лесу? Вопросов больше, чем ответов, дамы и господа. По портретному изображению этого человека я вижу, что пил он много, но крупным копытным, точно не являлся.      
 
К мужчинам в это время уже пробирались сквозь толпу двое патрульных.
– О, так вы нам и нужны, – неожиданно оживился молодой. – Вы нам и подскажите, есть ли на вооружении у сотрудников МВД пули калибра 7,62х51?
– А с какой целью интересуетесь? – холодно, сквозь зубы старший, выдвигаясь вперёд.
– Сейчас объясню. Видите ли, на Майдане-то несколько человек были убиты пулями этого калибра, который широко используется в снайперских винтовках. Но снайперских винтовок на вооружении спецроты «Беркут» не было! Винтовки были у спецподразделений внутренних войск «Омега», а также у СБУ «Альфа». Подозрение в причастности к стрельбе выдвигалось лишь одному сотруднику «Омеги», но он остается на свободе, поскольку были огромные сомнения у экспертов-баллистов. От таких пуль погибли два человека: Виктор Чмиленко и Иван Блок. Получали ранения протестующие и от пуль калибра 9х18 (пистолет Макарова), которыми спецрота «Беркут» также не была вооружена. От пули такого калибра, в частности, погиб Олег Ушневич. Погибали люди от пуль калибра 7,64х54 – это снайперские винтовки, которых не было у спецроты «Беркут». От пуль этого калибра погиб Иван Пантелеев и был ранен Виталий Бесcмертный.

– Зачем вам это? Пусть судмедэксперт разбирается!
– Так уже разбирается. Вот только уже два года разобраться не может.
– Зачем вы оскорбляете память героев, – понизив голос и наклонившись к молодому, проговорил полицейский, – людей возмущаете, они жалуются.
– Так почему же я оскорбляю? Напротив для памяти вернее разобраться. Вот, например, ОЛЬГА БУРА. Умерла 10 марта 2014 года от укола лидокаина, введенного врачом Майдана. Аллергия. Пыталась излечиться от гнойного заражения пальца. Страдала слабоумием. Не умела читать. На Майдане работала на кухне. Может быть, ей и не уютно в героях-то!
Толпа заволновалась, сдвинулась плотнее. Голос полицейского стал стольным:
 – Прекратите паясничать! Люди защищали честь и целостность страны! А вы их грязью поливаете! Прекратите или вызову подкрепление!   
  – Ну уж простите, а целостность тут при чем?  – вступился высокий – Действиями этих, с вашего позволения, «героев», целостность не укрепили, а окончательно растеряли.
 – Да как вы смеете! – взорвался кто-то в первом ряду.
– Вы хотите сказать, что я не прав? – высокий повернулся к голосу, его глаза сузились.    
– Если бы не Россия – начал было полицейский, теряя самообладание
– А вы намекаете, что Крым был оккупирован?

– Я не намекаю, я утверждаю! Какие тут могут быть сомнения! Законодательно всё закреплено!  – выпалил полицейский, забыв про телефон в руке.
– Законодательно? – усмехнулся молодой

– На статью наговаривают - прошептал один полицейский другому

–Нагрудная камера всё пишет, – ответил второй, трогая устройство

– Статья... – задумчиво протянул высокий... Многие пытались укрепить власть, шатающуюся или не честно взятую. Но оккупация, позвольте, – это взятие территории силой, против воли населения. Хотите сказать, что в Крыму было именно так?
– Естественно, – рявкнул полицейский. 

– А не хотели бы вы убедиться в этом лично?

– Что значит...? – начал он, но запнулся.


И исчез. На глазах у оцепеневшей толпы. Не с криком, не со вспышкой – просто растворился. Через мгновение, с тихим вздохом, исчез и второй.

Тишина взорвалась паникой. Кто-то закричал, кто-то бросился бежать. На горизонте, засуетились фигурки дружинников.

«Держите их!» – прокричали сзади.
Но было уже поздно. Загадочная парочка испарилась, оставив после себя нарастающий гул и десятки остолбеневших свидетелей.
На следующий день о пропаже полицейских и кощунстве у мемориала Небесной Сотни знал весь Киев. Заголовки газет и постов рвали шаблоны: «Российские нарративы в сердце Киева!», «Наглость „ватников“ у „святыни“ Майдана!». Блогеры негодовали, клеймили «агентов Кремля», старательно обходя суть скандала.

Исчезновение двух полицейских на глазах у десятков людей, их отсутствие на работе и не возвращение домой взбудоражили власти до предела. К вечеру под предлогом угрозы «диверсий Москвы» была введена чрезвычайная ситуация и комендантский час.












Глава 7

Человек способен убедить себя во всем, лишь бы не сталкиваться с тем, что причинят боль
Ф.М. Достоевский
 
Но хуже всего было сержанту Виталию Ковалю и Юзику Швецу, которым пришлось утром очнуться на ялтинской набережной. И хотя февраль в Крыму выдался на редкость тёплым, они продрогли на ледяном граните.
 И очнулись – это громко сказано. Сознание возвращалось к ним нехотя, медленно и принесло с собой три неоспоримых факта.
Первый: они лежат на гранитной плите, обняв фонарный столб.
Второй: на них – полная парадная форма патрульной полиции Украины с нашивками «Київ» на рукавах. Форма была измята, пахла дымом и чем-то вроде серы.
И третий, самый невыносимый: на них смотрели. Смотрели круглыми, как блюдца, глазами прохожие, промоутеры с яркими буклетами, продавцы газет. Взгляд был не злой, не агрессивный, а… остолбенело-недоуменный, как на нечто невероятное.
– Где мы? – хрипло выдохнул Коваль, отлепляя щеку от гранита. 
– Не знаю, сержант… Но море, кажись, Чёрное.
–Какое еще море! – Коваль резко подскочил и налетел на первого попавшегося мужчину: 
– Мы где?! 
–  В Крыму, где ж ещё. – мужчина окинул их с ног до головы. – Понимаю, не сезон, заняться не чем, но за чем же так напиваться?  И эту гадость снимите. –указал он на форму. 
Швец с Ковалем недоуменно посмотрели друг на друга.
– Во Вторую мировую войну, –  тихо проговорил Швец, – если б в оккупированном Житомире местные увидели советскую военную форму… гадостью не назвали бы.
– Погоди, ты ж не знаешь, может это россиянин был. Я слышал, они сюда людей целыми поездами завозили.
 –  Какими поездами, Виталий? Это полуостров.
 –  Ай, точно… Наверное, про Донецк говорили!
   Он подбежал к женщине лет пятидесяти пяти в старенькой куртке и  с пакетом в руках.
– Простите вы с Крыма?
– А откуда же еще! Не с луны ж! – фыркнула женщина 
– Мы свои, свои, с Украины, – проговорил Юзик, – Ще не вмерли України…
– Больные, что ли? – Женщина, подняла брови,  недоуменно оглядела их взглядом и прошла мимо – Совсем уже с ума посходили – покачала она головой, обращаясь уже в пустоту.
– Может, к молодежи, подойти? – предложил Швец 


Но сделать этого им было не суждено. К ним, покачиваясь, шёл участковый.
– Добрый день! Участковый, Василий Аркадиевич Коваленко. Документики, пожалуйста!

– Слушайте, вы россиянин или местный? – с надеждой набросился на него Коваль.
Василий Аркадиевич дружелюбно улыбнулся.
– Мальчики, я здесь участковым работал, когда вы ещё пешком под стол ходили.

– Здорово! Значит вы местный. Мы не знаем, как попали на оккупированные территории. Свои, мы с Киева, нам нужно вернуться домой. Вы должны нам помочь, спрятать, пока кто-то из российских не увидел!
Участковый удивлённо поднял брови. Швец и Коваль уже начинали узнавать этот жест.
– Так, стоп! Кто вы и как сюда попали?
Коваль и Швец, уже отдышавшись, подали удостоверения. Майор взял одно, повертел в руках, будто рассматривал редкую бабочку.
– Киев… – прочел он медленно. Потом поднял на них взгляд. Взгляд был тяжелым, как гиря. – Ребята, вы где, по-вашему, находитесь?

– В Ялте, – честно ответил Коваль. – Нас… перенесли.
– Кто перенес? – в голосе майора зазвучала профессиональная, отточенная годами усталость.
– Ну… высокий такой, в костюме и...
– Высокий в клетчатых штанах и пенсне… – перебил его участковый. – И кот. Большой, черный, на задних лапах? Вы за идиота меня держите?
– Что? – выпалил Швец.
– Вы Булгакова не читали?
– Нет! – хором ответили ребята переглянувшись

– Так понятно. Пойдемте, будем разбираться и с оккупированными территориями и клетчатым

– Да не клетчатый, а чёрный костюм, говорю же вам!

– Да, помолчи ты уже – возмутился Коваль.

Коваленко еще раз посмотрел на полицейских, покачал головой и повел их в отделение на набережной.

В его кабинете пахло старым деревом, папками, лавандовым освежителем и мастикой.
Было так тихо, что слышно, как за окном щебечет какая-то нагловатая южная птица. Выслушав историю еще раз, участковый устало откинулся на спинку кресла.
– Коньячку, значит, перебрали где-то в заведении, фантазия разыгралась, – констатировал он. – Только вот форма у вас интересная... как вы границу в ней перешли?
– Мы патрульная служба Украины! – попытался вставить Коваль. – Почему вы не хотите нам помочь? Вы же украинец, наш?

Майор махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
– Какой наш? Какая нафиг Украина, парни? Вы в Крыму. В Российской Федерации. С 2014 года. Вы что, упали с неба или серьезно думаете, нас тут оккупировали, и мы под автоматами паспорта получали? Да мы когда поняли, что и зелёные человечки, и Россия нам помогает, берёт к себе, – все радовались! Ходили, смотрели друг на друга и улыбались. Повытаскивали флаги, у кого были. Полиция, врачи, пожарные – все службы единогласно присягу России дали. Мы благодарны, что наше правительство, депутаты нас не предали.
Коваль и Швец переглянулись. Коваль застонал. – Мы вчера вечером патрулировали Майдан. Возле того самого фонаря, где…
– Знаю, знаю, – майор вздохнул, доставая из стола бланк. – «Где начался фашистский переворот». Ладно. Раз не помните, кто вы – придётся побеседовать со специалистами. Для вашего же блага.
К вечеру они были в кабинете врача-психиатра местного диспансера. Кабинет был светлым, с видом на кипарисы. Врач, женщина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами, слушала их внимательно, временами делая пометки тонкой, почти невесомой ручкой.
– Понимаю, – кивнула она. – Очень яркие галлюцинации на фоне глубокого стресса. Посттравматический синдром. Часто встречается у переброшенных.
– Каких переброшенных? – насторожился Швец.
Врач отложила ручку, посмотрела на них со странной смесью жалости и профессионального интереса.
– Вы же сами сказали, что вас перебросили. Поймите, мужчины: 2014 год, хаос, неразбериха. Многие служили, присягали Киеву. Потом оказались по разные стороны новой границы. Психика не выдерживает когнитивного диссонанса – и рождает защитные фантазии. Что вы «вчера были в Киеве», что вас «перенесли». Всё это – лишь чтобы не признавать простую вещь.
– Какую? – сорвался на шёпот, Коваль, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
– Что вы здесь. Что Крым – это Россия. А теперь что-то не получается. Что-то вызывает отторжение… и   ваша вторая личность… подсознательная, пытается это отрицать, сочиняя истории про говорящих котов.
– Да не было котов! Коты – это у участкового!
– Ага, у участкового, – снова начала она записывать в блокнот. – Отлично, так и запишем.
«Она говорила так убедительно, что у сержантов похолодело внутри. Их реальность – патруль, фонарь, Майдан – таяла, как мороженое на ялтинском солнце. На смену приходила другая, настойчиво предлагаемая всеми: от бабушки до врача реальность, где Крым был оккупирован, начала трещать. Не потому, что они в это поверили. А потому что боль от правды – какой бы она ни была – оказалась невыносимой, и психика искала спасения в любой другой реальности, даже самой абсурдной.
– Я хочу спать – застонал Коваль поворачиваясь к Швецу
– Да, да конечно. Вам надо отдохнуть, плюс лекарства начинают действовать…
– Но форма? Удостоверения? – прошептал Коваль, цепляясь за последний оплот старой реальности.
Врач улыбнулась.
– С этим сложнее. Я отдала на экспертизу. Так же проверяются ваши личности. Но, думаю, вас зовут не Виталий и уж тем более не Юзик. И это нам как раз и предстоит выяснить.
– Вы… вы так думаете? – снова прошептал Швец. Выглядел он действительно нездоровым.
Врач улыбнулась печально.
– Дорогие мои, тут не я думаю. Тут факты. Переместиться вы не могли. Границу не пересекали. Дезориентированы. Отдохнёте, полечитесь – всё вспомните.
Когда санитары, не грубо, но с твердостью, повели их по светлому, пахнущему хлоркой коридору, Коваль взглянул в окно. Над морем розовеющим от заката, скользила белоснежная яхта. И сержанту киевского патруля, гражданину Украины (если он ещё им был) Виталию Ковалю, в голову пришла страшная, абсурдная в своей точности мысль. Тот, в костюме, перенёс их не через пространство. Он перенёс их в параллельную реальность, чтобы убедить в истинности своей версии событий. И самое страшное было не в том, что здесь все считали их сумасшедшими. Самое ужасное было в том, что здесь все, абсолютно все, с самым искренним неподдельным  сочувствием в глазах, пытались убедить их, что сумасшествие – это как раз их киевская правда. А здесь, среди пальм и ялтинского бриза, – и есть единственная, неоспоримая, общенародно одобренная правда. Коваль замотал головой, с ужасом осознавая, что его уже не удивляло само перемещение – оно казалось ему самым естественным делом. Лишь бы наконец понять, где же эта параллельная реальность на самом деле.
Он посмотрел на Швеца.
– Я всё понял! – громко с надрывом проговорил он. – Это они сумасшедшие, а не мы! Ты понимаешь? В этом вся штука!
Швец смотрел в пол, плечи безнадежно опустились. Сомнения? Вера? Он уже не различал.
– Юзик, их задача – убедить нас, что мы сошли с ума! – он схватил его за плечи, тряхнул – Держись, слышишь? Держись.

Их завели в палату №7, она была светлой, на три койки. На одной, у окна с видом на чахлый кипарис, уже сидел человек, поджав ноги, и внимательно, как карту местности, изучал собственную ладонь. На вид ему было лет пятьдесят пять, с умными, но беспокойно бегающими глазами и седыми вихрами, торчащими будто после удара током. На нем был белый халат, но надетый наизнанку.
Когда санитары ушли, щелкнув замком, человек оторвал взгляд от ладони и уставился на новичков.
– Прибыли, – заявил он шелестящим тенорком. – Два голубя с разбитыми крыльями. Или воробья? Нет, все-таки голуби. 
Коваль и Швец молча уселись на две свободные койки. Тишину нарушал только мерный тик часов в коридоре и бормотание их нового соседа.
– Меня зовут Геннадий Павлович, – вдруг отчетливо произнес он. – Но вы можете звать меня Штурман. Потому что я здесь единственный, кто помнит все фарватеры. И все подводные течения.
Он подмигнул им. И в этом подмигивании было что-то жуткое и знающее.
– Вам, я смотрю, карту реальности подменили, – продолжал Штурман, не дожидаясь ответа. – Привезли из одного мира, а впихнули в другой. И теперь вы тут, как крабы на асфальте, шевелите клешнями и не понимаете, где море.
Коваль подскочил с койки. 
– Я же тебе говорил! – повернулся он к Швецу, но голос прозвучал надрывно и слишком громко. – Мы из Киева, – повернулся он к Геннадию Павловичу и протянул ему руку.
– Из Киева? – с сомнением поинтересовался Штурман, склонив голову набок.
 Швец, который уже начал сомневаться в собственном здравомыслии, спросил:
– А вы… вы что, тоже не верите, что мы из Киева?
Штурман рассмеялся беззвучным, тихим смешком. – Верю, верю! Я-то верю во всё. И в то, что вас сюда занесло из далека. И в то что вы нормальные, а не они.  Но дело не в том, во что верю я. Дело в том, во что верят они. – Он кивнул в сторону двери, понижая голос до конспиративного шепота. – Знаете, что мне санитар вчера сказал? Крым… там наши. Всегда наши. А эти… – он махнул рукой, – придумали, что отделилось. Бред. Какой Крым отдельно? Он же с нами. Всегда был.
Он внезапно сполз с койки, подошел к ним вплотную:
 – А я вам расскажу, как это было на самом деле. Не так, как по телеку показывают. Я тогда, работал в порту. И видел, как все начиналось. Не с высоких идей, о нет. Началось с банального страха.
– С какого страха? – невольно вырвалось у Коваля, загипнотизированного этим странным человеком.
– Люди смотрели на тех, кто кричит «Свобода!», и видели только разруху. По телевизору круглые сутки показывали горящие покрышки возле Дома правительства, танки, и драки из-за языка, из-за того, кто тут главный, и речи про суверенитет. В итоге сверху разговоры про свободу, а внизу запах испражнений. 
Он отступил на шаг, и его глаза снова забегали. – И пошла цепная реакция – потому что боялся хаоса. Другой подхватил – потому что ему надоела нищета. Третий – потому что ненавидел все что происходит в стране. А четвертый… четвертый просто хотел быть за сильнейшего. И вот уже кажется, что «все так думают». Это был великий праздник единения. Все радовались, обнимались. А те, кто не радовался… Ну, вы понимаете. Их не было. Потому что в новой реальности для них просто не было места.  Они уезжали или… – он ткнул пальцем себе в висок, – или попадали сюда, с «альтернативной памятью». Как я и вы.
Коваль и Швец переглянулись с надеждой.
 – Но вы- то не верите в это все? – приблизился к нему Коваль, глаза его горели, болезненным, лихорадочным блеском.
– Вы-то не верите, в разруху и запах испражнений? И что стали бы указывать, на каком языке Вам разговаривать? – с той же лихорадочной надеждой добавил Швец.
  – Ну естественно, друзья мои!
Виталий и Юзик выдохнули.
 – Как я могу верить в то, чего нет!
Виталий и Юзик напряглись.
– Чего нет? – замер Швец.
– Ничего нет. Ни России. Ни Белоруссии. И никакого отсоединения.
– Как нет? – обреченно прошептал Коваль.
– Вы меня удивляете, ребята! Ну как они могут быть? Вы до сих пор ничего не поняли?
– Да что ж мы должны понять?!
– Ребята, я проплыл полмира. Был на самых экзотических островах. В самых дальних странах. Никто не знает ни Казахстана, ни Молдавии. Этих стран не существует.
– Как это не существует? – обреченно простонал Коваль. 
– Весь мир знает один большой и великий Советский Союз! И вот представляете, возвращаюсь я однажды после длительного плавания… Слушайте, какие я места видел… Ну да ладно… И эти сумасшедшие пытаются мне рассказать, что Советского Союза нет. – Он громко рассмеялся. – Вы себе представить не можете, как они старались. И доказательства привозили. Но я не из тех, кто сдаётся, не на того напали! Ну, вы понимаете. И я оказался здесь. Потому что в новой реальности для нас просто не было места. Как и для вас, голуби. Так что можете забыть про свой Киев. Вы – аномалия. Сбой в матрице. Мы помним то, чего здесь не могут знать по определению.
– Так это… о чём вы? О Майдане?
Штурман удивлённо посмотрел на него, потом махнул рукой:
– О чем вы? Каком еще майдане? Вы и этого не знаете? Это в Москве было, на Манежной. В девяносто первом. Странно, что вы не знаете…
Он снова уставился на свою ладонь.
– Я, например, знаю, что Крым – это остров, который плывёт. Медленно, но верно. И по моим расчётам, к 2044 году его прибьёт к берегам Хадибу! О! Это моё любимое место на всей земле. Сказочное! Там я и сойду на берег.
Тишина снова наполнила палату. Но теперь она была иной – не пустой, а густой, тяжёлой, насыщенной этим безумным бормотанием Штурмана.




Глава 8


Молитва превращает тьму
в свет, а отчаяние – в надежду
Влажная прохлада еще держалась на коже, когда Елена вышла из ванной. Белый халат запахнулся неплотно. Она провела полотенцем по мокрым волосам, глядя в утреннее окно, за стеклом лежал снежный покров, темнели серые крыши сталинских домов, а вдали, возвышаясь над всем городом, сияли золотые купола Софийского собора. 
Тихого стука она не услышала. Услышала – удар. Глухой, мощный, от которого дрогнула сама дверь. Елена вздрогнула, и полотенце соскользнуло на паркет.
– СБУ! Открывайте!
Голос за дверью был лишен интонаций – ровный, металлический, как лезвие. Сердце, секунду назад спокойное, ударило где-то в горле. Она машинально потуже затянула пояс халата и сделала шаг к прихожей. Мысли неслись обрывками: что делать?.. Звонок адвокату? Не успеет...
Она щелкнула замком, повернула ручку.
Дверь тут же отворилась настежь, ее буквально оттеснил внутрь плотный поток людей в темной форме. Их было не меньше десятка. Четверо сразу прошли вглубь квартиры, четко, без суеты, как будто знали план наизусть. Один остался у двери. За ними, нерешительно переминаясь, вошли двое понятых – мужчина в выцветшей ветровке и женщина с пакетом. Кто-то курил в подъезде. По-видимому старший – мужчина лет сорока с усталым, почти апатичным лицом – замер прямо перед ней. В его руках была синяя папка.
– Елена Викторовна? – спросил он, хотя вопросом это не было.
– Да… Что случилось? – ее собственный голос прозвучал странно тонко.
Спокойная, собранная, с лёгкой полуулыбкой, которая не выдавала её мыслей. Короткие тёмные, еще слегка мокрые, волосы, обрамляли лицо, придавая облику строгость. Черты лица – чёткие, но не резкие: высокие скулы, прямой нос, губы, чуть изогнутые в задумчивости. Глаза, полные глубины и скрытого огня, смотрели прямо, будто читали в душе собеседника.
– Служба безопасности Украины. Вы подозреваетесь в совершении преступления, предусмотренного статьей 111 Уголовного кодекса – государственная измена.
Слова повисли в воздухе, нелепые и чудовищные, как сон наяву. «Госизмена». Это слово пахло нафталином и желтыми газетными листами. Оно отдавало сырой грязью тюремной камеры, эхом громких процессов, яростью бритоголовых юнцов в коридорах суда.
– Это… абсурд, – выдохнула она.
– У нас санкция суда на проведение обыска, – мужчина, не реагируя, достал из папки бумагу, мельком показал печать, подпись. – Также вы не явились по повестке на допрос в качестве свидетеля семнадцатого числа. За это предусмотрена ответственность по 139 статье УПК. Вам грозит денежное взыскание или привод.
Елена почувствовала, как влажные волосы ледяной тяжестью легли на шею. Она обхватила себя руками, стараясь не дрожать.
– Я никакой повестки не получала. Никто мне ничего не вручал. Ни по почте, ни лично. Вы что, шутите?
– Мы не шутим, – его голос оставался ледяным. – Уведомление было отправлено заказным письмом. Оно считается полученным с момента отправки.
Из гостиной донесся звук передвигаемой мебели, мягкий скрип открываемого ящика. Звуки чужого, грубого вторжения в ее тихое, пахнущее гелем для душа утро.
– Какую измену? Кому я, интересно, должна изменить? Я – журналист! У Вас есть доказательства? Вы установили мой контакт с спецслужбами иностранного государства? 
– Елена Викторовна, лингвистическая экспертиза установила в ваших высказываниях наличие чётких нарративов, идентифицируемых как пропаганда Российской Федерации.
– С каких это пор госизмена устанавливается лингвистической экспертизой? – спокойно парировала Елена.
Офицер впервые внимательно, изучающе посмотрел на нее. Его взгляд скользнул по белому халату, мокрым волосам, по ее босым ногам на светлом паркете.
– Процессуальные действия не терпят публичности и эмоций, Елена Викторовна. Ваши связи и круг общения будут установлены в ходе следствия. Сейчас вам следует одеться. Обыск может занять продолжительное время. Вы имеете право присутствовать.
Один из оперативников вышел из спальни, держа в руках ее ноутбук и планшет в синем чехле. Елена смотрела, как он аккуратно, в антистатические пакеты, упаковывает ее жизнь – переписки с подругами, фотографии отпуска у моря, выписки по банковским счетам, рабочие файлы, переписка с ее мужчиной…
– У меня сегодня эфир… – начала она автоматически.
– Работу вам придется отменить. После обыска вы проследуете с нами для дачи показаний.
Она стояла, все так же обхватив себя руками, пытаясь осознать масштаб катастрофы. За окном мирно светило февральское солнце. Кто-то шел с детьми в сад. Кто-то спешил на автобус. А в ее квартире, пахнущей кофе, который она не успела сварить, тихо и методично разбирали по винтикам ее сорокадвухлетнюю жизнь, выискивая в ней призрак измены. Призрак, о существовании которого она даже не подозревала.
Пять невыносимо тянущихся, часов завершились вместе с обыском. Воцарилась тишина – особенная, не мирная, а липкая, как паутина. Воздух в квартире был наполнен этим молчанием, перемешанным с запахом чужих рук, перевернутых вещей и холодного страха. Сотрудники не спеша выходили. Стопка книг валялась на полу, вывернутые ящики комода зияли пустотой. А в центре этого хаоса стояла она сама, ощущая, как холод обвинения медленно кристаллизуется где-то под ребрами.
– Пора, – сказал следователь СБУ с усталым, непроницаемым лицом. Он ждал у входной двери, держа в руках папку.
Елена обвела взглядом разгромленную гостиную. Ее дом! Ее вещи, оскверненные, перевернутые за два часа.
 – Одну минуту. Пожалуйста. Я… мне нужно собраться. Одна, – голос ее дрогнул, но не сорвался.
Следователь молча взвесил ее просьбу и кивнул.
– Пять минут. Не больше.
Он вышел в подъезд, притворив дверь. Но она знала – он стоит за ней. Слушает.
Как только дверь прикрылась, Елена метнулась в спальню. Дрожащими пальцами отодвинула плинтус у балконной двери – старый, с отставшим краем. Из щели, она вытащила маленький, простенький телефон. «Запасной аэродром», как шутливо называла его раньше. Теперь это была единственная линия связи с миром, который еще мог ее спасти. С 2014 года все было бережно подготовлено на случай опасности.
Набрала сообщение быстро, почти вслепую: «Оля, это я. КАТАСТРОФА. Обыск, обвинение в госизмене. Ведут на допрос. Нужен адвокат. СРОЧНО. Любого. Только бы свой. Не звони на этот номер. Уничтожу».
Отправила. Стерла переписку. Спрятала телефон обратно в темноту под плинтус.
Она торопливо набросила одежду и пошла в маленькую комнату. Ту, что выходила окнами во двор. Комнату с иконами. Бабушкин «красный угол» – старый киот с потемневшими от времени ликами святых. Здесь пахло ладаном и прошлым, здесь не было следов обыска.
Елена опустилась на колени на прохладный паркет. Сперва ничего не вышло – только ком в горле и дикая, животная паника, сжимающая виски стальными обручами. Она зажмурилась.
«Господи… – прошептала она беззвучно. – Заступись. Защити. Дай сил… Дай просто не упасть сейчас».
Она заставляла себя дышать ровно. Вдох-выдох. Как учил психолог после первого допроса два года назад. Страх был живым, злым существом, рвущимся изнутри наружу. Но она наваливалась на него всей тяжестью воли.
Шепотом, сбиваясь, она начала читать. Слова, выученные когда-то наизусть:
– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни…
Девяностый псалом. Псалом-щит. Каждое слово было гвоздём, которым она прибивала свою душу к надежде.
Внезапный, резкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Не дверь в подъезд – а в комнату. – Елена Викторовна, время вышло.
Она медленно поднялась, провела ладонями по лицу. Выпрямила плечи.
В гостиной следователь уже надевал перчатки. Его взгляд был пустым и деловым.
– Пора ехать.




















Глава 9


Ибо огрубело сердце народа сего,
и ушами с трудом слышат,
и очи свои сомкнули, да не узрят очами,
и не услышат ушами
Исая 6:10

И в этот момент дверь в квартиру с грохотом распахнулась. На пороге стоял молодой человек лет тридцати двух, слегка растрепанный. Темные волосы вихрились, как после быстрой езды на мотоцикле; бородка редкая, короткая, с торчащими в разные стороны волосами; неряшливо помятый пиджак был надет нараспашку поверх простой футболки. Глаза, яркие и невероятно быстрые, одним взмахом окинули комнату: Елену, следователя, хаос.
– Адвокат! – выпалил он, и, учтиво поклонившись, представился – Адвокат Елены Викторовны 
Он шагнул внутрь, не закрывая дверь, и протянул перед собой, как щит, удостоверение. Следователь СБУ нахмурился, машинально приняв документ.
Взгляд адвоката на секунду встретился со взглядом Елены – дикий, на грани дерзости, но в самой глубине была искра чего-то успокаивающего.
– Мне нужно пять минут. Конфиденциально. С представителем следствия. Прямо сейчас. Это в интересах дела и соблюдения процессуальных норм, которые мы, я уверен, все чтим, – прокричал он, стремительно забирая корочку обратно и суя ее в карман.
И, не дожидаясь ответа, сделал стремительный, легкий шаг в сторону следователя.
– Пройдем? – бросил он, и его тон внезапно стал почти повелительным. – И мы, товарищ следователь, обсудим тонкости. Чтобы потом претензий не было.
И, слегка оттолкнувшись носком от пола, он буквально взлетел в коридор, увлекая за собой ошеломленного следователя.
Дверь в квартиру захлопнулась, оставив Елену одну посреди разгрома.
В тишине, внезапно вновь наступившей, она медленно опустилась на край перевернутого дивана. Сердце колотилось.
«Адвоката... Любого. Только бы свой», – просила она в сообщении.
Похоже, ее подруга Ольга нашла не просто своего, а сбежавшего со страниц абсурдного триллера.
Но впервые за этот долгий день в глубине ее души начала зарождаться робкая надежда.
Воздух в бетонной клетке подъезда был спёртым и холодным. Звездоплётов, казалось, совсем забыл про следователя Шевчука. Он прислонился к стене, покрытой детскими граффити, и смотрел куда-то в пространство над головой охранника, который нервно курил этажом ниже.
– Представьте картину, – говорил он. – Древний город. Не просто город – цивилизация. Процветание, торговля, искусства… и вседозволенность, коллега, вседозволенность, гордость и жадность. Безнаказанность, возведённая в абсолют. Где мерилом истины стало «хочу», а совесть растворилась, как соль в Мёртвом море. Прекрасная, отвратительная антиутопия.
А главный герой? Он живёт внутри города. У него дом, семья, положение. Он уже пропитан этим тленом, но в нём ещё теплится уголёк света. Он пытается быть праведником в аду. Смешно, правда?
Звездоплётов замолчал на мгновение, будто вглядываясь в туманную даль, и его голос приобрёл бархатистую, повествовательную глубину.
Шевчук хотел отмахнуться, остановить этот, по его представлению, абсурд, но песок уже не просто заметал окна – он вползал в подъезд. Сначала тонкой позёмкой, змейкой, скользящей по кафельному полу. Потом гуще, настырнее, превращаясь в золотисто-серый поток. Стены – эти скучные, покрытые побелкой и детскими рисунками бетонные плоскости – начали терять плотность. Они не рушились. Они таяли, растворялись у него на глазах, обнажая за собой бескрайнюю, безжалостную пустыню.
Звездоплётов уже не просто говорил – он творил заклинание из слов, рисуя картину.
Шевчук хотел спросить, что это за наваждение, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Он понял: он не смотрит на пустыню – он находится в ней. Звезды складывались в незнакомые узоры, и сверху давила тяжелая, сухая жара, от которой пересыхало в горле. Ветер обжигал лицо. Рядом стоял Звездоплётов – в грубом дорожном плаще, с накинутым на голову капюшоном; он отвернулся, выставив локоть, закрывая лицо от летящего песка.
 «Его звали Цидкель, – перекрикивая ветер, продолжил Звездоплётов, – успешный горожанин. У него лучшая оливковая роща на окраине города, он заседает в городском совете, у него две незамужние дочери – красавицы, за которых сватаются сыновья самых влиятельных старшин. Его дом – не лачуга на отшибе. Это богатый дом за высокими стенами, где пахнет кипарисом, дорогими маслами и жареным мясом с пиров. Он встроен в систему, Андрей. Он знает цену всему: и хлебу, и лояльности, и молчанию».
Шевчук и Звездоплётов зашагали по пустыне, подходя к стенам незнакомого города.
На восточной окраине Нумера, там, где каменные плиты уступали место оливковым рощам, стояла дозорная башня. Невысокая, но крепкая, сложенная из желтоватого камня, она помнила времена, когда город был лишь скоплением глинобитных хижин у реки.
Стражник Авишаг, мужчина сорока пяти лет с лицом, изрезанным ветрами, оперся на парапет. Его взгляд, привыкший отмечать движение караванов на дороге, теперь был устремлен в небо – густое, бархатное, усеянное звездами, словно рассыпанными по черному шелку драгоценностями.
– Куда ты смотришь, Авишаг? – раздался знакомый голос снизу.
Тот не обернулся. Он узнал голос Надава, торговца финиками и инжиром, чья лавка располагалась у подножия башни.
– Небо сегодня молчит, – тихо произнес Авишаг. – Но в тишине есть голос.
Надав, полный мужчина с маслянистыми руками и вечной улыбкой торгаша, взобрался по ступеням. От него пахло сушеными фруктами, корицей и благовониями.
– Голос? Ты опять читаешь с неба? Авишаг, друг мой, ты опять за свое. Какую мудрость можно вычитать из звезд? Они лишь украшают наш город, как жемчужины на шее царской наложницы. Посмотри вокруг! – Надав широким жестом обвел горизонт.

Город Нумера спал богато и безмятежно. Светильники в оконных проемах двухэтажных домов, сложенных из тесаного камня, отбрасывали теплый свет на мостовые, выложенные ровными плитами. По ним можно было пройти в сандалиях, не запачкав ног, от виноградных террас на западе до зерновых амбаров на востоке. Воздух был сладок от аромата цветущих апельсиновых деревьев и дыма, поднимающегося из кухонь. С реки доносился плеск весел грузовых лодок, везущих шерсть, благовония и лазурит.
– У нас есть все, – продолжал Надав, с удовлетворением поправляя вышитый пояс. – Урожай не кончается. Виноградники ломятся от гроздьев, оливы дают масло, которого хватает и для светильников, и для умащения тела. Мы построили дороги, по которым можно добраться до моря быстрее, чем вьючное животное проглотит горсть ячменя. Их построили мы, а не боги. Ты говоришь боги? – Надав фыркнул. – Когда они в последний раз давали о себе знать? Лет сто назад? Двести? Мы не приносим жертв на алтарях уже много лет. И что? Небеса не обрушились. Напротив. Посмотри на соседей – на тех, что у горы. Вечно коптят небо дымом жертвенных костров, отдают лучших ягнят, первый урожай. А живут в шатрах, едва сводя концы с концами. Где их реки? Где их каменные дома?
Он высокомерно расправил плечи, выпятив живот. – Ну, было у нас это собрание мудрецов, сорок девять «праведников», как они себя величали. – Он презрительно и самодовольно фыркнул – Харчеваться за наш счет – это они мастера. А вот постоять десять часов под палящим солнцем за прилавком, где финики пекутся, или проработать в поту плотником, как мой сын. И получали бы столько же, сколько мы, а не десятину с прибыли города! Посмотрел бы я на них! Ну, ушли они из города – десять последних нахлебников ещё застал мой отец. И что? Разве мы стали жить хуже? Нет! – громко, вызывающе рассмеялся он.
Авишаг медленно перевел взгляд с неба на город. Золотой свет, безопасность, изобилие… И холод. В нем доброты и смыслов осталось меньше, чем безразличия.


– Мой друг, ты говоришь дороги, урожай, торговля. Но душа города…

– А! Душа! – Надав махнул рукой. – Торговцу нужны веские монеты, а не призрачные души. Где она, ваша душа? Ты её видел? Жена нуждается в новой шали, сыновья – в обучении счету.  Слабые говорят о душе.

– Воды? – предложил Авишаг. – Она из источника у подножья горы, еще не забыла вкус камня.
Надав взял чашу, отхлебнул и поморщился.
– Горьковата. В городе вода слаще.
– Это потому, что она смешалась с вином, – заметил Авишаг. – Чистый вкус тебе уже кажется горьким.

Он подошел к парапету, посмотрел в ту же точку в небе.
– Моя савта (бабушка), – начал Авишаг, и голос его стал тише, – рассказывала мне, что Бог – это не тот, кому нужно приносить ягнят, чтобы задобрить.
Надав перестал пить, прислушиваясь.
– Она говорила, что Бог – это древний Дух, – продолжал Авишаг. – Он летал над бездной, когда еще не было ни морей, ни суши, ни самого времени. Он был Словом, которое родило мир. Его дыхание – это ветер, что несет дожди с моря. Его голос – гром в горах. А его молчание…
Авишаг замолчал, стало слышно, как где-то внизу смеется женщина, охмелевшая от вина, звеня браслетами.
– Его молчание – это то, что мы сейчас слышим, – закончил он. – Гулкое, плотное. Когда Дух рядом, воздух прозрачен, как слеза, а небо дышит в такт с землей. А когда Он отдаляется… становится душно. Словно перед великой бурей. Посмотри на небо. Звезды ярки, но свет их… мертвый. Блеск без тепла. И воздух. Чувствуешь? Духота. И смута. Не внизу, в городе, а наверху. Тревожность, что висит между землей и звездами.
Надав невольно взглянул вверх. И почувствовал. Не страх, а странное сдавленное чувство в груди, как будто он забыл что-то чрезвычайно важное, но не мог вспомнить что именно. Он видел эти звезды каждый вечер. Они означали конец рабочего дня, время закрывать лавку и идти в таверну. Но сейчас, глядя на них глазами Авишага, он увидел не украшения, а бесчисленные холодные глаза, взирающие вниз.

– Предрассудки старух, – пробормотал он, но уже без прежней уверенности. – Город процветает. Торговля идет. Люди довольны. Какая буря? Какая смута?
В этот момент с запада, со стороны долины, где темнели виноградники, донесся протяжный, леденящий душу вой шакала. Затем – второй, третий. Целая стая. Животные выли не как обычно – жалобно и голодно, – а с какой-то истерической, почти человеческой тоской.
Оба вздрогнули. Вой оборвался так же внезапно, как и начался. Наступила тишина, ещё более гнетущая, чем прежде.
Авишаг вздохнул.
– Они чувствуют то, что мы отучились чувствовать, Надав. Душа города умерла, забыв своего Создателя. А когда душа умирает, тело, даже самое прекрасное и ухоженное, рано или поздно начинает разлагаться. Мы построили чудесный дом, но выгнали из него Хозяина. И теперь в его стенах поселилась… пустота. И тишина. Такая громкая тишина.
Он снова повернулся к небу, к немым звездам, к душной, тревожной тьме. И попытался, как делал это всё чаще в последнее время, прочесть в безмолвии хоть один знак, одно слово от того древнего Духа, что летал над бездной.
Но небо молчало. И в ночи слышался лишь гул грядущей гибели.



Глава 10

Где дом князя? и где шатёр жилищ беззаконных? Иов 21:28
В это время в доме Цидкеля только что закончилась вечерняя трапеза. Ночь над Нумерой была тёплой и звёздной, пахло морем и жареным миндалём. Воздух был тяжёл от запахов: густой аромат тушёной в гранатовом соусе баранины, сладковатый дымок ладана, примешанный к запаху отборных оливок и выдохнувшегося вина.
Цидкель сидел на низком диване, обложенный подушками. Перед ним на низком кедровом столике громоздились восковые таблички с отчетами управляющего. Его пальцы, привычные к счёту, перебирали гладкие глиняные шарики абака. Он был человеком порядка – его жизнь была выверена, как борозды в его оливковых садах. Две дочери, Хана и Руфь, пряли шерсть в углу, их тихий смех вплетался в благополучный гул. Жена, Эдита, бережно переставляла на полке расписные амфоры – подарок от финикийских купцов. Всё здесь было незыблемо и укоренено.
В этот момент стук в массивные ворота, окованные медью, прозвучал не как просьба, а как приказ. Ритмичный, неумолимый.
Цидкель нахмурился.
«В такой час – только по делу городской стражи или по чьей-то дерзкой нужде», – подумал он и кивнул старшему рабу.
Когда гости вошли, тишина упала внезапно, будто срезанная ножом. Их было двое – стройные, высокие, со светлым, не характерным для той местности цветом лица. Пыль дальних дорог лежала на грубых плащах. Но не это остановило дыхание Цидкеля – глаза. В них не было усталости путников, а лишь холодный, бездонный свет. Они смотрели не на его богатые одежды – на что-то внутри
–  Вода для омовения ног, – тихо, но твёрдо сказал Цидкель рабу. Голос его прозвучал хрипло. – Вина, лучшего. И хлеба.
Гости молча кивнули. Они не представились. Стояли, нарушая собой гармонию уютного, пахнущего маслом и миром дома. Эдита встревоженно переглянулась с дочерьми. Цидкель же почувствовал древний, животный страх – не за имущество, а за ту хрупкую оболочку привычной жизни, которую они могли разбить одним взглядом.
Они ещё не успели прикоснуться к пище, как снаружи поднялся шум. Сначала отдалённый гул, потом – нарастающий рокот голосов. И стук. Уже не в ворота, а по воротам. Тяжёлый, яростный.
– Цидкель! Выведи их!
– Выведи мужчин, которые пришли к тебе на ночь!
– Мы хотим их!
– Чем их участь лучше других?
– Всех, кто попал в наш город, постигает одна участь!
– Нечего их жалеть!
Первый голос был знакомый – голос Мафусаила, старшины соседнего квартала, с которым Цидкель только вчера делил трапезу в городском совете. За ним подхватили другие. Десятки голосов, слившихся в единую, плотную массу звука. Это была не чернь. Это был город. Его город.
Кровь отхлынула от лица Цидкеля. Он поднялся – ноги дрожали. Вышел во внутренний дворик, к самым воротам. Сквозь щели в тяжёлых створах видел мелькание факелов, знакомые лица, искажённые злобой, и странным, ненасытным любопытством.
– Братья, – голос его сорвался, он попытался сделать его убедительным, деловым. – Не делайте зла. Вы знаете у меня две дочери, которые ещё не знали мужа. Я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно. Только ничего не делайте этим людям, они под кровом моего дома.
Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом раздался хохот, резкий и издевательский.
– Посторонись! – закричал другой голос. – Разве ты не наш? Разве ты не наш судья? Ты ещё будешь нам указывать?
– Хуже будет тебе, чем им! – закричал кто-то ещё
И стук в ворота усилился. Дерево затрещало. Цидкель отпрянул, будто его ударили. Его отчаянное предложение было отвергнуто. Система, частью которой он был, требовала не компромисса, а полного подчинения. Его благополучие и положение – всё это оказалось в эту ночь иллюзией, а может иллюзией и было.
Вдруг за его спиной раздался голос – тихий, но разрезающий воздух, как лезвие – ткань:
– Отойди.
Один из гостей стоял в дверном проёме. Его лицо было обращено не к Цидкелю, а куда-то сквозь ворота.
Двор наполнился звенящим напряжением. Голоса снаружи слились в первобытный рев – жажда, звериный голод, слепое бешенство. Дверь затрещала под напором плеч, железные кольца подпрыгивали на своём креплении.
И тут двое путников вышли вперёд.
Они вышли не спеша – два высоких силуэта в плащах дорожной пыли. И было в их выходе что-то несоразмерное происходящему: там, у ворот, кипела слепая ярость, а здесь, во дворе, наступила густая тишина. Они не подняли рук для удара, не крикнули. Они просто простёрли руки. И эти руки, бледные в лунном свете, были обращены не к толпе, а к Цидкелю, который стоял, прижавшись спиной к косяку, с лицом, застывшим между стыдом и ужасом.
Цидкель оторвался от стены, будто его подхватило невидимое течение. Шагнул вперёд – путники обступили его, закрыли своими спинами от бушующего мира. Их движение было плавным и неотвратимым. Они ввели его в дом. Дверь захлопнулась. Тяжёлый деревянный щёлк замка прозвучал тише стука сердца, но для мира снаружи – громче обвала горы.
Толпа у ворот замерла. Они впервые услышали тишину собственного замешательства. Потом первый из них, бородатый мужчина с жилистыми руками, моргнул – и не увидел ничего.
Это не была тьма ночи. Ночь полна оттенков: синева лунного света, чёрные провалы теней, далёкие огоньки окон. Это была ровная, плотная, шерстяная чернота. Он потёр глаза ладонями, перед ним все та же слепая чернота.
– Не вижу, – прохрипел он.
Паника вспыхнула как пожар
– Я… я тоже!
– Где свет?!
– Что с глазами?!
Они начали метаться. Сперва осторожно, вытянув руки вперёд, как куклы с оторванными головами. Потом быстрее. Они забыли, где дверь, где стена, где сосед. Бородатый мужчина наткнулся на того, что стоял рядом, и оба рухнули в пыль. Их крики не были словами – это были звуки загнанного зверя, полные слюны и ужаса.
На улице начался адский хоровод. Люди кружили, падали через глиняные кувшины, натыкались друг на друга. Один, высокий и худой, закружился на месте, пока не ударился виском о каменный косяк соседской двери. Он осел на колени, глухо застонав.
Другой, уже вырвавшийся за ворота на большую улицу, бежал, спотыкаясь о булыжники мостовой. Он падал, вставал, бежал снова, пока не врезался в чужую стену. Штукатурка осыпалась за воротник. Из-за стены донёсся испуганный детский плач. 
Они разбегались кто куда. Кто-то сидел, обхватив голову, и качался на месте, тихо бормоча молитвы богам, в которых ещё вчера не верил.
А дом Цидкеля стоял тёмным и молчаливым монолитом. За запертой дверью теплился свет масляной лампы, тёплый, недоступный островок в море абсолютной тьмы.
– Кто ещё у тебя есть здесь? Зятья, сыновья, дочери, и кто бы ни был у тебя в городе, – спросил один из гостей у Цидкеля – выведи их из города.
Он, обезумев от страха, кинулся в город.
– Бежим! Город будет уничтожен! – тряс он за плечо старшего зятя.
Тот приоткрыл один глаз.
– Что, тесть, перепил вчера? – буркнул он. – Иди проспись.
– Клянусь! Это ангелы! Они сказали – Уводи всех! Бежим!
– Ангелы? – зять сел на постели. – Знаешь, Цидкель, ты всегда был чудаком. Но сейчас ты просто сошёл с ума. – И повернулся на другой бок.
Цидкель выглядел и чувствовал себя таким маленьким и жалким в сравнении с самоуверенностью зятя. Но время беспощадно уходило.
Вернувшись ни с чем, Цидкель застал жену, склонившуюся над резным сундуком, когда она всё ещё не могла сделать выбор среди драгоценностей, в то время как Странники уже начали торопить его, и Цидкелю пришлось оттаскивать её оттуда.
– Беги, – сказал тот же голос, и в нём теперь звучала нечеловеческая, вселенская непреклонность. – Спасай свою душу, Лот! Не оглядывайся назад и нигде не останавливайся. Спасайся на гору, чтобы не погибнуть.
– Не могу, – задыхаясь, сказал он. – Город слишком велик, я не добегу.
Странник посмотрел на него, и в его глазах Цидкель увидел не гнев, не осуждение, а печаль – бесконечную, вселенскую печаль.
– Тогда беги в Сигор. Он мал, я пощажу его ради тебя.
Цидкель уже не сомневался: это ангелы. И не удивился, что они назвали его настоящим именем.
Он кивнул, схватил дочерей за руки. Странники вывели их через потайную калитку в задней стене, прямо в узкую, тёмную улочку, ведущую прочь от центра, вверх, к скалам.
Бежали они, спотыкаясь, не разбирая дороги. За спиной нарастал гул, низкий, набухающий, как предгрозовое небо. Не гнев толпы, а что-то неизмеримо большее. Цидкель слышал рыдания дочерей и тяжёлое дыхание жены.
– Беги, беги же! – кричал он им, сам едва переводя дух. Сердце рвалось из груди, не столько от бега, сколько от ужасающего осознания: всё, вся его жизнь – дом, рощи, статус, связи – осталось там, внизу, в долине, которая теперь начинала светиться странным, сернистым светом.
И тогда, на полпути к спасительным скалам, Эдита замедлила шаг. Она обернулась. Не из любопытства. Нет. Её движение было медленным, полным невыразимой тоски. Обернулась, чтобы в последний раз увидеть очертания своего дома на склоне, огни в окнах, знакомый силуэт башни на площади. Она обернулась к своей жизни.
Цидкель увидел, как её фигура вдруг застыла, окоченела, как будто схваченная морозом посреди летней ночи. Цвет плоти поблёк, стал серым, зернистым. Платье слилось с телом. Через мгновение перед ним стоял не человек, а бледный, грубый столб из соли, уродливый памятник, в котором ещё угадывались черты жены, застывшей в вечном, безнадёжном повороте головы.
Он не закричал. Воздух вырвался из его лёгких беззвучным стоном.
Авишаг проснулся от странного гула. Не звука, а скорее вибрации, исходящей от самой земли. Он выбежал на стену.
Небо на востоке было цвета старой меди. На западе – чернильно-чёрным. А прямо над Нумерой собирались тучи –  плотные, тяжёлые, двигающиеся слишком быстро для облаков.
На улицах началась паника. Люди выбегали из домов полуодетые, женщины кричали, дети плакали. Кто-то пытался грузить пожитки на ослов.
И тут Авишаг увидел Цидкеля с дочерьми, бегущих к малым воротам.
И в этот момент произошло.
Сначала наступила тишина. Полная, абсолютная. Перестали кричать птицы, лаять собаки, плакать дети. Даже ветер замер.
Потом – свет. Ослепительный, белый, режущий глаза свет, ударивший с неба в центр города. Не молния – что-то большее, плотное, физическое.
Затем – звук. Не гром, а рёв, как будто сама земля разверзлась.
И наконец – жар. Волна тепла, такая сильная, что Авишаг почувствовал, как задымилась его одежда. Он упал на камни, закрывая лицо руками.
Когда он снова посмотрел, город горел. Но не так, как при обычном пожаре. Огонь падал с неба целыми глыбами, раскалёнными камнями, потоками жидкого пламени. Каждое здание вспыхивало сразу целиком. Каждый человек…
Авишаг отвернулся.
Но его глаза сами нашли жену Цидкеля. Она стояла на дороге, уже за городом, и оглядывалась. Одинокий соляной столб на дороге, который смотрел на пустоту.   
А Авишаг окинул взглядом, как горит мир, который он знал. Нумера, Баб-эд-Дра, Адма, Цевоим… Четыре города долины пылали под дождём из огня и серы. Дым поднимался столбом к небу, как дым от великой печи.
И в этом дыму Авишагу почудились образы. Не людей, а их грехов. Жадность, жестокость, похоть, равнодушие – всё, что годами копилось в этих стенах, теперь вырвалось наружу и горело…
Когда солнце наконец поднялось над горами Моава, долина Сиддим лежала в руинах. Там, где цвели сады и шумели рынки, теперь была выжженная земля, покрытая слоем пепла и соли. Мёртвое море, всегда спокойное, теперь волновалось, и волны его были чёрными от сажи.
Авишаг сошёл со стены города, которого больше не было. Он пошёл на восток, не оглядываясь. Шёл долго, пока не достиг холмов. Там он обернулся в последний раз.
На месте цветущей долины теперь лежала мёртвая земля. И только одинокая фигура из соли стояла на дороге, смотрящая пустыми глазами на то, что было когда-то домом.
Прошли годы. Цидкель, боясь даже Сигора, жил в пещере в горах. Дочери, отчаявшись продолжить род, напоили отца и зачали от него. Так родились моавитяне и аммонитяне. – мечтательно закончил Звездоплётов – но Бог способен любые события обратить в благо. И оба народа вошли в кровь Иешуа, в его родословную. Но это, впрочем, уже совсем другая история. – Он вздохнул и посмотрел на Шевчука. 

Глава 11

«В тишине выбора слышится эхо вечности,
и каждый знак становится словом Бога»

Пустыня исчезла. Шевчук стоял в подъезде, прислонившись к холодной стене. Провёл рукой по лицу – стирая несуществующий песок. В нос ударил запах табака. 
– При чём тут… – Шевчук мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, но его голос прозвучал уже без прежней уверенности.
– При том, – тихо, но весомо продолжил адвокат, – что, когда ангелы пришли разрушить город, они направились не к старейшинам, не к правителям. Они вошли в дом к Цидкелю. К тому, кто внутри системы, но ещё не сросся с ним до конца. Они сказали: «Выводи своих. Всё, что твоё». А что было «его»? Жена, дочери. Та самая душа, которую он пытался уберечь от тлена. А соседи? Те, с кем он торговал, делил хлеб и молчал, когда творилось зло? Бывает, порядки, законы превращаются в беззаконие. Для них он в эту ночь стал предателем. Безумцем, поверившим странным пришельцам.
Звездоплётов подошёл вплотную. Его дыхание пахло чем-то древним, книжным. – И вот Цидкель стоит на пороге. Позади – уклад, вросший в кости. Впереди – шаг в неизвестность, где за доверие обещают лишь огонь. Его жена оглянулась. Не из любопытства. Она не вынесла этой расщеплённости – и стала соляным столбом, памятником тем, кто не может выбрать, а хочет сохранить всё: и жизнь в Содоме, и спасение от него. Но так не бывает. Нельзя унести с собой пепел и ждать чуда.
Шум лифта стих. Он замолчал, дав словам повиснуть.
 – Вы, Андрей Шевчук, – сказал он вдруг нарочито просто, – вы сейчас как Лот. Вы не злодей. Вы служите своему Содому – системе, закону. Вы, может, даже хороший семьянин. Но в вашу дверь постучались. – Он кивнул в сторону квартиры Елены. – И за ней не преступник. Там – один из тех, кого в той истории назвали бы «праведником». Не идеальным, нет. Испуганным, согрешившим, может быть. Но тем, чья молитва, как тот самый уголёк, ещё тлеет. И вам дан выбор. Вывести её. Или… стать частью стены, которая скоро превратится в соль.
Шевчук молчал. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Глаза метались от лица Звездоплётова к экрану телефона.
– Это… это… Вы сравниваете СБУ с…
 – Я не сравниваю, – отрезал Звездоплётов. – Истории, коллега, обладают странным свойством – они становятся зеркалами. Вам решать, кого вы в них видите. На ангелов, несущих предупреждение? На Лота, пытающегося спасти хоть что-то? Или на жену Лота, которая уже так срослась с городом, что предпочла окаменеть, лишь бы не делать выбор?
Он отступил.
– Города горят, Андрей. Небесным огнём или огнём человеческой ненависти – без разницы. Они горят, когда в них не остаётся места для тихого голоса, шепчущего из щелей. Дайте ей эту ночь. Не по инструкции. А по совести. Просто вспомните, каково это – когда справедливость уходит, оставляя лишь пустоту.
Безумные глаза Звездоплётова вдруг стали проницательными, глубокими, как колодцы. Он вытащил из кармана маленький, завернутый в бархатную тряпицу предмет.
Медленно, с почти ритуальной торжественностью, он начал разворачивать бархатный лоскут. Пальцы его двигались бережно. Шевчук, завороженный этой нелепой театральностью, не мог отвести взгляд.
На ладони адвоката лежал… старинный, потёртый оловянный солдатик. Кавалерист в остроконечной каске. Краска по бокам облупилась, одна рука с саблей была чуть погнута.
Шевчук остолбенел. По его лицу пробежала волна узнавания мгновенно уничтожившая следовательскую броню. Детское, забытое, глубоко запрятанное.
 – Это… Откуда?.. – выдавил он хрипло.
Это был его солдатик. Тот самый, который потерялся во дворе старой хрущёвки в Чернигове лет тридцать назад. Он искал его неделю, плакал ночами в подушку.
– Как…?
– Он закатился под гараж, в щель, где лежали старые покрышки, – тихо, но чётко произнёс Звездоплётов, глядя не на Шевчука, а на солдатика. – Ты искал, но не там. Ты смотрел на землю, а он был в тени, под ржавым железом. Мир, Андрей (Шевчук вздрогнул, услышав своё имя), полон таких потерянных вещей. И потерянных душ. Вера – умение слышать шёпот из-под ржавого железа. Видеть узор там, где другие видят хаос.
Он поднял глаза на следователя. Взгляд был невыносимо тяжёлым. – Вы строите дело на показаниях «очевидцев», на цепочках звонков. Хрупкие улики, подлости и интриги – ненадёжные вещи. Их можно подделать, исказить. Стереть сменив власть. А этот солдатик… Он настоящий. Твоя тоска по нему – настоящая. Боль твоей бабушки, молившейся за тебя в церкви у рынка, – настоящая. Ты вырос, Андрей. Ты надел форму, взял в руки протокол и решил, что мир устроен по твоим параграфам. Решил что Бога нет, потому что Его нет в твоих инструкциях.
Звездоплётов протянул солдатика. Шевчук, не отдавая себе отчёта, машинально взял его. Холодный металл, знакомые шероховатости… В висках застучало.
– Вы… вы гипнотизёр? Вы его подбросили… Это провокация!
– Если бы Бог захотел тебя спровоцировать, – мягко сказал Звездоплётов, – разве Он стал бы использовать детскую игрушку? Он бы наслал молнию. Или ангела. Ангелы, между прочим, куда страшнее. У них глаза как у ворона. Видят всё.
Он шагнул ближе. Шевчук отступил.
 
– Ты ведёшь её на допрос, – голос Звездоплётова стал ледяным. – Ты думаешь, играешь в большую игру государственной важности. А сам не можешь объяснить, как вещь из твоего детства оказалась в моём кармане. Ты строишь дело против женщины, чья молитва сейчас жжёт воздух сильнее, чем все твои печати. Ты служишь системе, которая отрицает Бога. Но системы временны. А боль утраты – вот она. И её молитва – вот она.
Звездоплётов отступил, и его лицо снова осветилось той безумной улыбкой.
– Я напоминаю, что помимо инструкций существует совесть. А совесть, коллега, – это и есть тот самый тихий голос Бога, который иногда говорит через потерянных оловянных кавалеристов. Отпусти её сегодня. Дай себе один вечер подумать. О солдатике. О бабушкиных молитвах. О том, что истина редко лежит на поверхности. Чаще – она прячется в щелях, под ржавым железом.
Он хлопнул Шевчука по плечу, и следователь вздрогнул, как от удара током.
Повернувшись на каблуках, Звездоплётов направился к лестнице, оставив следователя одного в полутьме подъезда с игрушкой в дрожащей руке

Шевчук неловко отворил дверь квартиры.
– Елена Викторовна, – произнёс он монотонно, как запрограммированный автомат, войдя в квартиру. – Вы… пока свободны. Вам… позже пришлют повестку. В случае… необходимости.
Он тяжело, обречённо вздохнул.
– Да… – начал было рассеянно, но осекся и махнул рукой. Резко развернулся, не прощаясь, скрылся в подъезде. Его шаги быстро растворились в тишине.
Елена не успела перевести дух, как в квартиру, присвистывая замысловатый мотив, впорхнул Звездоплётов. Он уже доел яблоко и вытер руки о брюки.
– Фух! – выдохнул он, его безумные глаза теперь смотрели на неё с лукавой искоркой. – Ну и напрыгался.
Он подошёл ближе, и его взгляд стал серьёзнее, хотя лёгкая сумасшедшинка в уголках глаз никуда не делась.
– Я от Ольги. Елена, – сказал он тихо, но чётко. –Ваши вещи – ноутбук, телефон – отдадут. Через пару дней ...сами. Не связывайтесь с ними до повестки.
Из того же неиссякаемого кармана он извлёк визитку. На этот раз простую, белую, с единственным номером телефона, напечатанным готическим шрифтом. Он протянул её Елене.
– Если будут проблемы – звоните. Только не с основного телефона. Вы же умная, вы помните, где ваш «запасной аэродром».
 Он подмигнул Елене.
Она взяла карточку, пальцы её похолодели.
Звездоплётов отступил на шаг, затем вдруг чересчур показательно, с театральным размахом раскланялся – одна рука прижата к животу, другая отведена назад. – До скорого, Елена Викторовна. Держитесь. – И исчез за дверью.
Елена бросилась к тайнику под паркетом. Чёрная лакированная «Нокия» – на месте. Она судорожно набрала номер подруги. 
Руки дрожали так, что она дважды промахнулась мимо кнопок.
– Алло? Оля? – голос сорвался на шёпот.
– Лена?! Ты как? – в трубке взорвалась тревога. – Где ты? Жива? Я с ума схожу!
– В квартире. Всё… вроде хорошо. Все ушли… Спасибо, твой адвокат… он как раз вовремя подъехал. В трубке повисла пауза, сменившаяся искренним недоумение:
– Какой адвокат? Я только пытаюсь договориться с Виктором Сергеевичем, он в отъезде…
Ледяная волна прошла от темени до пят. Елена медленно опустилась на пол, прижав телефон к уху. В ушах зазвенело.
– Так… слушай… я… нет сил. Выпью успокоительное. Спать. Давай завтра. В двенадцать. На нашем месте.
– Конечно, конечно! – заболтала Ольга, пытаясь залатать тишину. – Отдыхай. Я приду.
Щелчок. Тишина. 
На следующий день веранда кафе на улице Городецкого утопала в полуденном солнце. Сквозь ажурные решётки перил пробивались блики, играя на столешнице из стекла.
Елена механически водила вилкой по остаткам салата, не выпуская её из пальцев.
– Я вообще не понимаю, откуда он взялся, – развела руками Елена
Ольга, отодвинув чашку капучино, обхватила себя за плечи, будто внезапно похолодало.
– Безумие. Просто безумие. Как он представился?
– Звездоплётов
– Звездоплётов… Не припоминаю никакого Звездоплётова… Откуда он взялся? Ладно, пробью в реестре адвокатов.
– Не нравится мне эта ситуация. Тучи сгущаются.  Обыск. Ещё этот звонок от английского дипломата.
– Ты с ним не встречалась?
– Нет, он сказал, что у него дела на этой неделе, позже перезвонит. Но голос… Оль, он был как из другого мира. Вежливый, холодный, металлический. Мне кажется, я схожу с ума…
– Может, тебе уехать? – тихо, почти шёпотом спросила Ольга, наклоняясь через стол. – Хотя бы на время. За границу. Может, в Италию? Там же тепло… море… солнце…
Елена подняла глаза. В её взгляде, усталом и запавшем, вдруг вспыхнул тот самый огонь, который Ольга знала много лет – упрямый, несгибаемый.
– Нет. Я не из тех, кто бежит, – сказала она мягко, и в уголках её губ дрогнула улыбка, больше похожая на гримасу усталости. – Бог на нашей стороне, Оль. Прорвёмся.
Она откинулась на спинку плетёного кресла, глядя поверх крыш старинного Киева. Город жил своей жизнью – буксовали в снегу автомобили, смеялись прохожие, пахло кофе и свежей выпечкой.
Елена допила остывший чай, поставила чашку с лёгким стуком.
– Пойдём? Мне ещё надо зайти в Лавру. Поговорить со священником и поставить свечи.
– Надеюсь, за здравие? – засмеялась Ольга, поднимаясь.
– За здравие. И за упокой, – тихо добавила Елена, глядя куда-то поверх головы подруги, туда, где в синем небе плыли редкие облака.
Они вышли на мостовую, растворившись в потоке прохожих. А на столе остались две чашки, вилка, аккуратно лежащая на салфетке, и недопитый стакан воды.
А в глубине кафе, за другим столиком, сидели двое – высокий, статный мужчина с аристократическими чертами лица и молодой парень с растрёпанной шевелюрой. Свидетели состоявшегося разговора переглянулись, довольно усмехнулись и не спеша допили свой кофе.
          

Глава 12

Эй, кто-нибудь, кликните Аннушку!
Пора разливать масло...


Дверь кабинета мэра Киева открылась, и в неё вошёл очень импозантный мужчина аристократической внешности.
– Очень рады гостям из-за границы, – мэр сделал шаг из-за стола на встречу визитеру.
– Да, Владимир Константинович, но я сразу к делу.
Градоначальник немного оторопел.
– Мы в М6 достаточно владеем информацией и крайне недовольны делами в столице.
– А что, собственно, произошло?
– Не стоит, Владимир Константинович, – гость закинул ногу на ногу, – не включайте дурака. – Мэр промолчал. – Ну хорошо, если вы настаиваете, – посмотрев в лицо городского начальника, продолжил гость: – Метро. Хоть одна станция за вашу каденцию построена? А развязки?.. Нет-нет, – гость прервал намеревающегося что-то сказать мэра. – Новые! Новые развязки и мосты. А Шулявский мост!.. Это же безумие. Я смотрел презентацию проекта. А что получилось... Вы над нами всеми издеваетесь?
Чиновник покраснел.
– А план, стратегия развития города? Вынос делового центра за границы исторической части города, разгрузка, переориентация транспортного потока…
– Мне нужно сделать звонок.
– Бросьте. – Телефон выпал из рук мэра на стол. – Вы же, кажется, и на Майдане были, и демократию, и европейскую жизнь людям обещали.
– Ну да, – ответил Владимир Константинович, ему все больше начинала не нравиться эта ситуация.
– Люди за вами пошли, кто-то погиб! – твердо продолжал гость.
Мэр нехотя кивнул.
– А где же она?
– Кто? – теряя мысль, спросил, выдавливая улыбку, Владимир.
– Демократия и европейская жизнь! – неожиданно громко, каким-то нечеловеческим голосом завопил гость.
Дверь открылась, и в кабинет заглянуло миниатюрное личико секретарши.
– Владимир Константинович, у вас все в порядке?
– Да! – вытирая пот со лба, проговорил мэр. Дверь закрылась. – Что вам надо?
– Справедливости! – гость закашлялся. – Как бы странно это не звучало сегодня – именно справедливости. Вы стали вершителем судеб миллионов, а это, во-первых, прерогатива только Бога. Это полбеды, хотя и самая весомая из бед.
У Владимира почему-то сдавило в висках.
– А во-вторых – вы обманули сотни тысяч людей, и не только Украины, но и наших европейских налогоплательщиков. – А нас, ну… – гость многозначительно выдержал паузу. – В известность не поставили, – не сводя глаз с мэра, закончил гость. – Понимаете, о чем я?
Владимир слегка размяк в кресле.
– Вы бы с этого и начали, – проговорил, он выдохнув. – А то начинаете свою белиберду про Бога, я этого больше всего не люблю. А это все вещи решаемые. Назовёте каналы, условия, и мы все решим.
– Вот и замечательно, – улыбаясь проговорил гость. – Я рад, что мы друг друга поняли.
Мэр поднялся. Он слегка пошатывался, стоял ни живой ни мертвый.
Гость тоже встал.
– Вот моя визитка, – он положил её на стол. – Низкий поклон от наших партнёров. И… до связи.
– До связи, – только и смог выдавить мэр.
Оставшись один в кабинете, он упал в кресло. С удивлением отметил, что с трудом припоминает ход разговора. Потянулся за телефоном, выбрал нужный номер и нажал кнопку вызова.
– Вадим, что это было?
– Что, Вова? – уставшим голосом проговорил собеседник.
– Вадим, человек, который ко мне сейчас приходил, ты о нем знаешь?
– Какой человек, Вова? Объясни спокойно и с расстановкой, что произошло.
Владимир вздохнул:
– Человек с М6, из Лондона.
– Никто не должен был приезжать, я бы знал. А визитку оставил, представился?
– Визитку, да. Но я уже полчаса её не могу найти.
– Вова, как его звали?
– Не знаю.
– Вова соберись! Что он говорил?
– Что-то про Бога... я не помню.
– Вова, с тобой, все в порядке?
– Теперь не знаю.
– Он точно был? Тебе или что-то приснилось, или ты переработался. Впрочем, скорее, первое.
– Да ну как приснилось… Его и Лиза... – он осекся. – Лиза! – открыв дверь, проговорил мэр. – Ты брала данные у человека, который здесь только что был?
– Владимир Константинович, зачем мне брать данные Анатолия Алексеевича?
– Да не его, а следующего гостя.
– Больше никого не было.
Владимир медленно закрыл дверь. В трубке слышался смех Вадима, явно слышавшего разговор.
– Ничего не понимаю… – проговорил Владимир в трубку.
– Отдыхай, Вова, отдыхай! – послышался бодрый голос Вадима.
Владимир положил трубку. Оставаться в кабинете не было сил, срочно захотелось на свежий воздух.
– Пойду прогуляюсь, – неуверенным голосом сказал мэр, выходя из приёмной.
«Того, что произошло, не может быть, – подумал мер. – Но главное, что не было. Потому что если бы было...»
Мысли путались, не понятно было, что такого сказал гость, что Владимира так напугало или разозлило. Он вообще уже не помнил, о чем был разговор, но не покидало тревожное ощущение, будто он чем-то обязан этому странному гостю.
Ботинки слегка скрипели по мокрому весеннем снегу. На свежем воздухе дышалось легче. Мэр свернул с Хрещатика в переулок, там было кафе, в котором он часто обедал. Но почему-то прошел мимо – дальше, вглубь, в следующий безлюдный двор. Вдруг пришло СМС: «Надеюсь, ты не забыл о наших договорённостях, несмотря на то что тебе наплел этот шарлатан Вадим?».
Владимир выронил телефон на землю, и теперь он светился, лежа в снегу. Следующим сообщением было фото ордера на его арест. Владимиру стало плохо, и он упал навзничь в мокрый снег.







Глава 13

«Горе тем, которые за подарки
оправдывают виновного
и правых лишают законного»
(Ис. 5:23)

Нашему загадочному визитеру доставляло удовольствие бродить лабиринтами улочками Киева, в которых эхом отдавалось величие и спокойствие этого города. В сонном, полумрачном переулке старого Подола, мерцал единственный фонарь, отбрасывая причудливые тени.. Наш визитер, оступившись о камень, показательно громко утробно проругался себе под нос.
– Вы нарушаете распоряжение о комендантском часе, – сообщил один из двоих полицейских, подходя к нему.
– Да, да, да, – неожиданно обрадовался мужчина. – Я знаю, мне к вам и надо. Арестовывайте меня, мне непременно нужно попасть к вашему руководству.
Полицейские переглянулись. Мужчина выглядел уверенным, был хорошо одет. Один из полицейских хотел задать вопрос, но вдруг против своей воли развернулся, взял мужчину за руки и послушно повел к полицейской машине.
***
Иван Павлович сидел в своем кабинете очень довольный. В тот момент, когда зазвонил телефон, он наливал в бокал со льдом виски.
– Алло! – командирским голосом крикнул он.
– К вам посетитель.
– Какой еще посетитель? Вы что там ополоумели все?
Неожиданно дверь открылась, и в комнату вошел уже известный нам незнакомец.
– Здравствуйте, Павел Иванович! Ой, Иван Павлович! Я к вам! Мне к вам очень-преочень надо.
Внешность незнакомца крайне не соответствовала его манере поведения. Выглядел он как солидный и интеллигентный человек, а вел себя и говорил крайне развязно. И Иван Павлович не мог понять, как правильно реагировать на его вторжение.
– Я-то и себя арестовать позволил, – продолжил гость, – только чтоб попасть к вам.
– Что? – только и смог произнести прокурорский чиновник.
– Говорю же – я не просто так гулял ночью. А искал способ с вами встретиться. У меня для вас важная информация.
– Что? – снова ошарашенно повторил Иван Павлович.
– Да что ж вы меня не слушаете совсем! Говорю же – информация для вас важная!
– Да что вы себе позволяете?! – пришел в себя Иван Павлович.
– Ага, понял. Сейчас нужно произвести на вас весомое впечатление. Можно я вас буду называть так, как принято в узких кругах – Иван Палыч?
Иван Палыч немного оторопел.
– Я, знаете, к вам не от простых людей прибыл…
– Почему же мне не позвонили?
– Не посчитали нужным.
– Какая же у вас информация? – слегка покраснев, с легким беспокойством спросил чиновник.
– О госизмене… – переходя на шепот, произнес гость. – В самых высших эшелонах власти… – загадочно завершил он.
– Да вы что, издеваетесь надо мной?
– Хорошо, – гость опустил руку во внутренний карман пиджака, достал визитку и протянул чиновнику.
Иван Павлович внимательно посмотрел на визитку и прочитал: «Советник мировых дел».
– Все, я вызываю охрану! – завопил, срываясь на визг, чиновник и потянулся к телефону.
Гость вздохнул.
Протянутая к телефону кисть руки внезапно превратилась в самое натуральное свиное копыто. 
Иван Палыч неистово закричал и отдернул руку так резко, что чуть не упал со стула.
 – Что это? Кто вы? Что вы делаете? Отпустите меня! – закричал он, почему-то одной рукой схватившись другую руку, с копытом, чуть выше запястья.
– Вы меня выслушаете? – заискивающе спросил гость.
– Да! Да!
Рука в тот же момент вернулась к своему обычному облику.
– Не рекомендую повторять. Нос вернуть к натуральному виду значительно сложнее.
Иван Павлович послушно закивал головой, невольно ощупывая нос.
– Вот и отличненько! Так вот… госизмена…
Гость достал телефон и включил видео, на котором импозантный полноватый человек говорил с журналисткой.
«Вот часы, например, смотрите, – мужчина на видео провел рукой, указывая на надпись на циферблате. – Верховная рада Украины».
«От Арсена Авакова?» – спросила журналистка.
«Это мне вручил Александр Константинович Турчинов за успехи в формировании карательных добровольческих батальонов для усмирения Донбасса».
– И что? – Иван Павлович удивленно заморгал.
– Как же так! У вас большой чиновник публично признается в формировании незаконных вооружённых формирований для усмирения мирных жителей целого региона, а вы не предпринимаете действий!
Чиновник беспомощно заморгал.
– Так это же... это же…
– Ну да, Антон Геращенко, советник министра внутренних дел. И что же? Это как-то смягчает степень его вины или наоборот?
– Да ну что вы… ну… ну… это же сепаратисты…
– Ну давайте разберемся… Они в первую очередь граждане, сепаратисты или люди?
– Это люди, которые нарушили закон! – с гордостью проговорил чиновник.
– Так-так, ну тогда уже сто процентов должно быть решение суда, поименный список людей, верно? И в решении суда точно должно быть написано: «мера наказания – истребление специально созданными батальонами», верно? Есть такое?
Иван Палыч заерзал в кресле.
– Кстати, – продолжил гость, – о нарушении закона… Я вам сейчас ещё преступников подкину.
– Каких? – уже не радуясь разговору, спросил Иван Палыч.
– Импичмент.
– Что импичмент?
– Импичмента не было! Смотрите, я даже поработаю вашим юристом. Полномочия президента Украины прекращаются досрочно в случае: первое – отставки, второе – невозможности выполнения своих полномочий по состоянию здоровья, третье – в порядке импичмента и четвертое – смерти. Очевидно, что налицо незаконный захват власти.
– Но он же развязал кровь на Майдане, сбежал с золотовалютным запасом…
– Я надеюсь, заведено уголовное дело?
– Какое?
– Ну как? Вывезен золотовалютный запас.
Чиновник снова заморгал.
– Я помню, что Януковича заочно судили за госизмену. Должно ж быть дело и про золотовалютный запас… Если вы правду говорите. А то по этим телевизорам да на улице иногда такое говорят… страх берет…
– Но какое решение суда, помилуйте? Это же очевидные вещи!
– О, голубчик, очевидные-то они очевидные. Да только очевидность штука такая сложная… Я вот, допустим, вижу, что вам это все однозначно нашептали. И убежденно, со стопроцентной очевидностью могу вас уверить, что это все вам нашептал… – гость понизил голос. – Дьявол! – совсем шёпотом закончил он.
– Что вы такое говорите?! – поспешно перекрестившись, сказал Иван Павлович. – С чего вы такое взяли?
– Да все просто, голубчик. Бог такого сказать не мог.
– Уважаемый, если бы не Майдан, Россия нас еще раньше завоевала бы, она уже давно строила такие планы.
– Уголовных дел нет, следов нет, но везде враги. Это шизофрения, голубчик, – гость удрученно вздохнул и подпер щеку рукой.
Иван Палыч в растерянности перебирал бумаги на столе. Гость щелкнул двумя пальцами, и тут же глаза Ивана Палыча стали стеклянными и послушными, а руки успокоились.
– Так что если уж все равны перед законом… А за это как раз, я так понимаю, вы и отвечаете, голубчик. То надо, наказывать, Пал Иваныч. Ой, Иван Палыч. Надо. Надо! Так что давайте! И с импичментом надо разобраться, и с вашим советником министра.
– А как же люди Донбасса?
– А с ними я разберусь сам! – торжественно воскликнул гость. – Мне тут один талантливый юрист из Донецка, когда я его спросил, поддерживает он Януковича или нет, написал: «Первое: я за законность. Второе: меня устраивала Украина до 2014 года. Люди, которых она устраивала, получили её законным путем. У меня и у миллионов таких же её украли. Украли жизни, судьбы, имущество... Третье: этот беспредел привёл к большему хаосу, бардаку, смерти и войне». Так что извольте, я решусь с ним согласиться. Ну есть же резон, не правда ли? А ещё была такая пара превосходная – жених и невеста. Невеста была вообще особенным человеком, очень ярким. Так вот, у них было счастливое безоблачное будущее. Но они приехали после свадьбы в донецкий аэропорт… У них, знаете ли, было запланировано свадебное путешествие. Был, как сейчас, март. Каждому человеку на Земле желаю я быть таким счастливым друг в друге, как друг в друге были счастливы они. Им не нужна была ваша грязь и разборки. Но в аэропорт в тот день как раз заехали эти самые ваши батальоны. Так вот муж, ну, который жених, отошёл в магазин за водой. На территории, где за порядком как раз тоже отвечаете вы. Вы посмотрите… везде вы! Это ж надо! Так вот, служащие из этих самых батальонов заметили девочку. Она по доброте сердечной им понравилась, и они начали подтрунивать и приставать к ней. Ей они, конечно, ничего сделать не успели, но вот подбежавшему и заступившемуся ее жениху, Игорю, они вначале ножом выкололи глаз, а затем убили. Невеста Юлия, между прочим, через месяц покончила с собой, но, говорят, до этого тронулась рассудком. Слышали эту историю?
– Слышал, но о ней строго-настрого запретили говорить.
– Это тоже по какому-то закону?
Палыч бессильно опустил голову, смирившись с тем, что эта ситуация ничем хорошим для него не закончится. Он потер руку, бывшую совсем недавно копытом.
– Кстати, у пары у этой, уверяю вас, теперь все хорошо и будет намного лучше, чем у вас.
Иван Палыч сглотнул.
– Так что этими людьми теперь займусь я, они теперь под нашим ведомством.
– Под вашим – это под каким?
Гость указал пальцем в потолок.
– А, безопасность... понимаю, понимаю! Так вот ветер теперь в какую сторону дует... Будем знать, будем знать! – немного осмелев, подытожил Иван Палыч.
Гость грустно промолчал.
– Так что делаем? Выписываем ордера на арест? – спросил гость, подмигнув.
– Но я не могу – это ж суд…
– Да ничего! – бодро заговорил гость. – Какие проблемы? Если можно третий тур выборов, то почему нельзя и ордер вами выписать, ведь сущая формальность. Я разберусь, – сказал гость назидательно.
– Ага, – засуетился Иван Палыч, хватая пустые листы и ручку.
– Да что вы! Двадцать первый век же, – гость, улыбаясь, протянул красиво отпечатанные бумаги с гербом прокуратуры в шапке листа. – Уже все готово, надо всего лишь подписать. Нигилизм так нигилизм, что уж там!
Иван Палыч беспомощно закивал, подписывая листы.
Гость, довольно улыбаясь, прикрыл глаза.


Глава 14

Национализм есть измена и предательство в отношении к глубине человека, есть страшный грех в отношении к образу Божию в человеке.
Николай Бердяев


– Мне нужны списки всех причастных… уголовные дела, разработки СБУ, он их вёл, я знаю! – прорычал англичанин, его голос был полон ярости.
– Я не знаю… Они уничтожены, их увезли, их забрали, – пролепетал Егор, в его голосе звучал неподдельный ужас, готовый вот-вот перерасти в рыдания.
– Ложь! – рявкнул Уильям.
Сутулый, жалкий парень съежился под взглядом Уильяма, словно загнанный зверь.
Уильям медленно покачал головой с укоризной.
– Вы меня обманываете, молодой человек. – Уильям вздохнул, и в его вздохе слышалась угроза. – Придётся присесть.
В тот же миг парня пронзила острая боль, словно тысячи игл вонзились в его кожу. Мир вокруг вспыхнул, сжался, а затем взорвался, вернувшись в прежние очертания. Он лежал в кромешной тьме на холодном полу. Обнажённый. На продавленном диване, в углу комнаты, раскинулась голая женщина. Её рука безвольно свисала, с кончиков пальцев капала кровь, медленно окрашивая ковер.
Егор не успел даже вздрогнуть, как раздался оглушительный треск. Дверь с петель сорвало взрывной волной, и комнату залил ослепительный свет.
– Работает полиция! – прогремел голос из проема.
И следом за словами в комнату ворвались бойцы спецназа.
– Лежать! Руки за голову! – скомандовал один из них.
Мощные руки полицейского, словно стальные клещи, скрутили руки Егора за спиной, вдавливая его лицом в пол.
В комнату вошел мужчина в гражданском, лет тридцати пяти. Окинул взглядом залитый кровью беспорядок, задержался на мертвой женщине и перевел взгляд на распростертого на полу Егора.
– Изнасилование, – поморщился он и сплюнул.
– Глухарь раскрыт! – довольно потер руки Уильям и, насвистывая, направился к выходу.
Егор сидел за столом в тесной коморке, стены которой были выкрашены в унылый темно-зеленый цвет. Он всхлипывал, размазывая слёзы по лицу.
– Ну, я же вам говорю, его звали Уильям, английский подданный, показывал мне дипломатические документы. Я много раз такие видел, с документами всё было в порядке.
– Когда вы видели дипломатические документы?
– Да как когда? Да когда у меня эти документы забирали! Они в течение недели каждый день, как на работу, ко мне ходили.
– Какие ещё документы?
– Да я же вам и рассказываю! Уильям этот расспрашивал меня о документах по делам амнистированных участников митингов на Майдане. Требовал имена и списки людей, фигурирующих в производствах.
– Так, а чего ж вы ему не предоставили, раз у него дипломатические документы были в порядке?
– Да что я ему предоставлять буду, когда их у меня забрали?
– Дальше, – шагая взад-вперед, произнес молодой человек, сопровождавший группу захвата.
– Что дальше… что дальше… – Егор попытался собраться с мыслями. – Я ему сказал, что не имею доступа к данной документации, да и многих дел у меня уже нет…
– Так…
Егор перевел дыхание.
– Он начал мне угрожать, сказал, что мне всё равно придётся ему всё отдать…
– Так а почему вы документы ему не показали, акты приема-передачи, что вы их передали, да и дело с концом… Какие проблемы? Обычная служебная ситуация.
– Да в том-то и дело, что нет у меня этих документов… ну… актов приема-передачи… этих. Позвонили мне, сказали, с дипмиссии приедут, заберут документы, всё отдать. – Егор помедлил. – Без протокола…
– Так это госизменой попахивает.
– Вы представляете, кто мне звонил? – Егор махнул головой в сторону потолка.
– Хорошо… давай дальше.
– Я упал. Не знаю почему, мне было страшно. Это глупо, но мне казалось, что я делаю что-то не то, обязан кровь из носу добыть ему информацию. Я аж напрягся, вспоминая, где эти документы. Собрался с мыслями. Ещё раз подтвердил, что ничего не знаю, – Егор вздохнул. – Он сказал, что мне придётся сесть. И в этот момент я очутился голый в той комнате, где вы меня нашли.
– Идиот! – взревел Михаил и, вскочив со стула, навис над Егором. – Ты в шутки со мной играешь? Ты понимаешь, что с тобой будет… сотрудник МВД…по 152 статье – изнасилование… там, поверь, никто не будет разбираться, что ты в архиве работал!
Егор заплакал.
– Я не знаю, что произошло… Я вам говорю чистую правду! 
Михаил уже заносил руку для нового удара, когда вдруг лицо Егора изменилось. Слёзы ещё блестели на щеках, но взгляд стал насмешливым и чужим. 
– Не знаю, не знаю, – вдруг уверенным голосом, с едва уловимым акцентом, заговорил Егор. – Я бы на вашем месте прислушался к тому, что говорит мальчик.
Михаил опешил. Егор вмиг преобразился, выпрямился, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. Слезы, ещё недавно блестевшие в его перепуганных глазах, выдавали лишь красные круги вокруг них.
– Что за чертовщина?
– Я, собственно, здесь по другому поводу. Судьба этого паренька меня мало беспокоит, как и то, поверите вы ему или нет, – Егор театрально закашлялся. – Михаил, вы же расследуете дело о противоправных действиях правоохранительных органов по разгону палаточного городка на Майдане в ночь на 30 ноября?
– Что за черт? – Михаил потерял дар речи от изумления.
– Это я у вас должен спрашивать! Что вы тут натворили! Один дела, содержащие тайну расследования, передаёт гражданам другого государства. Без протокола, – умышленно наигранно подчеркнул Егор… или Уильям, Михаил уже не мог понять. – Другой замалчивает явную сфабрикованность дела.
– Да кто вы такой? Какое вы имеете право мне тут указывать?
– Ой, вы совершенно не о том говорите. Я бы на вашем месте думал о том, что люди пропадают. Им свойственно пропадать. Иногда даже очень внезапно. Иногда даже пропадают дети. Представляете, просто был человек – и нет. Как вы думаете, что чувствует человек, когда у него пропадает ребёнок? Когда он не знает, что с ним… что с ним делают. Голодает ли он… или изувечен. Может, у него нет рук или ног. Или, может быть, умирает прямо в этот момент, когда вы сидите, об этом думаете, и ничего не можете сделать. Вот у вас есть дочь? Да! Есть! Её зовут Алеся…Правильно? Вот об этом надо думать.
Михаил хотел было броситься на Егора.
Но Егор вдруг начал растерянно озираться, глядя то на стол, то на стены.
– Что это было? – пробормотал он.
Алексей резко распахнул дверь.
– Что ты с ним сюсюкаешься?
– Ты говорить будешь? – Алексей схватил Егора сзади за шею.
Егор задрожал…
– Не будешь? – продолжал Алексей, не дожидаясь ответа. – Посидишь в камере. Может, вспомнишь.
– Уводите! – приказал он конвойным.
Двое конвойных вывели Егора.
– Лёха, ты это тоже слышал?
– Что? Эту чушь про перемещение? Миха, что с тобой! Ты этому веришь?
– Нет. За Алесю?
– За какую Алесю? Её Каролина зовут! Танцовщица из клуба на Сагайдачного.
– Лёх, можно прослушать запись допроса?
– Слушай… Я вообще не понимаю, что ты с ним возишься. Урод, шизофреник или тварь конченная.
Михаил, сидя в кабинете, в третий раз прослушивал запись.
«…Егор вздохнул. – Он сказал, что мне придётся сесть. И в этот момент я очутился голый в той комнате, где вы меня нашли.
– Молодой человек! – взревел Михаил и, вскочив со стула, навис над Егором.
– Ты в шутки со мной играешь? Ты понимаешь, что с тобой будет, когда ты… сотрудник МВД… а там никто не будет разбираться, что ты в архиве работал, сядешь по 152 статье!
Егор заплакал.
– Я не знаю, что произошло… Я вам говорю чистую правду!
– Что это было? – промямлил он.
В этот момент Алексей резко распахнул дверь…»

Там, где должны были быть слова Егора – того самого момента, когда он вдруг перестал быть собой, выпрямился, заговорил чужим голосом с английским акцентом, – звуковая дорожка шла ровной, мёртвой линией. Ни шороха, ни помехи, ни фонового гула вентиляции. Будто кто-то вырезал кусок реальности и аккуратно склеил края, оставив лишь едва заметный рубец – полторы секунды абсолютного ничто.
– Стоп, – прошептал он вслух. Перемотал ещё раз. Вслушался.
Тишина.
Михаил нажал на клавишу – медленно, почти ритуально – и впился взглядом в осциллограмму звуковой дорожки.
Вот оно.
На экране, между 14-й и 15-й секундами записи, волна звука обрывалась не плавным затуханием, а стеной. Прямой, неестественно ровной линией, словно кто-то провёл лезвием по живому. Длилось это безмолвие ровно четыре с половиной секунды – вечность для допросной записи. А затем снова возник голос Егора, продолжающий фразу:
«– Что это было?»
 Михаил откинулся на спинку стула. Пот выступил на лбу холодной, липкой испариной.
Он вызвал эксперта-криминалиста, пожилого молчаливого мужчину по фамилии Середа, который возился с аппаратурой ещё со времён Кучмы и видал всякое.
– Посмотри, – Михаил кивнул на экран. – Провал. Четыре с половиной секунды.
Середа долго молчал. Щурился, переключал дорожки, увеличивал спектрограмму, потом снова уменьшал. Наконец снял очки и медленно, с какой-то странной обречённостью произнёс:
– Записи не было.
– Как это – не было?
– А так. Файл целостный, контрольные суммы сходятся, время записи не прерывалось. Но этого куска… – он ткнул пальцем в монитор, – не было. Никаких признаков монтажа, никаких артефактов склейки. Чисто. Слишком чисто.
– Что это значит?
Середа пожал плечами, и в этом пожатии было что-то от жеста человека, который привык, что мир иногда ведёт себя не по инструкции.

Глава 15

Положи опять посох Аарона перед
 заветом откровения на сохранения,
 в знамения сынам строптивым
(Книга чисел 17:25)

– Фух… Устал, – проговорил Михаил, заходя домой. – Мне, наверное, надо отдохнуть.
Он устало опустился на стул.
– Что-то случилось? – спросила Мария, целуя мужа.
– Да бред какой-то. Или я переработался, или что-то почудилось. Ерунда, – Михаил отмахнулся, сбрасывая, как наваждение, воспоминания о допросе. – Больной какой-то. Изнасиловал женщину, убил её, на допросе прикидывался другим человеком… Бред. Слушай, налей сто грамм.
– Тебя эта работа до добра не доведёт, – доставая из шкафа коньяк, проговорила Маша.
– Ерунда какая-то. Шумиха вокруг всего, что связано с Майданом. И этот больной…
– Ты же сказал, он изнасиловал женщину?
– Ой, да знаю я, – устало проговорил Михаил и потёр рукой глаза. – Бред какой-то… Надо отдохнуть…
Михаил вдруг встрепенулся.
– А где Алеся?
– В комнате. У себя.
У висков застучало. Михаил вскочил и побежал в спальню.
Мария не могла понять, что происходит и пошла за мужем. Он стоял как вкопанный перед распахнутой дверью в пустую комнату.
– Звони, звони 102! – заорал он.
Жена бросилась к телефону.
Во дворе перед пятиэтажным домом собралась толпа народа. Зеваки и прохожие наблюдали за сценой, разыгравшейся возле подъезда. Под фонарём суетились полицейские и врачи. Машина скорой помощи освещала блуждающими отблесками мигалок стены и окна дома.
Уильям стоял в тени двора, облокотившись на дерево.
________________________________________
– Он мне сказал: "Ты не представляешь, как это страшно, когда у тебя пропадают дети". – прошептал Михаил.
Алексей встал из-за стола, затушив сигару в пепельнице.
Подошел к Борису, их непосредственному начальнику, который после первых сигналов сразу выехал на место вызова.
– Он не в себе. Ещё на работе он казался мне странным, – проговорил Алексей вполголоса.
– Вы не понимаете! – повысил голос Михаил. – Тут все эти чёртовы дела!
– Может, он в таком состоянии забыл её забрать из садика? – предположил Борис.
– Да нет, ну жена же в адеквате. И она тоже говорит, что он нёс какую-то ахинею про допрос, а Алеся была в комнате.
– Да послушайте же меня! – Михаил вскочил и схватил Алексея за воротник рубашки. – Он от нас не отстанет, он не оставит нас в покое, он не вернет мне дочь! Отдайте вы ему эти документы!
Алексей не выдержал, взял Михаила за плечи.
– Да какие документы? Успокойся, Миша, – усаживая его на стул, заговорил Алексей. – Объясни ты толком, что происходит?
Михаил хотел было начать рассказывать.
– Давай по порядку, – прервал его Алексей.
– Ты вернулся с операции. Что было дальше?
– Мы поймали подозреваемого, Егора Шмелёва, работника нашего архива из главка.
– Так.
– Он утверждал, что какой-то тип из английской дипмиссии требовал у него материалы дел по амнистированным участникам митингов на Майдане. Потом он…
– Кто он?
– Егор этот, заговорил со мной голосом этого чудака с английским акцентом.
– Так, всё, – Алексей вскочил. – Надо с этим заканчивать. Миша, тебе надо отдохнуть, дочь мы ищем, сам понимаешь, всех на ноги подняли.
– Вы её не найдёте.
Алексей укоризненно посмотрел на Михаила.
– Он меня спрашивал про дело об избиении митингующих на Майдане 30 ноября, он знал, что оно у меня в работе.
– Допустим, доступы к базам для архивариуса – это нормально.
Михаил не обращал внимания на слова Алексея.
 – Он говорил о том, что мы должны публично осветить проблематику этого дела.
– Да какую проблематику, Миша! Его взяли с поличным на сто пятьдесят второй статье, – Алексей сделал паузу, испытующе глядя на Михаила. – Да он тебе просто пыль в глаза пускает! Тут дочь пропала… Остынь, – Алексей дружески похлопал Михаила по плечу, пытаясь вернуть его в реальность.
Все разошлись.
Оставшись наедине с женой, Михаил подошел к ней.
– Маша, Машенька, выслушай меня, пожалуйста!
Мария вытерла слезы, оставившие мокрые дорожки на щеках.
– Ты веришь в Бога? – Михаил запнулся, словно подбирая слова. – Я не знаю, как это объяснить… Но он к этому причастен. Я знаю… я нутром чую, что мне нужно сделать. Иначе мы её не найдём. – Михаил болезненно, отрешённо смотрел в пустоту. – И мне почему-то кажется, если я это сделаю, мне станет легче…понимаешь, легче жить дальше.
Мария смотрела отстранённо, словно не слышала его.
– Миша, я ничего не понимаю! Она же была дома! Что с ней? Где она? Что могло случиться? Миша… я себе этого никогда не прощу…
Она зарыдала, обессиленно повиснув на плече Михаила.
– Всё будет хорошо. Я знаю, что всё будет хорошо, – произнёс он каким-то чужим, нездоровым голосом.
На следующий день Михаил вернулся домой к обеду.
– Я всё сделал, – тихо сказал он, обнимая жену.
Мария, всхлипывая, вытерла покрасневшие от слёз глаза.
– Всё будет хорошо, – снова повторил Михаил тем же отрешённым тоном, приобняв Марию.
Внезапно раздался звонок в дверь. Алексей ворвался в квартиру, как вихрь.
– Ты с ума сошёл? Что ты творишь? Ты весь отдел подставляешь! – завопил он.
– Ты о чём? – безучастно спросил Михаил.
– Да ты сам прекрасно знаешь, о чём! Рапорт твой! И ещё через систему его прогнал! Знал же, что порвут, спишут на состояние аффекта! Что ты там написал-то?!
– Правду.
– Какую правду?! – Алексей передразнил его и, скривившись, начал зачитывать документ Михаила:
Основываясь на показаниях свидетелей, очевидцев и записях камер видеонаблюдения, удалось восстановить следующую хронологию событий:
Приблизительно в 4:00 утра на площадь прибыли автомобили с осветительным оборудованием и телекамеры, принадлежащие различным телевизионным каналам. Журналисты приступили к установке аппаратуры, что не вызвало никаких видимых реакций со стороны окружающих. В 4:30 утра к зданию гостиницы «Украина», расположенной над Майданом, подъехали несколько автобусов. Из них высадилась группа лиц, идентифицированных как фанаты футбольного клуба «Динамо», одетые в спортивную форму и вооружённые дубинками. Быстро спустившись к площади, они атаковали сотрудников милиции, осуществлявших охрану палаточного лагеря. Численность нападавших оценивалась примерно в 90 человек. Жители палаточного городка, в свою очередь, присоединились к столкновениям. На видеозаписях зафиксировано, как участники беспорядков использовали горящие поленья из костров в качестве оружия против милиционеров. Сотрудники милиции, во избежание эскалации конфликта, не имели при себе табельного оружия или дубинок. Старший офицер наряда вызвал подкрепление. Вскоре на место происшествия прибыли подразделения «Беркута». Увидев их, нападавшие отступили, и основной удар пришёлся по участникам палаточного лагеря и присутствовавшим журналистам. Разгон протестующих занял несколько минут. 30 ноября была сформирована комиссия для установления количества пострадавших и характера полученных ими повреждений. Согласно представленному комиссией докладу, пострадали 10 человек в возрасте от 45 до 55 лет, а также 4 человека предположительно студенческого возраста. Серьезных травм зафиксировано не было. Большинству пострадавших была оказана медицинская помощь, включавшая дезинфекцию и перевязку ран, после чего они были отпущены домой. Сложные хирургические операции потребовались лишь нескольким сотрудникам правоохранительных органов.
Учитывая незаконный характер установки палаточного городка, а также руководствуясь заключением Министерства здравоохранения №2911-1110, согласно которому сотрудникам полиции были нанесены телесные повреждения средней степени тяжести, считаю необходимым закрыть уголовное дело №… и возбудить новое дело по факту нападения на сотрудников правоохранительных органов с целью организации массовых беспорядков.

– Что это? – заревел Алексей. - Ты хоть понимаешь, какие проблемы сейчас всем создал!?

Алексей поднял голову и с возмущением посмотрел на Михаила.
 
– Миша, начальство в ярости. Дело на контроле у… сам знаешь кого. Уже звонили, рвут и мечут. Есть не хорошие распоряжения…Все сдерживают ситуацию, понимают… у тебя дочь… войди в положение! Отзови документ, прошу! Инцидент замнут, клянусь!
 – Лёша – спокойным голосом заговорил Михаил, - я ничего отзывать не буду. Я отдаю себе отчёт в том, что делаю.
Взгляд Михаила был прямым и немигающим. Алексей нутром почуял: уговаривать – бесполезно.
– Дурак! – проговорил он. – Потом не говори, что я не предупреждал. Я под это дерьмо не подпишусь.
Дверь с грохотом захлопнулась, оставив Михаила в тишине, полной предчувствий.
Два дня – как в кошмарном сне. У Марии под глазами залегли фиолетовые тени, а в волосах пробивалась предательская седина. Михаил два дня топил горе в водке. Алексей в день своего визита позвонил и отрезал: «Искать дочь никто не будет, пока ты не отзовёшь документ».
Вдруг в дверь постучали.
– Полиция…
"Миша, может, у них хоть какие-то новости…" Мария, словно загнанный зверь, в панике принялась отпирать все замки и засовы.
В квартиру вошли двое в форме.
– Михаил Шхемов. Вы арестованы. Пройдёмте с нами.
– На каком основании?
– Статья 111 УК Украины. Государственная измена.
Михаил лишь криво усмехнулся. Поднялся со стула, пошатнулся и, побледнев, двинулся к полицейским.
– Наручники будете надевать? – зло процедил он, протягивая руки.
Полицейские замялись, потупив взгляд.
– Если не будете сопротивляться… не обязательно, – пробормотал один из них, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
Троица вышла из квартиры.
Мария, словно подкошенная, медленно осела на пол. Губы её беззвучно шептали: "Алеся… Миша… что происходит…за что?"
– Идиот, самонадеянный дурак! Зачем ты полез в это осиное гнездо? – Алексей, мечась по кабинету для допросов, кричал на Михаила. – Тебе же говорили: закроют дело через девять-десять лет, по истечении срока давности. Ты что, впервые с несправедливостью столкнулся? Да мы тысячи дел хороним! Избиения, убийства! Там сынка отмазали, там – депутата. Жена без мужа осталась. Сына избили и унизили в школе. А там – вообще "глухарь", надо на кого-то повесить. Егора этого, архивариуса, изнасиловали в СИЗО, и он повесился. Хрен знает, виноват он или нет. И ничего! Живём дальше. Тебе сорок лет!.... Тут пострадавших – ноль. Подозреваемых – нет. У самых высших чинов на контроле. Надо просто потянуть время! У тебя дочь пропала, а он хернёй страдает, в героя играет. Зачем?! У тебя проблем мало?!
Михаил меланхолично молчал, не поднимая глаз. Алексей, выдержав паузу, взглянул в окно, потом снова на лицо Михаила, на котором не отражалось ничего, кроме усталости.
– Будешь молчать? Ну, как знаешь!
Алексей нервно зашагал по кабинету.
– Сука! И мне проблемы создаёшь! На ровном месте! Работаешь, работаешь, а потом какой-то дурак всю карьеру под откос… – Он махнул рукой в бессильной злобе и направился к двери. – Что мне в рапорте писать? Что ты хороший мент, но просто крыша поехала? А, чёрт с тобой!
– Лёш, родителям позвони, пусть Машу поддержат. Она одна осталась.
Алексей остановился, на секунду замешкался и, ничего не ответив, вышел из кабинета.
Михаил не спал уже двое суток. Внутри была пустота и боль. Он не знал, что с Марией, как она пережила этот удар. Он не знал, что с Алесей. Каждая секунда отдавалась тянущейся болью в сердце. Он не мог ничего сделать, но чувствовал, что что-то должно произойти.
– Здравствуйте, Михаил, – раздался за спиной знакомый голос.
– Добрый вечер, Уильям.
– Как вы меня узнали?
– По голосу.
– Понятно… Профессиональная деформация, – Уильям усмехнулся.
– Уильям, мне ничего не надо. Я готов остаться здесь, даже умереть. Что с моей дочерью? Вы можете вернуть её домой? Она жива? С ней всё в порядке?
– О нет, Михаил, у меня на вас совершенно другие планы.
– Что? – Михаил испуганно взглянул на Уильяма.
Уильям молча засунул руку за борт пиджака, достал ключи и открыл дверь камеры.
В коридоре не было ни души. Полная, зловещая тишина.
– Что вы делаете? Я же только усугублю своё положение! Мне ничего не надо! Просто верните дочь!
– Михаил, успокойтесь. От предложений такого человека, как я, не отказываются. Поверьте мне, – внушительно добавил он.
Михаил покорился.
– Забирайте вещи, если они у вас есть, и идёмте.
Михаил молча оглянулся на кровать, схватил какие-то вещи и пошёл за Уильямом, который уже двигался по коридору в сторону выхода. Пустые, безмолвные коридоры проводили Уильяма и Михаила за пределы СИЗО. На улице их ждал чёрный "Мерседес" С-класса. Уильям щёлкнул брелоком сигнализации.
– Садитесь, Михаил, – указал он на пассажирское место.
Михаил растерянно замялся.
– Это… безопасно? То, что мы делаем?
– О, уверяю вас, сейчас меньше всего вашей жизни что-либо может угрожать.
Михаил сел в машину.
– Что дальше?
Уильям открыл бардачок и достал пакет с документами.
– Это паспорта, – он протянул пакет Михаилу. – На новые фамилии. Здесь всё необходимое, чтобы выехать за границу. В том числе – небольшая сумма денег.
Михаил заглянул в конверт, где лежала пачка наличных и банковская карта. Паспорта зашуршали в его руках. Три паспорта: Марии, Алеси… и его собственный. Руки Михаила задрожали.
Некоторое время ехали в молчании.
– Можно вопрос?
– Да, конечно.
– Зачем вам понадобились дела людей, причастных к беспорядкам?
– О, Михаил, они мне не нужны. У меня всё есть. И про разгон майдана мне все известно и без Вашего рапорта.  – Он посмотрел на часы. – Будут через пару часов. У этой акции была другая… миссия.
– Что в этих события не так?
– Они привили к власти людей, которые обусловят возникновение большой войны.
– Ваш действия отменят войну
– О нет! Это невозможно! – Уильям рассмеялся –Их легионы
– Что за легионы – удивился Михаил
– Это Вам уже никогда не суждено узнать… 
 
Воцарилась тишина. В воздухе пахло утренней свежестью. Раннее солнце, мягкое и ласковое, заливало зелёную траву вдоль дороги нежным светом.
Михаил приоткрыл окно, впуская в машину порыв свежего воздуха. Дорога была тиха и пуста. Через сорок минут Уильям и Михаил подъехали к аэропорту Борисполь.
– К сожалению, при всех моих возможностях, на парковку я не влияю, поэтому прощание будет быстрым.
Уильям вышел из машины. Михаил последовал его примеру. Прямо перед ними стояла Мария, обнимая Алесю. Михаил бросился к ним, обнимая и целуя то одну, то другую.
– Денег хватит на два-три года. Этого достаточно, чтобы вам ассимилироваться, найти себя. Вас никто не будет искать. Самолёт в Вену через два часа. Там сами решите, где жить. Сейчас начнётся регистрация.
Михаил подошёл к Уильяму.
– Спасибо вам, – он протянул руку. Уильям ответил на рукопожатие. – Спасибо, – ещё раз повторил Михаил. Сделал было шаг к женщинам, но остановился, вернулся к Уильяму:
– Я ведь всё это делал из-за дочки. Не потому, что что-то понял. Почему вы мне помогли?
– О, Михаил, иногда этого достаточно, – Уильям улыбнулся. – Иногда достаточно просто делать. Прощайте и будьте счастливы.
Михаил развернулся и, уже не оглядываясь, обняв жену и дочь, зашагал в сторону международного терминала.


Уильям въехал в самое сердце города, оставил машину на стоянке у метро «Дружбы народов» и продолжил путь пешком. Спустя пару часов он вошёл в уютное кафе на Пушкинской. Не оглядываясь по сторонам, он уверенно направился к угловому столику, где уже сидел Звездоплётов. Уильям раскрыл ноутбук и сел напротив.
Звездоплётов лишь чуть приподнял бровь, уголок губ дрогнул в полуулыбке – и пальцы его замерли.
"Скачать," – прошептал Уильям, нажимая на файл, прикрепленный к письму.
"Хе-хе! Хороша штука – цивилизация," – пробормотал Звездоплётов, отпивая кофе из чашки.
На экране высветилось:
"Время скачивания: 25 мин."
Уильям обернулся на шум за соседним столиком. Полная женщина лет сорока пяти резко отодвинула стул, ее лицо пылало негодованием.
– Я не буду здесь работать, даже если вы предложите целое состояние!
Парень в камуфляжной куртке, с татуировкой на шее, даже не посмотрев на неё, стучал ложкой по столешнице.
– Да никто и не собирался тебя брать! Не за это наши ребята гибли, чтобы тут работала! Это вы у себя в Донбассе кашу заварили, а теперь приехали и учите нас, как жить. Хороший майдан был или плохой – ваше дело десятое. Народ сделал свой выбор, и вас это не должно касаться… – выпалил парень за соседним столиком.
– Это ты – народ?! Западная Украина не весь… – начала было женщина, но ее перебили.
– Нет никакой западной Украины! – он почти закричал –Украина едина и неделима! Кто за раскол топит, тот – сепаратист!
Женщина вздрогнула как от удара
– Я не собираюсь это обсуждать.
Она резко развернулась и направилась к выходу.
– Едина? – переспросил Звездоплётов, усмехнувшись уголком рта. – Позвольте вмешаться в вашу занимательную беседу.
– Разногласия есть, но тот, кто выступает за разделение, за отделение – преступник. Сепаратизм – статья уголовного кодекса, между прочим, во всех странах! – успокоившись, парировал парень.
– О, вы желаете поговорить о законе. – улыбнулся Звездоплётов – Разногласия, молодой человек, есть, и те, кто свергают законную власть, а затем узурпируют ее, не считаясь с мнением другой части страны, – преступники, согласно уголовным кодексам. И начали это отнюдь не в Донбассе. Между прочим, госперевороты всегда ведут  к гангрене и гражданским войнам. Это не политика, это физика.
– Не было никакого госпереворота!
Уильям перебил его мягко, почти участливо!
– Как вас зовут, молодой человек?
– Игорь. Позывной – Рамсей, – пробормотал парень.
Звездоплётов чуть заметно усмехнулся.
– «Рамсей»… Что ж, имя красивое.
– Там все законно, – парень самоуверенно откинулся на спинку кресла. – Янукович сбежал, легитимный парламент остался, выборы провели. Там не подкопаешься. Кто ему виноват, что он удрал?
– Ах вот как – протянул Звездоплётов  –…Ну, если все законно, то и восстания в Донецке не было. Там тоже не докажешь, с чего эти ВСУ сами под пули полезли…
– Молодой человек, мне с вами становится неинтересно общаться. – Уильям  посмотрел на Рамсея как на животное – а это худшее, что для вас может быть.
– Понятно – хмыкнул Рамсей –. Я тебе аргументы, а ты – эмоции. Еще и обиделся, – Он скрестил руки на груди. – Крым…
– Что – Крым, простите? – переспросил Звездоплётов  – У меня там двое знакомых из патрульной полиции Киева
– Крым отсоединился.
– А-а-а, а то я думал, мы в города играем. Хотел сказать: Москва, вам на "А".
Рамсей презрительно, свысока посмотрел на собеседника.
– Я думал, вы там, в США, все умные… а тут…
– М-да… – Уильям задумался,. – Из Англии…
– Ну, из Англии, какая разница?
– И вправду…, – прошептал он,
– Смотрю я на это общество  –  Звездоплётов улыбнулся странной улыбкой – и меня не покидает отчетливое ощущение, что профессор Преображенский жив. И успешно продолжает оперировать собак
 – Что? Преображенский? Поляк что-ли? Эти нам тоже не друзья! 
– Ну и наворотили вы тут… – на этот раз на лице Уильяма промелькнула горечь.
Но Звездоплётов тут же вскинул голову и с лукавой улыбкой произнес.
– В Крыму не было отсоединения! Там все по закону было, войска Украины сами сбежали, фиг докажешь, чего они там драпанули!
– По закону какой страны? – парировал Рамсей.
– Вот и я вас хотел спросить – Звездоплётов резко стал сосредоточен и глаза его заблестели – по закону какой страны люди, кидающие коктейли Молотова, захватывающие административные здания в центре Киева, не подчиняющиеся требованиям правоохранительных органов, называются мирными протестующими?
– На основании постановления законодательного органа – Верховной Рады.
– Какого именно постановление?  – не унимался Звездоплётов, протягивая Рамсею визитку адвоката.
– Я ответил на твой вопрос. – стушевался Рамсей увидев надпись на визитке.
– Понятно, – Звездоплётов наигранно равнодушно отвернулся.
– Ладно, не дуйся, – Рамсей поднялся из-за столика и направился к двери.
"Загружено", – всплыло поверх других окон на экране Уильяма.
"Отличненько", – мгновенно переключился на ноутбук Звездоплётов.
Уильям нажал "Enter". Водоворот судебных определений, прокурорских постановлений, хаотичных черновиков Word'а закружил на экране.
"Готово", – добавил он, потирая руки.
– Еффафа – провозгласил англичанин, щелкнул пальцем в сторону двери, словно ставя печать на дальнейших событиях, закрыл глаза и замер. Лицо его застыло маской.
Солнечные лучи, еще недавно ласкавшие стол, отступили, затем сбежали со стекла окна. Небо, словно по мановению злой волшебной палочки, вмиг заволокло зловещей пеленой туч. Между ними прокатились раскаты грома, предвещая бурю. Люди на улице встрепенулись, начали тревожно озираться на темнеющее небо.
Уильям резко распахнул глаза, словно вынырнул из глубокого сна. Встряхнул головой.
– Выполнено.
Игорь (Рамсей), выходя из кафе, остановился, пошатнулся, крякнул и безжизненно рухнул на мостовую. По шее потекла струйка крови. Женщина с криком побежала по улице. Зазвучали сирены скорой помощи. Уильям закрыл ноутбук, спокойно встал из-за стола, размял шею и не спеша направился к выходу.
…
На следующее утро Уильям, с шуршащей газетой в руках, завтракал на увитой плющом веранде своего отеля.
"Волна зловещих событий захлестнула страну!" – кричали заголовки газет.
"Ночь с 30 марта обернулась кошмаром – словно в пасть Левиафана провалились лидеры Майдана, – читал Уильям. – Мэр Киева сражен сердечным приступом – или искусно разыгранным спектаклем? Поговаривают, что против него возбуждено уголовное дело. Неизвестно местонахождение Турчинского и Парубока. Словно зловещая тень, сгущаются необъяснимые происшествия, накрывая участников Революции Достоинства. Череда несчастий – ДТП, самоубийства, бытовые трагедии – развернулась с пугающей синхронностью, словно кто-то дергает за ниточки марионеток. Кто-то связывает это с вмешательством сверхъестественных сил, но большинство склоняется к мнению, что здесь не обошлось без следа Москвы, посягающей на нашу свободу".
– Тьфу ты, – с досадой сплюнул Уильям.
– Алло, – поднял он трубку зазвонившего телефона.
– Уильям? Добрый день, вы звонили?
– Да, Елена! Да, звонил! Хотел бы встретиться! Когда? Завтра вечером! Замечательно. Адрес запомнил! До встречи! – он положил трубку.
– А у меня сегодня есть еще одно маленькое дельце – пробормотал он себе под нос, вставая со стула.
















 
Глава 16

Грех раскола не смывается
даже мученической кровью
Святитель Иоанн Златоуст

Уходящая зима дышала в стекла холодом и сыростью. В элитной новостройке в Десятинном переулке, что в двух шагах от Андреевского спуска и Златоверхого Свято-Михайловского собора, за бронированными окнами и стенами с шумопоглощением, царила тихая, почти стерильная роскошь. Патриарх в простой черной рясе сидел за массивным столом, погруженный в чтение доклада. Седая борода лежала на сукне, лицо, изможденное годами борьбы и ожидания, было неподвижно. Тишину нарушало лишь ровное гудение систем вентиляции.
И вдруг – свет от лампы над огромной, во всю стену, иконой Павла дрогнул, будто что-то прошло сквозь него. Филарет медленно поднял голову.
Тень от деревянного рельефа апостола на стене… пошевелилась. Она не изменила форму – она просто отделилась от стены и стала двигаться самостоятельно, как черная, плоская, бестелесная копия, и поползла по светлой поверхности вверх, к потолку. Патриарх замер, пальцы вцепились в ручки кресла.
Тень, достигнув потолка, на миг застыла прямо над центром стола, а затем мягко, бесшумно спустилась вниз. В момент, когда черное пятно коснулось полированной поверхности пола, оно перестало быть плоским. Обрело объем, плотность, глубину. Из тьмы стали проступать очертания: хитон, узловатые руки, знакомый суровый профиль…
Перед потрясенным Патриархом, по ту сторону стола, за грудой бумаг и планшета, стоял, точь-в-точь как на иконе, апостол Павел. Тот же пламенный, пронзительный взгляд, та же энергия, сжатая, как пружина. И ощущение невероятной, сконцентрированной реальности, которая делала призрачным все окружающее.
Сердце Филарета бешено заколотилось. Он отпрянул от стола и поспешно перекрестился. Но в ту же секунду мелькнула мысль:
«К нему. Создателю церкви в изгнании. Борцу. Если уж к нему, выстроившему земную структуры, является сам Творец ее фундамента…»
Страх, смешивался с немыслимым, головокружительным тщеславием. Он выпрямил спину. Опёрся сцепленными пальцами о столешницу, не отрывая взгляда из-под густых бровей, в котором еще угадывалась остаточная тревога, стал властным, принимающим.
– Говори, – произнес Патриарх хрипло, но твердо. – Я слушаю.
Апостол Павел не кивнул. Его губы, казалось, не двигались, но голос звучал в самой голове Филарета, звучный и металлический, как музыка.
– Филарет. Терние и сети расставлены на пути твоем. Но да услышишь ты глас с небес: время близко.
Патриарх не дрогнул, лишь сжал пальцы чуть сильнее.
–Через два года. В руки твои будет дан свиток с печатью Константинополя. Грамота автокефалии. Церковь на земле украинской станет самостоятельной. Стена, против которой ты бился всю жизнь, падет.
Внутри Патриарха что-то оборвалось и взорвалось одновременно. Десятилетия! Анафемы, клеймо «раскольника», борьба в одиночку, надежда, что казалась безумием, постоянное напряжение всей воли… И вот – прямое обращение. Не от политика, – от самого столпа веры. Чувство было настолько всепоглощающим, что мир на секунду поплыл. Триумф, острый и сладкий, ударил в голову. 
Он еле сдержал порыв вскочить. Не закричать. Не упасть на колени. Вместо этого его мощная, некогда богатырская, а ныне тяжелая фигура еще более распрямилась в кресле. Седая борода горделиво приподнялась. В глазах, уставших и глубоко посаженных, вспыхнул огонёк. Губы, обычно плотно сжатые, дрогнули, стараясь сдержать неприличную, дикую улыбку торжества. Он лишь медленно, с невероятным чувством собственного достоинства и свершившейся правоты, кивнул.
Но вдруг что-то в поведении Павла поменялось. Жесты стали деловиты, осанка – почти обыденной.
– А теперь… если позволите, я хотел бы отойти от дел государственных и церковных. И поделиться одной историей. – заговорил он, непринужденно опускаясь на стул и закладывая ногу на ногу, к полному изумлению Патриарха. – И услышать ваш духовный совет.

Филарет, удивленный таким поворотом, внимательно посмотрел на гостя и рассеяно кивнул.
– Кстати к слову, вы знаете, когда произошел первый раскол в церкви?

– Ну как же, совершенно известный факт: Великая схизма в 1054 году (Великий церковный раскол, который произошёл в 1054 году между Римской и Константинопольской церквами).

–  Первый раскол, друг мой, случился, когда ветвь отсекла себя от корня. Во II–III веках общины языко-христиан откололись от иудео-христиан.

– Ну как же… это ж – залепетал Патриарх

Павел к удивлению Филарета театрально вздохнул и мечтательно продолжил.
 
– Отрыв, утрата корня, духовной преемственности, глубины и основ… Вера народа Израиля, учение, прошедшее через столько поколений, неужели вы решили, что вам это не нужно? У Израиля никогда не было конфессий, религией, «измов». Это была вера в единого Бога. Слышите. Единого. Мы никогда не копались в его сущностях и не ограничивали их количество. Не устанавливали сложные догматические конструкции. Лица, ипостаси… Он был един, и мы, при наличии разных учений, были едины в нем.
– Но ведь вы сами… устанавливали порядки… – беспомощно заморгал Филарет. 
Сущность сделала движение, никак не характерное иконописному образу: она развязно отмахнулась рукой, будто сбрасывая назойливый аргумент.
– Никто никогда правильно не понимал моих слов! Я был одним из лучших учеников Гамлиэля ха-Закена – внука и духовного наследника самого Гиллеля, основателя величайшей школы «Бет-Гиллель» (Дом Гиллеля).  Гамлиэль, возглавив его школу, а затем Великий Иерусалимский Синедрион. Я заседал с ним за книгами часами. Я знал лично рабби Йоханана бен Закая, рабби Акиву, рабби Шимона бар Йохая. Ведомый Богом, я смог свести к квинтэссенции учения Гиллеля и Йешуа – лучших мыслей того века. Что могли извлечь из моего учения философы и простолюдины, если они даже не удосужились ознакомиться с учениями, которые я знал? О чем можно говорить, если они моего имени правильно произнести не могли!
Филарет застыл, старчески приоткрыв рот, с выражением глубокой рассеянности, не в силах отвести взгляд от гостя.

– Так вот. – Павел зашагал по комнате, заложив руки за спину. Воздух в кабинете вдруг стал плотнее, тяжелее. Запах дорогой бумаги и старого дерева сменился едва уловимым ароматом дорожной пыли, раскалённого камня и сухого, горьковатого жара.
– Дело было в городе Давида. Ясным и тихим утром. Солнце, только поднявшееся над Масличной горой, золотило плиты внутреннего двора царского дворца. Воздух, ещё прохладный, пах пылью, кедровым деревом и дымком жертвенников. В тени портика, на резном престоле из ливанского кедра, восседал Шломо. Молодой царь, чьё лицо было серьёзно и сосредоточено, а в тёмных глазах светился необычайный, проницательный ум. Его облачение – белый льняной хитон и пурпурная накидка – было просто, но отливало царственным достоинством.
Стража в блестящих медных нагрудниках пропустила во внутренний двор двух женщин. Они шли, почти не глядя друг на друга, будто разделяла их незримая стена ненависти и горя. Обе были одеты бедно: поношенные, выцветшие от солнца и стирки одежды, головы покрыты простыми платками. Лица их, ещё молодые, были измучены бессонницей и слезами. Одна, та что была чуть выше, с сухими, впалыми щеками и горящими глазами, шла с упрямой решимостью. Другая, поменьше ростом, казалась совсем раздавленной, её плечи сгорбились под невидимой тяжестью.
Они пали ниц перед царём, касаясь лбами прохладного камня.
– Встаньте и говорите, – раздался спокойный, властный голос Шломо.
Женщины поднялись. Первая, та что повыше, сделала шаг вперёд. Голос её дрожал, но звучал настойчиво.
– О, господин мой! Услышь рабу твою. Я и эта женщина живём в одном доме, в тесной комнатушке у городской стены. Не было у нас ни мужей, ни родни. Только мы две. И я родила сына, прекрасного мальчика, когда она была рядом. А на третий день родила и она.
Она замолчала, глотая воздух, будто давнее воспоминание сжимало ей горло.
– И были мы вместе. В доме никого чужого не было, лишь мы да наши младенцы. А потом… – её голос сорвался на шёпот, – потом ночью умер сын этой женщины. Заспала она его, неосторожная!
Вторая женщина, стоявшая, опустив голову, вздрогнула, но не произнесла ни слова.
– И встала она, о господин мой, украдкой, пока я, измученная, спала глухим сном! Взяла сына моего, живого и тёплого, от груди моей и положила к себе. А своего мёртвого… своего холодного мёртвого сына… подложила мне!
Теперь она почти кричала, и слёзы ручьями текли по её лицу, оставляя следы на пыльной коже.
– Утром я проснулась, чтобы покормить дитя моё… О! Он был бездыханен, холоден! Я пригляделась, вгляделась сквозь слёзы… и поняла. Это был не мой сын! Не мой ребёнок! Это был её мёртвый отпрыск!
Тишина во дворе стала звенящей. Все замерли: и стража, и писцы, и сам царь, не отводящий своего проницательного взгляда от женщин.
Тогда вторая женщина подняла голову. Глаза её были полны не скорби, а какой-то ожесточённой, тупой решимости.
– Лжёт она, царь! – голос её был хриплым, но твёрдым. – Мой сын живой. А её сын умер. Вот правда.
Первая женщина обернулась к ней с таким жгучим горем и негодованием, что казалось, вот-вот бросится.
– Нет! Ты лжёшь, змея! Твой сын мёртв, а мой жив! Ты украла его!
– Нет, твой мёртв! – Твой мёртв!
Их голоса, полные отчаяния и злобы, сплелись в один нестройный крик перед лицом царя. Крик этот, казалось, не затих, а отозвался в стенах кабинета – тихим, многоголосым эхом,
Шломо молчал, слушая. Его взгляд переходил с одной исстрадавшейся женщины на другую, будто взвешивая не столько слова, сколько саму суть их душ. Наконец он тихо произнёс, обращаясь больше к самому себе, суммируя суть спора:
– Одна говорит: «Мой сын живой, а твой мёртвый». Другая говорит: «Нет, твой сын мёртвый, а мой живой».
Он сделал паузу. Воздух натянулся, как тетива. Затем царь поднял руку, и его ясный голос прозвучал повелительно и чётко, разрезая тишину:
– Подайте мне меч.
В толпе пронёсся сдержанный гул удивления. Один из воинов, стоявших у колонн, шагнул вперёд, и солнечный луч блеснул на лезвии длинного боевого меча. Воин преклонил колено и протянул тяжёлое оружие царю.
В тот же миг в углу комнаты, раздался глухой, леденящий лязг стали о камень. Филарет невольно вздрогнул. Тень от иконы на стене вытянулась, став острой, как клинок.
Шломо не взял меч. Он лишь положил ладонь на рукоять, и взгляд его стал холодным и неумолимым.
– Рассеките живое дитя надвое, – произнёс он без тени эмоций, глядя прямо на женщин. – И отдайте половину одной и половину другой. Так прекратится спор.





Наступила мёртвая тишина, в которой было слышно, как зашуршала ящерица на стене.
И тогда женщина, чьё лицо всё это время хранило окаменелое горе, вдруг вскрикнула. Крик этот шёл из самой глубины её существа, разрывая душу. Она бросилась вперёд, пала ниц так, что пыль взметнулась вокруг, и простёрла руки к престолу.
– О, господин мой, умоляю тебя! – рыдала она, и каждое слово было обожжено истинным материнским ужасом. – Отдайте ей этого ребёнка! Отдайте живым! Только не убивайте его! Пусть лучше он будет её сыном, но будет жить!
Её голос прорезал густую тишину, и вместе с ним в кабинет будто проникло внезапное, обжигающее тепло. Пылинки в свете лампы замерли, словно боясь шелохнуться.
Соперница же стояла прямо. Лицо её исказила гримаса холодной, почти торжествующей жестокости. Она скрестила руки на груди и сказала громко, отчеканивая:
– Пусть будет ни мне, ни тебе. Пусть рубят, как велел царь.
Слова упали, как отсечённые. В комнате мгновенно похолодало. Патриарх невольно вздрогнул от пронизывающего озноба и перевёл взгляд на настольные часы: что шли ровно, на секунду становились.
Шломо медленно поднялся с престола. Вся его фигура излучала теперь не холодную отстранённость, а торжественную, сокрушающую ясность. Он смотрел на первую женщину, чьё тело ещё содрогалось от рыданий у его ног.
– Отдайте этой живое дитя, – провозгласил он, и его голос зазвучал по всему двору, – и не умерщвляйте его. Она – его мать.
Видение растворилось так же внезапно, как и возникло. Но эхо лязга, запах кедра и тот самый пронизывающий холод ещё витали в воздухе.







Глава 17

Всякое царство, разделившееся
само в себе, опустеет;
и всякий город или дом,
разделившийся сам в себе, не устоит»
(Евангелие от Матфея. 12:25)

Павел поднял глаза на Филарета.
Тишина в кабинете патриарха Филарета была особого свойства – густая и насыщенная. Патриарх Филарет откинулся на спинку своего кресла, обитого потертой тёмно-бордовой кожей.
 – Всё чрезвычайно очевидно, – отчеканил он. –История о царе Соломоне и двух блудницах, известна каждому семинаристу с первого курса.
– Совершенно верно, –тихо произнёс гость, но так, что каждое слово падало с отчётливостью серебряной монеты. – Я полагал, ваше святейшество, что человек вашего ума и опыта сразу узрит суть. Ребёнок – Церковь. Две матери – те, кто клянётся, что каждая настоящая, но чья любовь отравлена жаждой обладания.
Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то напряжённое, почти невыносимое.
– Не нужно резать живое Тело надвое, ваше святейшество, – тихо проговорил гость. – Истинная любовь не требует крови.
И тут с гостем начало происходить нечто необъяснимое. Его строгая, почти иконописная неподвижность вдруг нарушилась. Правой рукой он сделал странное, судорожное движение к горловине своей простой рубахи, будто поправляя галстук. Пальцы повели по воздуху, нащупывая несуществующий шёлковый узел, поправили воображаемые складки, похлопали по груди. Движение было настолько естественным насколько и безумным, что у Филарета похолодело под ложечкой.
– Вы… что вы делаете? – сорвалось у него, и в его обычно железном голосе прозвучала трещина.
Но Павел, казалось, не услышал. Его внимание переключилось на что-то в воздухе перед ним. Он пристально, с лёгкой брезгливостью уставился в пустое пространство на уровне своего лица. Затем, с невероятной быстротой и точностью, щёлкнул большим и средним пальцем правой руки. Раз. Другой рукой – ещё раз. Пальцы щёлкали с сухим, резким звуком, словно он сбивал в воздухе крошечных, невидимых никому, кроме него, мух. На его лице при этом отражалось сосредоточенное раздражение.
– Амбиции… – повторил он, словно вспомнив о теме разговора, на миг прекратив свою странную ловлю. Он снова посмотрел на патриарха, и взгляд его был совершенно ясен и пронзителен. – Они ведь, как эти назойливые насекомые, правда? Жужжат, лезут в глаза. Прихлопнешь одну, на её место прилетают десять.
Патриарх молчал. Вся его надменная, синодальная уверенность испарилась. Он видел перед собой человека, который говорил о величайших тайнах Церкви, но при этом ловил в воздухе несуществующих мух и поправлял несуществующий галстук. И в этом диссонансе было что-то леденящее душу. Что-то, что нарушало все привычные законы реальности его кабинета, где всё было расставлено по своим местам – и папки, и догматы, и главное враги.
– Мы… мы сохранили чистоту веры! – выкрикнул Филарет, и его голос сорвался на фальцет. Он вцепился в подлокотники, и белые костяшки пальцев выступили на смуглой коже. – Лучше отсечь больной член, чем заразить всё тело! Сам Господь…
– Да, да, «если рука твоя соблазняет тебя, отсеки её»! – перебил Павел, и его смех раскатился эхом по кабинету.
И в этот миг с гостем начало происходить нечто совершенно невообразимое.
Сперва это был звук. Тихий, едва различимый скрежет, будто тяжелая, веками не отпиравшаяся дверь в склеп пытается сдвинуться с места. Звук шёл не откуда-то извне, а из самого Павла. Из-под его рубахи цвета дорожной пыли.
Хитон, вдруг показавшийся Филарету смехотворно ветхим, начал испаряться по краям, распадаясь на черный дым. Холодная, тяжёлая пелена мгновенно сгущалась, обретая ледяную, металлическую плотность. Ткань рубахи под ним затвердела, потемнела, покрываясь чешуйчатым, зловещим блеском. Сам Павел начал расти.
Костяк его, казавшийся столь хрупким в скромных одеждах, начал расширяться, вытягиваться с тихим, леденящим душу хрустом и скрипом перестраивающихся суставов. Гость поднимался, как чёрная башня, медленно и неумолимо.
Рост его достиг трёх, потом трёх с половиной метров. Потолок кабинета, украшенный лепниной, внезапно показался патриарху опасно низким. Фигура, заполнившая собой центр комнаты, была облачена в чёрные доспехи. Латные пластины, пригнанные с адской точностью, были покрыты едва заметным, узором, напоминавшим то ли застывшие волны, то ли скрюченные в агонии тела. На плечах – острые, хищные наплечники. А под шлемом, поверх высокого заострённого горжета, зияла лишь тёмная, непроницаемая пустота...
Воздух стал ледяным.
Патриарх Филарет вжался в своё кресло, так, что дубовые подлокотники затрещали, а обивка издала глухой, скрипучий стон. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу восково-землистой. Глаза, привыкшие властно взирать на мир, стали круглыми, как у совы, и в них читался животный ужас. Он пытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сиплый, беззвучный выдох.
И тогда Рыцарь заговорил. Голос его уже не был человеческим. Он рождался где-то в глубине этой чёрной грудной клетки и выходил наружу низким, гулким рокотом, в котором звенел лязг железа, скрежет камней и отзвук бесконечной пустоты. Каждое слово падало как удар молота.
– Ну что ж, ваше святейшество, – проскрежетал Рыцарь, и в его интонации сквозила леденящая, бездушная издевка. – Кажется, наши физические параметры несколько… разошлись. Так сказать, уровни диалога изменились. – Он медленно, со скрипом, повернул свою чудовищную голову в сторону кресла. – Предлагаю варианты. Мне подняться до вашего… текущего положения? Или, быть может, вам будет угодно… опуститься до моего?
Патриарх ничего не ответил. Тогда Рыцарь продолжил.
– Так вот! Это, ваше святейшество, классика! Вечная отмычка для любого честолюбия! Как ловко вы подменили: не свою руку, соблазняющую тебя, отсекать надо, а чужую – которая мешает тебе! Удобно, не правда ли? Но что вы сделали на деле? Отвели брата и обличили его? Созвали собор? Прилюдно привели аргументы? Или всё было иначе?
– Мне, впрочем, не вполне понятно, – продолжил Рыцарь после паузы. – Не моё это дело, Церковь – ваша ипостась. Меня лишь забавляет тот смрад, что ныне висит. – Он снова расхохотался, и звук этот был подобен обвалу каменных глыб. – Но вы лишь подтвердили, что Тело Христово – Вселенская Церковь – якобы не идеально и нуждается в ампутации. Решив, что больной глаз у него… в Москве. И взяли скальпель. Прекрасная операция! Пациент, правда, истекает кровью, но зато – под крики и аплодисменты! С новым званием патриарха, которого вам в Москве не дали. И с возможностью для монаха жить с женщиной без всякого порицания. Как кстати ваша семья поживает?
  – Вы… – прохрипел Филарет. – Штучки ФСБ… московского патриархата… гипноз… Диверсия! Я требую! Я вызову охрану. 
 – Ну? – спокойно парировал рыцарь. – Требуйте. И что вы им скажите? Что к вам явился представитель ФСБ, сошедший тенью с иконы апостола Павла? Вы, конечно, и не такую чушь рассказывали людям последние двадцать лет. Но эту – уже, по-моему, слишком. Быстрее сочтут выжившим из ума стариком. А претендентов на созданное вами кресло, поверьте, в окружении предостаточно.
 Рыцарь сделал шаг вперёд. Пол под его ногой не дрогнул, но по комнате пронёсся леденящий ветерок, от которого задрожали листы бумаги на столе.
– Вы откололись от неё физически. Но духовно… так и остались её рабом. Её пленником. Вы сделали её своим идолом. Ваша вера, ваша молитва, ваша борьба – всё это вертится вокруг неё! Вы видите перед собой явление из иного мира, перед которым должны были бы трепетать и пасть ниц в осознании своих грехов… а вы что лепечете? «ФСБ»! «Московский патриархат»! Вы готовы поверить в любую, самую дикую конспирологическую чушь, лишь бы не признать простую истину.
Он наклонился, и его чудовищная тень накрыла патриарха с головой, погрузив того в кромешную тьму. Гулкий шёпот, словно доносящийся из самой преисподней, заполнил пространство:
– Истина в том, что Бог – не в ваших синодах, не в ваших анафемах. Он здесь. Он всегда был здесь. В тишине вашей собственной души, которую вы так старательно заглушали грохотом церковных разборок. Вы отринули брата, чтобы не видеть в его глазах собственное отражение. И теперь, когда перед вами истинное Лицо Вечности… вы цепляетесь за жалкое подобие, за свою игрушечную, выдуманную Москву. Вы отвергли Бога жизни, предпочтя Ему идола своей вражды. Ну что ж… – Рыцарь медленно выпрямился и отступил.
Тень дрогнула, ослабела, позволив тусклому свету лампы вновь упасть на бледное, искаженное страхом лицо патриарха. Но облегчения это не принесло. Холод и тяжесть, исходившие от фигуры в черных доспехах, лишь сгущались, наполняя кабинет невыразимой тоской пустоты.
– Вы заложили основу, – прозвучал гулкий голос, и каждое слово падало, как камень в колодец, расходясь ледяными кругами по поверхности души. – Начать путь нового, хрупкого, еще не рожденного по сути государства – с духовного раскола. Сначала дух, потом плоть. Сначала разделить Тело Христово, а уж потом строить на этом фундаменте из трещин и обломков свои государственные здания. Это… оригинально. Жутко, но оригинально. Гримасу этой жути вы ещё увидите в полной мере. И все, кто приложил руку к этому великому делу – делу раскола – мне глубоко противны.
Рыцарь медленно прошелся по комнате. Его шаги были беззвучны, но от них мелко дрожали стекла в книжных шкафах.
– Но, если поведение людей, их тяга к саморазрушению, их упоение ядом вражды, их готовность принести самое святое на алтарь собственного тщеславия – всё это дико, нелепо, но… интересно. Но ты… – Рыцарь резко обернулся, и две ледяные точки в темноте шлема впились в Филарета. – Ты, митрополит. «Патриарх». Ты, посвященный в тайны духовности, прикасавшийся к Святыням, державший в руках Чашу… Ты, который должен был знать! От тебя… от твоего выбора, от твоей подмены любви – властью, смирения – амбицией, пастырь, который первым бросился рвать овцу на части… мне просто омерзителен.
Воздух в кабинете стал еще гуще, в нем заплясали странные тени, не отбрасываемые никаким светом. Казалось, стены поплыли, и вместо книжных шкафов и икон на мгновение мелькнули иные образы: яростные споры в пыльных скрипториях, горящие на площадях костры, от которых пахло не деревом, а паленной плотью, звон мечей под стенами Иерусалима, фанатичный блеск в глазах инквизитора…
– Ты думаешь, ты первый? – голос Рыцаря стал шепотом, но шепотом, разносящимся по всем уголкам ада. – Ты – просто звено. Маленькое, жалкое звено в бесконечной цепи. Цепь началась давно. Едва угас голос последнего Апостола, как появились первые «языко-христиане». Одни говорили: «Мы истинные, мы – духовные наследники!» Другие кричали: «Нет, мы! А вы – еретики!» И пошло-поехало. Это в традиции Рима – рыцарь развел руками, гремя доспехами. – И эта трещина, эта первая ересь самомнения, предопределила всё. Крестовые походы во имя любви, сжигающей еретиков живьем. Инквизицию, выискивающую врага в каждом вздохе. Ненависть к божьему народу, потому что в каждом еврее удобно было видеть Иехуду. Конфессии. Множество дроблений, расколов. Огромное количество искаженных учений. И каждая мнит себя единственной обладательницей Истины. Мало кто помнит истинное учение Йешуа бен Йосефа,  но зато ненавидеть и делить – это свято!
Он подошел вплотную к креслу и наклонился так, что леденящий холод от его доспехов обжег кожу патриарха.
– И ты, Филарет, – ты стоишь в самом конце этой длинной-длинной цепочки. Не у её начала, не в середине, а в самом хвосте. Мелкий. Жалкий. Расколовший уже и так расколотый осколок. Ты со своим синодом, анафемой, своей «незалежной церковью» – ты даже не трагедия. Ты – фарс. Горький, пошлый фарс на развалинах того, что когда-то называлось Любовью.
Рыцарь выпрямился во весь свой чудовищный рост.
– И знаешь, что самое забавное? Мне даже не хочется тебя наказывать. Ни казнить, ни мучить, ни низвергать в какую-нибудь символическую бездну. Потому что всё, что я мог бы придумать… – он махнул рукой в латной перчатке, и жест этот был полон беспредельного презрения, – всё это выйдет лучше, светлее и куда менее символично, чем то, что тебе уже начертано. Ты уже живёшь в своём наказании. В аду собственного выбора. В аду, где вместо Бога – призрак Москвы, вместо молитвы – политика, а вместо ожидания Царствия Небесного – вечная, мелкая, суетливая борьба за кусок власти в этом расколотом болоте. Оставайся здесь. Со своим идолом. Это – твоя судьба. И она куда страшнее любой кары, которую мог бы придумать я.
– Ты получишь то, чего так жаждал, – шептал рыцарь, паразитируя на его самых сокровенных мыслях. – Вселенский патриархат. Священный синод в Стамбуле. Они дадут тебе Томос. Независимость. Красивый документ с печатью и подписями. Анафема будет формально снята. И ты вздохнешь с гордостью, ощутив себя победителем, строителем новой истории.
Филарет попытался сглотнуть, но горло было сухим и спазмированным.
– Но это, – продолжал голос рыцаря, – будет не победа. Это будет точка отсчета. Точка, от которой твой маленький, местечковый раскол станет глобальным, с более серьезными последствиями. Он приведет к расколу в православии. И грех этого раскола… его тяжесть, его последствия… лягут на твои плечи. Больные, старые, которые уже сейчас не справляются с грузом мелких интриг.
Патриарх пытался отмахнуться от этого голоса, как от назойливой мухи, но тот был внутри.
– Твоя новая церковь… кто придет в нее? Не народ, жаждущий Бога. Не священство, ищущее духовной свободы. Придут два экзарха с уже подмоченной репутацией, которым нужна своя епархия, свой кусок власти. И несколько таких же, как они, карьеристов. Основная масса священников, монахов, простых прихожан… они останутся там, где были всегда. В канонической церкви. Другие поместные церкви… они смотрят на это и видят не возрождение, а болезнь. Они не признают тебя. Ты останешься в своем маленьком пруду, окруженный клочьями собственной гордости.
Филарет чувствовал, как его сердце, обычно сильное и уверенное, начало сжиматься, будто в тисках.
– И ты не станешь ее главой. Ты слишком стар, слишком отравлен собственным ядом. И за тобой слишком гнусный шлейф. Ты разругаешься со своими новыми «братьями» очень скоро. Их аппетиты будут больше, их методы – грубее. И ты уйдешь, вернешься в свой Владимирский собор. В церковь размером в одно здание. Ты будешь сидеть там, как паук в центре маленькой, пыльной паутины, и наблюдать, как твое «великое дело» рассыпается в руках тех, кого ты создал.
Рыцарь сделал паузу, позволяя этому образу укорениться в сознании патриарха.
– И когда смерть, наконец, придет за тобой – не героическая смерть борца, а тихая, старческая кончина – тебе подсунут на подпись завещание. Все имущество, все приходы, которые еще остались с тобой… все это ты передашь новой церкви. Твоя последняя просьба… она будет о твоем теле. «Похороните меня во Владимирском соборе. Без участия священства новой церкви».
Филарет закрыл глаза, пытаясь найти в себе ту силу, которая всегда помогала ему побеждать. Но он находил лишь пустоту.
– Но даже эту последнюю просьбу… даже это минимальное право на свою смерть… они не оставят тебе. Поношение за твой грех не закончится с твоим последним вздохом. Они придут. Священники новой церкви.  Они выкрадут твой гроб из собора. Тихо, ночью, как воры. И похоронят тебя не там, где ты хочешь. Они зароют твое тело в Михайловском соборе. Потому что им надо забрать Владимирский собор. Твой последний оплот. Они заберут его, как берут выигранную в карты монету. Как отжимали множество приходских храмов. Без зазрения совести.
Патриарх Филарет открыл глаза. Они были сухими, красными, без слез. Он смотрел на свой кабинет, на свой стол, на символы своей власти, и все они казались теперь нереальными, как декорации в театре, где уже закончилось главное действие.
– И знаешь, – завершил голос, звучавший теперь как его собственные, самые глубокие и самые позорные мысли, – даже с моей изобретательностью… даже со всем моим опытом в человеческой низости и мелких, ничтожных концах… я бы не придумал такого. Мелкого и ничтожного. А потом ты спустишься туда куда спустился Иехуда, ведя его в оковах. Но в отличии от Иуды, ты останешься там навсегда без покаяния.
И, повернувшись, Рыцарь в черных доспехах начал таять. Не уходить, а именно таять, растворяться в сгущающемся воздухе, как чернильная капля в воде.















Глава 18

 Зло с небес не сходит
(Берейшит Раба, 51:3)

Елена шла по площади Богдана Хмельницкого, полупустой в это время суток, по направлению к кофейне «Буду каву» на пересечении улицы Владимирской и Рыльского переулка.
У входа в кафе повеяло теплом и запахом кофе, зазвонил колокольчик, извещая о приходе гостя.
За столиком сидел уже хорошо знакомый нам визитер. Он приветственно помахал Елене рукой, слегка привставая из-за стола.
– Добрый вечер, Уильям! Очень рада с вами познакомиться!
– Добрый вечер, Елена! Поверьте, я не менее высоко ценю знакомство с вами, – учтиво проговорил он и поклонился.
Елена приветливо улыбнулась.
– Я бы хотел, чтобы вы записали все, что я буду говорить. И надеюсь на квалифицированное использование информации.
Елена молча достала диктофон. Незнакомец кивнул.
– Елена, я доверю вам как политику, как журналисту и как человеку. Как вы знаете, я два дня назад прибыл в Киев. У меня было назначено, скорее запланировано, – он улыбнулся, – несколько встреч. – И он начал рассказывать все по порядку: начиная со встречи с Натальей, мэром, Иваном Павловичем и прочими.
– Уильям, я не совсем понимаю, что вы мне рассказываете…
– А что тут не понятного. Как говорил классик: Они стоят на самой низшей ступени развития, ещё только формирующееся, слабое в умственном отношении, все поступки чисто звериные, а они еще позволяют себе с развязностью совершенно невыносимой подавать какие-то советы космического масштаба и космической же глупости. Мнят себя богами. Кто они такие, чтобы делить Божьи создания на правильных и неправильных, называть людей, которых создал Бог по своему подобию, колорадами, ватниками.
– Подождите. Это чертовщина какая-то!
– Что вас именно смущает? Мой рассказ или ваша реальность?
– Моя реальность, к сожалению, меня давно перестала смущать, – Елена грустно вздохнула.
– А вот это зря. Она имеет вид для здорового человека менее правдоподобный, нежели моя история.
– Трудно с вами не согласиться. Но вы, видимо, меня разыгрываете. Поверьте, у меня сейчас не совсем шутливое настроение. А то, что вы говорите, - какая-то булгаковщина!
– Что, простите?
Елена улыбнулась:
– Булгаковщина – это литературный термин.
– Булгаковщина… Булгаков… А, да-да-да, это тот крайне талантливый писатель, которому я передал информацию о нашем прошлом визите в Москву.
Визитер встал.
Внезапно стены современной кофейни поплыли, затрещал потолок. Елена повернулась на звук и увидела стены старомодного ресторана и темно-красные фигурные ламбрекены на окнах, а сама она теперь сидела в вечернем платье за столиком, накрытым красивой серой скатертью. 
Фагот во фраке невозмутимо поклонился ей, встав из-за стола:
– К вашим услугам, – проговорил он.
К изумлению Фагота, Елена не удивилась.
– На этот раз вашей жертвой стал Киев… – проговорила она.
– Ну уж нет, – Фагот помедлил. – Скорее не моей, а вашей.
Елена поджала губы.
– Жаль, вы памятник Булгакову снесли. Я любил там гулять.
– Если бы только Булгакову. Мы снесли много памятников.
– Ну вы же понимаете, что Булгаков меня беспокоит больше.
Елена кивнула.
– У кого вы еще были? – спросила она.
– Ну, как же, у мэра Киева, то, что я успел вам рассказать, у начальника вашинской полиции, или прокуратуры, Палыча, прошу прощения, не знаю точно названия ваших ведомств. У Александра.
– Какого Александра?
– Ну как какого? Турчинского. Который первым отдал приказ взять в руки оружие. У Сергея и Андрея побывал.
– Я поняла… у всех, кто пропал без вести.
– И раскрыла земля уста свои, и поглотила их, и домочатцев их, и всех людей их, и все имущество. И сошли они со всем принадлежавшим им живыми в преисподнюю, и покрыла их земля, и исчезли они из среды общества, – пропел Фагот.
       – Что с ними?
– Ооооо! Они отвечают по закону гораздо более высшему, нежели ваш. Тому, который является по-настоящему неотвратимым для всех.   
– Вы не Воланд?
– Очевидно, нет. Простите, что не представился! Это моя глубочайшая оплошность. Коровьев к вашим услугам, – он снова поклонился.
– По сравнению с тем, что мы тут натворили, ваша оплошность – сущие пустяки.
– Сложно с вами не согласиться. Но я с некоторых времен с особой тщательностью отношусь к своим оплошностям.
– Вынуждена признать, что невнимательность именно к своим ошибкам последнее время стала причиной многих наших бед.
– Елена, очень приятно разговаривать со столь всесторонне образованным человеком.
– А где Воланд?
– Его с нами нет.
– Почему?
– На этот раз ваша «очевидная реальность», – Коровьев поморщился, – продлится не так долго. Ни Воланда, ни ангелов, ни огня, низвергающегося с небес. На сей раз вы не удостоились столь высокого внимания.
Не поняли? – Коровьев взглянул на Елену поверх пенсне. – Всё банально. Масло уже пролито. Собирать его поздно. Теперь только история будет раставлять все по своим местам. В отличие от Содома и Гоморры, да и даже Москвы тридцатых годов, ваша злоба и глупость не созидательны – они уничтожат себя сами. Впрочем, что это окажется менее беспощадно, чем небесный огонь, – обещать не могу. Но рассказ, – он помедлил, – что вы прочли в дедовой шкатулке, – спрячьте.
Елена вздрогнула и резко подняла голову, уставившись на Коровьева.
– Спрячьте, спрячьте. Не мечите бисер перед свиньями.
– Но почему?
Коровьев вздохнул

– Иехуда – предатель, променявший ничтожную сумму в тридцать сребреников на вечную жизнь, власть мира сего, способность, влиять на судьбы людей – это Иехуда, которого заслуживает это общество. Я бы у них совсем забрал священные книги. Они им абсолютно не нужны.
– Меня не оставляет один вопрос… О чем шла речь в части текста, частично размытой водой?
– Бросьте, – махнул рукой Коровьев. – Вам это не надо! Забудьте! Есть тайны, которым тайнами суждено остаться.
Елена опустила глаза, соглашаясь. 
– Что дальше?
– Да ничего. Живите, вам ничего уже не угрожает. То, что надо было сделать, мы сделали.
– Что вы хотите, чтобы я сделала с информацией, которую получила от вас?
– Я вам всецело доверяю, – Фагот положил руку на руку Елены. – Придержите ее до определённого момента. Когда в вашей обезумевшей «очевидности» можно будет безопасно говорить, я дам вам знать.
– Что будет с Украиной? – тихо спросила Елена – Они рано или поздно доиграются до конфликта с Россией…
– Вам не с Россией конфликт разрешать надо, Елена. Вам с Богом разбираться, – Коровьев вскинул палец к потолку. – У Него к вам счет давний и серьезный! Скоро начнется длительная братоубийственная война, люди в форме, на улицах средь бела дня будут хватать людей, бить, как скот, и гнать на фронт. А тех, кто попытается бежать из Украины, будут отстреливать, как дичь. Закроют Лавру. Церкви будут забирать. Священников сажать по тюрьмам. Детей за русский язык будут калечить в школах. И это лишь предвестие бури. Так будет продолжаться, пока сами себя не сожрете, пока не захлебнетесь в собственной злобе.
– Боже… – пролепетала Елена, и по спине пробежал холодок.
– Тссс – не упоминайте…зачем? – укоризненно заметил Фагот
– Я понимаю, что не первый человек, который задает этот вопрос. Но Если всё сущее – от Его воли… если даже пылинка в солнечном луче падает туда, куда Он допускает… то где проходит та черта, за которой наше право на катастрофу перевешивает Его силу остановить её?   
Фагот вздохнул, облокотившись на спинку кресла.
– В 69 году, у стен Иерусалима. Римским войском, осаждавшим святой город, руководил полководец Веспасиан. Защитники Иерусалима никого не выпускали из него: пытавшихся покинуть город настигали смертоносные стрелы. Но рабби Иоханан бен Заккай, предупрежденный свыше о предстоящей гибели города, понимал, что надо во что бы то ни стало спасти основы веры и благочестия. Для этого ему необходимо было встретиться с Веспасианом. И он решился на отважный шаг: притворился мертвым, и ученики вынесли его из ворот на погребальных носилках, а затем доставили в римский лагерь, где он, представ перед полководцем, обратился к нему со словами: «О царь!..»
Почему уважаемый раввин назвал полководца царем? Обладая пророческим даром, он предвидел, что Веспасиана вскоре изберут императором. И когда это пророчество исполнилось, новый император разрешил рабби Иоханану открыть в городе Ямнии школу, где мудрецы возобновили преподавание Торы...
Однако в первый момент, услышав, что его назвали царем, Веспасиан прервал раввин Иоханана и возразил: «Во-первых, я не царь. А во-вторых, если я все же царь, то почему же ты до сих пор не приходил ко мне?»
И вот, спустя много столетий, в середине XVIII века, другой праведный рабби, Аарон из Карлина, произнеся первые слова традиционной молитвы «О Царь!..», внезапно разрыдался и не мог продолжать. Своим ученикам он позже объяснил, что, воззвав ко Всевышнему, он вдруг услышал в ответ слова, произнесенные некогда Веспасианом: «Во-первых, Я еще не Царь. А если Я все же Царь, то почему же ты до сих пор не приходил ко Мне?»
Не помогает ли эта история ответить на Ваш вопрос, почему Мир и Его Царство на Земле до сих пор еще не наступило? И не относится ли она к нам?..

Фагот выдержал паузу.

– Цель человеческой истории не в том, чтобы чужая длань вывела их из тьмы, а в том, чтобы они, пройдя через горнило испытаний, сами стали дороже чистого золота, и мужи – дороже золота офирского.
А золото, как известно…

Он слегка склонил голову.

 – …очищается болью.

Елена отдёрнула руку, словно от прикосновения змеи, сделала глоток остывшего кофе и перевела взгляд – сначала на Фагота, затем в сумрачное окно.