Клещ

Субботний день на севере Москвы внезапно сбросил все привычные городские запахи. Типичный город и его признаки — шум Ленинградского шоссе, смрад выхлопных газов, подтаявший асфальт под ногами и хаотичная беготня — вдруг остались далеко-далеко за границей старинного Покровского-Стрешневского лесопарка. Здесь, в объятиях глубоких, тянущихся теней старых сосен и лип-великанов, царил совсем другой мир.
Здесь стоял непривычный для городского жителя запах: аромат растаявшего снега, пробивающейся из-под него земли, подгнивших за зиму и осень прелых листьев, свежего, ещё прохладного воздуха и новые, едва родившиеся запахи почек, набухающих на деревьях. Апрель опаздывал, и казалось, что он никак не может отстоять у марта своё место. Было всё ещё сыро, но в тот день солнце прорвалось сквозь облака даже над столицей, ослепляло и щедро обдавало теплом, а в лесопарке его лучи мелькали между верхушками деревьев, словно ловкие и резвые клинки сабель. Остатки снега, покорёженные мартом, испачканные, умирающие, всё ещё лежали в небольших оврагах вдоль реки. Серые, невзрачные, дырявые, они были удивительно похожи на подгулявший маасдам с добавками зелени — прошлогодней хвоей и прочим лесным мусором. На возвышениях же снег уже сошёл, оставив после себя сухую траву. Она переливалась под напористым солнцем ярким сенным золотом, сквозь которое постепенно пробивалась молодая изумрудная травка.
Кирилл и его девушка Рита — Маргарита — вошли в лес, когда солнце поднялось в свой пока ещё слабый весенний зенит. Влюблённая парочка приковывала к себе редкие, невольные взгляды и улыбки прохожих, полные ностальгических воспоминаний о своей давно прошедшей молодости и первых отношениях. Обоим было по двадцать три года, и их жизнь и чувства находились в самом сочном, расцветающем разгаре.
Знакомство случилось, когда оба учились на третьем курсе института, и любовь вскружила им головы мгновенно. Отношения развивались стремительно: и парень, и девушка были буквально поглощены друг другом. Они целиком и полностью отстранились от внешнего мира, воспринимая его как опостылевшую скучную декорацию. Эти двое не просто любили — они стали единым целым, существовали в общем энергетическом поле, где их сердца бились в унисон. Они понимали с полуслова каждый жест, брошенный взгляд, подрагивание уголков губ, лёгкое, быть может, даже случайное касание. Порой слова им не требовались: всё было понятно на невербальном уровне.
Парочка снимала малогабаритную «однушку» недалеко от станции метро «Аэропорт» и активно планировала лето, мечтая о скорой поездке к морю.
— Кирюш! — её мягкий голос нежным шёлком коснулся слуха парня. — Ты только посмотри! Это словно лес дремучий, вырвавшийся из бетона прямо посреди Москвы!
Рита улыбнулась и, запрокинув голову и широко распахнув руки, посмотрела на небо. Длинные каштановые волосы переливались жидким шоколадом, поблескивая в лучах солнца ярким, жгучим оттенком апельсина. Карие глаза, живые и игривые, как у котёнка, неустанно впитывали величие природы.
Девушка, будто ей снова было восемь лет, вприпрыжку сбежала с асфальтированной аллеи, по которой прогуливались прочие парочки, мамы с колясками и собаководы, и понеслась прямиком в густеющую глушь лесного массива. Здесь огромные сосны тесно сплетались кронами с другими деревьями, всё ещё крепко обнимая трухлявые, полузавалившиеся берёзы.
Девушка пробиралась сквозь чащу, задевая бежевой ветровкой шершавую кору и сучья, то и дело цеплявшиеся за распахнутые полы. Юбка свободного кроя длиной до колен нацепляла мелкие ветки и сухие листья, а широкий свитер с глубоким вырезом сбился под курткой, оголив плечо и ключицу.
— Марго! Давай осторожнее! Слякоть ещё кругом, поскользнуться можно! — Кирилл, недолго думая, рванул за девушкой, осторожно перепрыгивая через, казалось бы, застывшие лужицы, в которых отражалось озарённое солнцем весеннее небо и редкие, неспешно проплывающие пухлые облачка.
— Давай быстрее! Наперегонки! Кто последним добежит вон до того оврага, тот покупает вечерние пончики и кокосовый раф у метро! — девушка залилась звонким смехом и помчалась дальше между величественными стволами елей.
Она, словно лань, изящно вскочила на поваленный, вывернутый с корнем ствол старой ели. Дерево под её сапожками чуть прогнулось и начало легонько пружинить. В воздух тут же взвился запах прели, сырых грибов, коры и влажного мха. Сам ствол, несмотря на трухлявость, был густо покрыт лишайниками и трутовиками.
Девушка вытянулась во весь рост, балансируя руками, будто стояла на тонком канате, растянутом над пропастью. И тут она громко ойкнула, поскользнулась и, уже заливаясь смехом, грохнулась прямо на рыхлую кору поваленного рядом дерева.
Бревно пролежало в низине не первый год: оно добротно обросло мхом, засохшими папоротниками и прелыми прошлогодними листьями. Кора отслаивалась пластами, а древесина под ней постепенно превращалась в коричневую губку, внутри которой кипела незаметная глазу микроскопическая жизнь.
Буквально через секунду рядом с хохочущей девушкой приземлился и Кирилл. Он пытался подхватить Риту на лету, но сам поскользнулся на мху и упал рядом, обняв любимую. Парень навалился сверху, целуя её смеющиеся губы, подставляемые солнцу щёки и нежную открытую шею. Рита изгибалась и вертелась — не сексуально и не изящно, а по-девчоночьи игриво, откидывая голову назад и смеясь ещё громче. Валяющаяся на земле хохочущая парочка спугнула стайку соек, заставив тех с шумным хлопаньем крыльев сорваться с ветвей соседнего кустарника.
— Сфоткай меня! Ну пожалуйста, Кирюш, вот здесь сфоткай! Держи телефон!
— Прямо так сфоткать? Во мху и трухляти? — улыбнулся парень, забирая телефон.
— Да-да! Во мху! Я — лесная нимфа! — Марго рассмеялась, но тут же приняла позу для фото.
Она уселась на полусгнившее бревно, молниеносно скинула ветровку и чуть спустила свитер с левого плеча, подставляя белую бархатную кожу дрожащим лучам слегка тёплого солнца.
Кирилл с улыбкой вздохнул и включил камеру. На экране девушка буквально сияла жизнью — молодая, игривая и настолько естественная, что, казалось, никакая техника не способна это передать. Её щёки полыхали свежим румянцем, в глазах карие салюты, а губы сложились в лёгкую, ненавязчивую улыбку. За спиной девушки раскрывал свои могучие ветви-лапы просыпающийся от зимнего сна лес. Он казался преисполненным какой-то природной тайны.
Марго откинулась назад, прижавшись лопатками к дереву. В петли свитера мгновенно запрятались частички коры, трухи, пыльцы чёрных спор чаги и кусочки высохшего лишайника. Но всё это были мелочи, на которые Рита не обращала ни малейшего внимания.
Кирилл сделал несколько десятков снимков своей любимой: вот она сидит на бревне, словно настоящая лесная фея; вот — смеётся; а тут корчит смешные рожицы, как совсем маленький озорной ребёнок. Было и несколько селфи, где они целуются, где их пальцы, переплетаясь, крепко держат друг друга, словно обещая, что никогда не разомкнутся. Они не замечали ничего вокруг — существуют только они двоё.
Ни полностью поглощённый любовью к своей девушке Кирилл, ни Рита, бесконечно дарящая возлюбленному улыбки, не заметили, как в самой нижней, в самой тёмной части поваленного бревна распростерла свои владения сырая гниющая щель, внутри которой скопилась питательная органическая солянка. На свежий запах, на тепло человеческого тела, на слышную лишь ему пульсацию крови в сотнях сосудов, на лёгкий аромат пота и флёр ванильных духов... Медленно, но уверенно, абсолютно бесшумно вверх потянулись тёмно-коричневые, почти чёрные членистые лапки.
Паукообразное пребывало в анабиозе с прошлой осени. Оно изголодалось и теперь нуждалось в крови — тёплой и свежей. И как удачно всё совпало: кровь оказалась ещё и молодой! Едва почувствовав, как к бревну приблизилось бурлящее тепло человеческого тела, очнувшийся от спячки клещ размял застывшие лапки и довольно шустро перебрался с влажной коры на петельку свитера. Оттуда он неспешно уполз под ткань, едва ощутимо касаясь лапками распаренной под одеждой кожи.
Влюблённая пара гуляла по парку до самого вечера. Солнце уже неспешно скатывалось за горизонт, спрятанный за частоколом высоток, раскрашивая ландшафт лесопарка в пугающие фиолетово-пепельные и лиловые тона. Воздух впитывал вечернюю прохладу, а в овраги запустил свои извивающиеся щупальца густеющий белёсый туман. Снизу поднимался запах болот и сырости.
Домой молодые люди вернулись уставшие, промокавшие до нитки — особенно досталось ногам, измазанным грязью, — с листьями на одежде и в волосах, но чертовски довольные и переполненные счастьем.
Вкусно, но по-студенчески просто поужинав — сварили чай с лимоном и имбирём, заодно профилактируя промокшие ноги и возможную простуду, — они уселись за ноутбуком и принялись пересматривать сделанные в лесопарке фотографии.
Уже перед сном Рита отправилась в ванную и там обнаружила нечто выпуклое под лопаткой — на ощупь похожее на родинку. Единственное, что смущало: родинка чесалась. Рита осторожно вывернула руку, пытаясь дотянуться до зудящего места, и кончиком ногтя попыталась почесать — но достать так и не получилось.
— Кирилл! — Рита распахнула дверь ванной и крикнула в темноту квартиры. — Посмотри, пожалуйста, что там у меня на лопатке вздулось! Чешется очень! Прыщик, что ли...
Кирилл появился в ванной практически сразу же. Он нежно погладил обнажённое плечо девушки, взглянул в её слегка встревоженные карие глаза и развернул её к себе спиной.
— Вот тут! — Рита пыталась указательным пальцем показать место, где зудело.
Там, под лопаткой, виднелась маленькая точечка розоватого цвета — по размеру не больше кунжутного зёрнышка или укола швейной иголки. Вокруг точки не наблюдалось ни припухлости, ни синяка. И уж точно это никак не было похоже на прыщик.
— Нет тут ничего, свет мой, небольшое покраснение, — Кирилл пожал плечами и поцеловал её плечо, направив душ на спину девушки. — Наверное, напоролась на сучок или веточку, когда фотографировалась. Пройдёт. Утром и следа не будет.
Он взял мягкую губку-мочалку, пару раз сжал её, взбив пену, и осторожно прикоснулся к спине девушки, бережно намыливая тело. Рита, услышав вердикт, расслабилась и улыбнулась, позволяя парню смыть с неё усталость долгого дня.
Человеческий глаз не мог сразу заметить, что в центре розоватого пятнышка виднелась едва различимая тёмная точка — брюшко клеща, чьи ротовые органы вонзились в верхний слой эпидермиса и стенку капилляра. Паразит намертво закрепился, запустив под кожу анестезирующий и препятствующий свёртыванию крови слюнный секрет. Его хоботок, словно челюсти питбуля, вцепился в живую ткань, и из кровеносного русла Риты капля за каплей потекли в чрево кровопийцы первые порции питательного вещества. Что может быть лучше весенней пирушки на теле юной особы?
Прошло несколько дней с момента прогулки в лесопарке. Жизнь парочки шла своим чередом — насыщенно и легко. В пятницу вечером влюблённые ходили в кино на вечерний сеанс мелодрамы, ели попкорн и целовались: фильм толком не посмотрели, зато отлично провели время, находясь практически вдвоём на последнем ряду. На обратном пути прогулялись по Новой Басманной — крепко держась за руки, дурачась, не переставая улыбаться и делясь планами: Рита — на целую жизнь вперёд, Кирилл — на ближайшие выходные и поездку к друзьям на дачу.
Утро субботы наполнилось вкуснейшим ароматом кофе с корицей, тишиной ещё спящего города и нежными лучами солнца, осторожно залезающими на кухню сквозь полуприкрытые жалюзи. Кирилл, мурлыча любимую песню под нос, помешивал на сковородке омлет с зеленью, сыром и помидорами черри, когда из ванной раздался оглушительный вопль. Он заставил парня выронить лопатку, вздрогнуть и ощутить, как по телу пробежала волна ледяного ужаса.
Этот визг, смешанный с неистовым криком, нельзя было назвать обычной вспышкой испуга. Этот громогласный визг был диким, захлёбывающимся исполинским страхом, и сущностью самого животного ужаса. Так орать может лишь существо, попавшее в браконьерский капкан в глухом лесу — чующее надвигающуюся смерть и одновременно сжатое массивными цепями неописуемой боли.
Вслед за воплем, лишь отдалённо напоминающим человеческий, послышался звук разбивающегося стекла, грохот сотен осколков, летящих на кафельный пол и усыпающих раковину, и глухие удары флаконов и баночек с косметикой, падающих с полки.
Едва паралич, внезапно сковавший Кирилла, отпустил его, парень в один миг оказался у ванной.
— Рита! Что?! Что случилось?!
Он рывком распахнул дверь. В маленькой комнате атмосфера разорвалась под гнётом тяжелейшего, практически ощутимого вихря страха, освещённого ярким белым светом.
Рита стояла в углу, практически вбив себя в холодный кафель стены: голая, всё ещё мокрая после душа. На полу поблёскивали лужицы воды, в которых опасно мерцали осколки трёхстворчатого зеркала и беспомощно лежали тюбики и флаконы.
Лицо девушки было белым, словно выбеленным мелом, губы и кончики пальцев посинели. Всё тело сотрясала крупная дрожь. Зрачки карих глаз расширились настолько, что, казалось, вот-вот выйдут за границу радужки. Эти глаза — поражённые сильнейшим испугом, остановившиеся — смотрели в одну точку, пока дрожащие руки инстинктивно прикрывали левое плечо.
С детства у Марго была энтомофобия в тяжёлой форме — необъяснимый, не поддающийся ни логике, ни анализу страх перед любыми насекомыми и всем, кто на них похож. Когда ей было пять лет, лесная оса ужалила Риту прямо в ногу, спровоцировав сильнейшую аллергическую реакцию. Девочку тогда едва успели откачать, буквально вырвав из анафилактического шока. После того случая любое насекомое вызывало у неё не просто паническую атаку — а состояние, близкое к клинической смерти. Рита падала в обморок, едва заметив майского жука, карабкающегося по стволу дерева, и теряла сознание, если, не дай бог, его колючие лапки оказывались на ней — перебирая петли трикотажа, ползя вверх. От случайно залетевшей мухи, безобидного паука-сенокосца в углу дачной веранды, таракана или клопа — от любой твари с более чем четырьмя лапками, маленькой, жужжащей, мерзкой — тут же начиналась гипервентиляция лёгких, могла начаться рвота, а уж о холодном поте и говорить не приходилось.
— Там... Там... Кирилл... Там что-то сидит! — прохрипела она, заставляя себя перевести взгляд на парня. В её глазах стояли слёзы, рот открывался — но не вылетало ни единого звука. — На спине... Лопатка! Живое, мерзкое... Сидит! На мне!!!
— Тихо-тихо, подожди! Дай посмотрю! — Кирилл шагнул к ней и попытался приобнять за дрожащие мокрые плечи, но девушка замахала руками, вырываясь, то и дело пытаясь дотянуться до лопатки. — Да подожди ты! Не трогай! Дай мне посмотреть!
— Нет-нет-нет! — кричала девушка. — Вдруг ты его раздавишь! Или прижмёшь — и оно укусит меня!!!
Кирилл не стал ничего отвечать. Он настойчиво и твёрдо взял извивающуюся девушку за плечи и развернул к себе спиной. Тихо шикнув на неё, парень пригляделся.
Чуть ниже изящной лопатки, на белоснежной бархатной коже, красовалось уже слегка вздувшееся красное пятно, похожее на небольшой холмик, — в центре которого отчётливо виднелась глянцевая, грязно-чёрного цвета часть тела паразита. Оно напоминало разбухшее арбузное семечко или маленькую фасолину — необычайно крупную. Чуть надутое тельце свисало под собственной тяжестью. Внутри него переваривалась высосанная человеческая кровь.
У самого основания мерзкого лысого мешка-брюшка, там где должен был быть ротовой аппарат, намертво вгрызшийся в плоть, виднелись чёрные членистые лапки. Лапки... Едва заметно двигались — ритмично и непрерывно, словно надавливая по краям кожи, выжимая из живого тела все новые порции свежей крови. Паразит испытывал несказанное удовольствие, наслаждаясь тёплой пищей.
— Клещ... — едва слышным шёпотом произнёс Кирилл.
У него самого волосы на затылке встали дыбом, а вдоль позвоночника прошлись омерзительными щипками роты мурашек.
— Это клещ, Рит. Похоже, он пришёл с тобой из парка.
— Сними его!!! Сейчас же!!! — девушка впала в неподдельную истерику, а голос её взлетел выше всякого предела, почти за порог слышимости, разрывая барабанные перепонки. — Вытащи его, Кирилл!!! Не стой!
— Не трогай! — Кирилл перехватил её руки и резко опустил вниз. — Нельзя тянуть. Можем только хуже сделать: оторвём брюшко, голова останется в коже, загноится. В лучшем случае — нагноение, в худшем — абсцесс и заражение крови. Быстро одевайся, едем в травмпункт. Я вызываю такси!
Он ворвался в комнату — на ходу одевался одной рукой, второй вызывал такси. Рита всё так же стояла посреди ванной, не в силах пошевелиться, и неотрывно пыталась разглядеть лопатку в уцелевшем осколке зеркала. Ей начало казаться, что она не просто видит это отвратительное существо, вонзившееся в её плоть, — она буквально чувствует, как под кожей шевелится его ротовой аппарат, чавкающий кровью. Будто оно проникает всё глубже и глубже — и вот-вот скроется совсем.
Молодые люди примчались в городской травмпункт буквально через пятнадцать минут. В длинном государственном коридоре, полном снующих людей в белых халатах и пациентов, рассевшихся по стульям вдоль стен, пахло хлоркой, бинтами и медицинскими перчатками. На стенах красовалась свежая краска, под потолком ровно гудели лампы дневного света, заливая всё вокруг безжалостным белым светом, пытаясь раздать людям надежду на легкость и скорую помощь.
Дежурный хирург — мужчина лет пятидесяти пяти, высокий и широкоплечий, фамилия Воронцов — с жёлтыми от многолетнего курения пальцами, желтизну которых не скрывали даже перчатки, усталыми и безразличными глазами сквозь толстые стёкла очков разглядывал спину Риты. Врач никуда не торопился.
— Ну что вы так кричите, Маргарита Ивановна? — проворчал он с подчёркнуто равнодушной интонацией, прощупывая кожу вокруг укуса. — Только начался сезон, и таких, как вы, будут сотни в очереди сидеть. Главное — энцефалит не подхватить. Но мы проверим этого дружка. Сейчас выкрутим его зажимом, смажем йодом, а его самого — в баночку и в лабораторию: на энцефалит и боррелиоз. Садитесь на кушетку, вперёд наклонитесь, спиной ко мне. Колени вместе — и не дёргаемся!
Рита с глубоким отчаянным выдохом опустилась на холодную кушетку. Закрыла глаза. Попыталась отвлечь мозг от происходящего. Кирилл встал рядом, сжимая её руку и нежно поглаживая большим пальцем потную от страха ладонь.
Хирург пододвинул к себе металлический столик на колёсиках. На его поверхности лежали стерилизованные инструменты, поблёскивающие металлическим блеском в ярком свете хирургической лампы.
Воронцов навёл мощный белый свет на лопатку. Надувшееся брюшко клеща — серовато-чёрное, уже с примесью красного — в столь резком освещении казалось ещё более отвратительным. Тельце лоснилось от переполнявшей его крови. Но хирургу было всё равно: сколько он таких повытаскивал — не счесть, никаких эмоций их мерзкие тельца у него давно не вызывали.
Воронцов взял со столика длинный изогнутый пинцет и замер. В кабинете повисла удручающая тишина — в ней слышались лишь частое поверхностное дыхание Риты да лёгкий гул лампы.
— Замерли и не шевелимся! — отдал приказ хирург.
Рита почувствовала, как кожу на лопатке протирают обильно смоченным спиртом ватным шариком. От резкого прикосновения холода кожа девушки мгновенно покрылась пупырышками. Воронцов медленно, с присущей ему точностью и педантичностью поднёс кончик пинцета к самому основанию брюшка паразита, готовясь осторожно обхватить хитиновый воротничок клеща у самого места укуса и плавно вывернуть его против часовой стрелки.
Стальные усики пинцета коснулись хитинового покрова паразита. И в этот момент произошло нечто такое, что навсегда опрокинуло представления о биологии у троих взрослых людей сразу.
Нет, клещ не стал защищаться, метаться или пытаться сбежать. Едва ощутив прикосновение металла к хитину, он издал едва слышный сухой щелчок — очень похожий на звук хорошо прожаренного семечка. А затем его лапки задвигались. Но не так, как привыкли видеть люди: не неторопливо и неуклюже, как у клеща, ползущего по своим делам, — а с аномальной, нечеловеческой скоростью.
Восемь маленьких ножек с крючковатыми коготками бешено завращались, превратившись в микроскопический буровой снаряд.
— Что за... — только и успел произнести Воронцов, вытаращив глаза, которые сквозь стёкла очков казались ещё больше.
Послышался негромкий влажный хруст — звук микроскопических разрывов кожного покрова и эпидермиса, — и клещ с безумным проворством начал ввинчиваться глубоко под кожу девушки.
— А-а-а-а-и-и-и! — Маргарита сорвалась в неистовый крик.
Она дугой выгнулась на кушетке, будто вот-вот вскочит на мостик из положения лёжа, и впилась ногтями в руку Кирилла, срывая с неё кожу.
Воронцов инстинктивно сжал бранши пинцета — но стальные кончики лязгнули друг о друга в звонком щелчке, захватив лишь воздух. Ещё секунду назад свисавшее над кожей раздутое брюшко клеща буквально на глазах изумлённого врача и не менее изумлённого Кирилла исчезло в плоти девушки. Провалилось под эпидермис полностью! Протиснулось в расширившееся входное отверстие, как упитанная маслина просачивается в узкое горлышко бутылки с маслом. Последними в ранку втянулись дёргающиеся когтистые лапки. Кожа закрылась мгновенно, тихо чмокнув, когда края ранки сомкнулись. На её месте тут же вздулся багровый плотный узел — похожий на капсулу абсцесса, размером с пятирублёвую монету. Под натянувшейся покрасневшей кожей проглядывал синюшный выпуклый бугорок. Точь-в-точь наливающийся гнойный прыщ.
Изогнутый пинцет с металлическим лязгом грохнулся на кафельный пол, выскользнув из вздрогнувших рук хирурга — рук, которые до сих пор не знали никаких судорог, хотя видали дела и похуже впившегося клеща. Воронцов отпрянул от кушетки. Лицо его сравнялось по цвету с халатом.
— Он... Ушёл... Внутрь... — врач прошептал, словно заикаясь, себе под нос, с диким ужасом уставившись на собственные руки. — Но... как? Он не мог! Клещи так не делают! Иксодовые так не делают! Они просто не умеют. Не могут погрузиться под кожный покров человека. Это невозможно!
— Что значит «не делают»?! — рявкнул Кирилл, который потерял над собой контроль и схватил врача за отвороты халата. — Он только что на ваших глазах, прямо под пинцетом, залез под кожу моей девушки!!! Вытаскивайте! Режьте, вскрывайте!!! Делайте что-нибудь, но достаньте его!!!
Маргарита упала ничком на кушетку. Она задыхалась. Тело сотрясали судороги, воздуха не хватало. Её трясло, будто она вся была опутана проводами, подключёнными к разным источникам напряжения. Внутри она явственно ощущала, как где-то в глубине спины, под рёбрами, в мышцах пробираются сквозь плоть настырные твёрдые лапки, тащащие за собой раздутое брюшко.
Спустя полчаса Рите закончили делать срочное УЗИ в приёмном отделении ближайшей больницы. На мониторе картина была отчётливой: в толще подкожно-жирового слоя клетчатки, миллиметров двенадцать от поверхности кожи, прямо над фасцией трапециевидной мышцы спины, находилось гипоэхогенное образование с плотными контурами. И чёрт возьми — оно не было статичным! На глазах у потрясённого врача-диагноста контуры образования изменяли форму, постепенно уходя в глубину ткани.
Растерянные врачи быстро собрались в кабинете, закрыли дверь и долго совещались: чесали затылки, рассматривали снимки и данные УЗИ-диагностики, — а затем вынесли вердикт ожидающим в коридоре Рите и Кириллу, тщательно пытаясь замаскировать брешь в собственных медицинских знаниях.
— Ну что ж, друзья, случай у нас с вами совсем нетипичный. Возможно, мы столкнулись с каким-то мутировавшим штаммом или новой формой инвазивного эндопаразитизма. Но уверяем вас: беспокоиться не о чём. Человеческое тело — агрессивнейшая среда для любых членистоногих. Воздуха у нас под кожей нет. Любой паразит там задохнётся за несколько часов. Дальше, грубо говоря, инородное тело инкапсулируется, начнёт формироваться абсцесс — и на этом этапе мы его удалим. Сейчас оперативное вмешательство может только навредить: паразит живой и вполне способен уйти глубже прямо из-под скальпеля. Давайте дождёмся, когда он замрет, и иммунная система сделает своё дело. Мы назначим курс сильных антибиотиков и антигистаминные препараты, а через недельки две — приходите, сделаем маленький надрез и вычистим рану.
Домой парочка вернулась только под утро, когда над спящей Москвой вставало бледное солнце. Рита сидела в кровати, поджав колени к подбородку. Лечь на спину она не могла — было и страшно, и больно, или только казалось, что больно. Девушка смотрела в одну точку на стене немигающими глазами — сухими, измождёнными. Клещ внутри её спины, почувствовав, что теперь ему ничто не угрожает, замер.
Июнь сменил май быстро и резко, обрушив на город жару и пыль, — но для Кирилла и его девушки начало лета превратилось в удушливый нескончаемый кошмар, от которого никак не получалось пробудиться, хотя оба уже очень этого хотели.
Все утешительные россказни врачей и заверения о том, что клещ умрёт, а организм попробует его отторгнуть, разбились вдребезги уже спустя три недели.
Сильнейшие антибиотики, которые Марго глотала горстями, уничтожая слизистую желудка и разрушая клетки печени, не нанесли паразиту никакого вреда. Абсолютно никакого. Клещ не просто не задохнулся от нехватки воздуха в подкожно-жировом слое — он прекрасно адаптировался к новой среде обитания.
Поначалу багровая припухлость в виде бугорка на лопатке словно бы спала и сравнялась с кожей. Но вот зуд никуда не делся — напротив, нарастал с каждым днём сильнее. Это уже не было лёгким желанием почесать место, как после укуса комара. Не помогало и намазать его антигистаминной мазью. Теперь это был глубокий сверлящий зуд — будто чесались сами кости, будто рождался он внутри костного мозга. Девушка расчёсывала кожу под лопаткой до крови: сначала ногтями, потом жёсткой мочалкой из лески, затем в ход пошли кухонные щётки, — но зуд уходил всё глубже и глубже. Хотелось уже прорваться сквозь толщу тканей и добраться почесать саму лопатку.
К концу июня Марго потеряла десять килограммов. Из цветущей, весёлой, вечно хохочущей девчонки она превратилась в осунувшуюся, непримечательную тень самой себя. Сон почти покинул её. Стоило оказаться в темноте — в тишине ночного города, в тишине квартиры, — как она начинала ощущать, как внутри, на спине, чёртов клещ принимается шевелиться.
Июльской ночью, душной и изнурительной, Кирилл проснулся от того, что кровать словно мелко дрожала. Огромная двуспальная кровать... дрожала.
Марго сидела рядом на коленях, свернувшись в клубок и обхватив себя руками за плечи. Пижама была насквозь пропитана потом.
— Кирилл... — прошептала она каким-то сухим звуком, прорвавшимся сквозь потрескавшиеся губы. — Положи руку сюда. Пожалуйста. Положи.
Парень присел на кровать, стиснув челюсти от подступающего страха так, что казалось зубы вот-вот сломаются. Он протянул руку к девушке, с ужасом глядя на то, как она дрожит, и прижал ладонь к иссохшей спине — между лопаток, вдоль позвоночника.
Сначала он не почувствовал ничего, кроме аномально горячей кожи и гулкого эха ударов сердца. Аритмичного. Слишком частого. Он плотнее прижал ладонь — и уловил самое жуткое ощущение в своей жизни.
Под кожей девушки, в районе лопатки, что-то копошилось — глухо, неспешно, издевательски. Как будто под кожей сбивались в единую массу небольшие личинки, шевелящие хвостиками — хаотично и крайне неприятно.
Кожа под лопаткой натянулась, как медицинская перчатка на глобус. Кирилл убрал руку и, приглядевшись, увидел собственными глазами то самое копошение. Извивающиеся существа тёрлись друг о друга, пытались расползтись в разные стороны, протискивались сквозь слои эпидермиса, прорывая тельцами мышечные волокна, прогрызая себе микроскопические ходы.
Кирилл инстинктивно вскочил с кровати и принялся вытирать руку об штанину — будто пытался смахнуть невидимую слизь. Сердце у него самого заколотилось как сумасшедшее, дыхание сбилось.
— Мне не кажется, да? Оно шевелится? — всхлипнула девушка, и из уголка глаза скатилась слеза с таким отчаянием, что у Кирилла сжало горло. — Что оно там делает? Кирилл! Что оно там делает и почему не сдохло до сих пор...
— Поехали в больницу! — Кирилл сжал кулаки так, что пальцы побелели. — Пусть вскрывают, вычищают, вырезают — я не знаю, пусть делают что хотят, но достают это!
— А я уже вчера ездила, пока ты был на работе... — безразлично ответила Рита, не двигаясь с места.
— И?! Почему не сказала?! Почему они ничего не сделали?! — Кирилл сорвался на крик — сам того не желая, не в силах удержать подступавшую ярость.
— Потому что они говорят, что у меня психогенный паразитоз!!! — огрызнулась Рита, расценив повышенный голос как личное оскорбление. — У меня все показатели СОЭ зашкаливают, спина расчёсана до ран, раны начинают гноиться... А они говорят, что это  психогенный паразитоз!..
Снова слёзы.
— Что такое психогенный паразитоз? — Кирилл на мгновение замер.
— Они считают, что я сумасшедшая! Что никакого клеща у меня нет! Что я его придумала и мне только кажется, что он там! Что он там движется!!! — девушка перешла на визг, окончательно разрыдавшись. — Ты ведь тоже так думаешь? Думаешь, что я чокнутая?! ДА?!
Кирилл, поражённый услышанным, молча покачал головой и бросился к девушке — крепко обнял её, шепча, что любит и верит только ей.
Осень вошла в Москву отвратительной поступью — с хмурым, промозглым лицом, принесла с собой огромную вуаль холода и сумерек. Октябрьская непогода, редко позволявшая солнцу появиться на небе, сменилась ноябрьским унынием; морось и сумрак уступили место лёгким снегопадам и тьме.
Атмосфера в квартире к тому времени уже вполне напоминала атмосферу морга при инфекционном отделении. Склеп, в котором на последнем издыхании теплилась полуживая жизнь.
Кожа на спине девушки была лилово-алого цвета. Уже невооружённым глазом были видны отвратительные сети ходов и коридоров, по которым двигались паразиты. Движение тоже было заметно: когда существо проходило по своему ходу, кожа чуть приподнималась и мерзко шевелилась, натягиваясь ещё сильнее, бледнея, поры растягивались так, что казалось, просто исчезали.
Было видно, что движутся не только взрослые особи, но и подрастающие личинки, и нимфы. Ходы брали начало от лопатки и расходились во все стороны: спускались к пояснице и ягодицам, огибали рёбра и направлялись к груди; самые широкие трассы шли вверх к шее, к основанию черепа и ключицам, туда, где под кожей пульсировали крупные вены.
Стоило Рите обнажить спину, как сотни паразитов на разных стадиях развития тут же начинали ускоряться, уходя от света, который они каким-то образом ощущали, находясь под кожей.
— Боже мой... — причитал Кирилл, стоя на коленях перед девушкой, обнимая её исхудавшие дрожащие ноги и уже не скрывая собственных рыданий. — Что же это такое... За что?!
Пара перепробовала всё, что только было в их силах. Была продана машина, которую родители подарили Кириллу всего два месяца назад. Набраны долги у друзей, у родственников, у злобных банков с их нечеловеческими процентами. Объезжены все мыслимые медицинские учреждения — и бесплатные, и платные, — но везде их встречали либо отмашкой, либо некомпетентностью, либо плохо скрываемым страхом медицинских работников перед неизвестным синдромом.
Нашёлся лишь один хирург, который принял пару и решительно предложил вскрыть всё это. Рита и Кирилл обрадовались и впервые за долгое время у них появилась надежда. Платная клиника взяла с Риты расписку: что бы ни произошло в ходе и после оперативного вмешательства, вся ответственность лежит исключительно на ней. Конечно, она согласилась. Что может быть хуже того, что происходит сейчас?
Хирург сделал местную анестезию и приготовился к иссечению поражённых тканей. Впервые за всю практику он почувствовал, как в горле встал комок, который никуда не хотел уходить. Но, собравшись с силами, врач начал операцию.
Мужчина сделал аккуратный разрез скальпелем ровно по центру пульсирующего чёрно-багрового узла под лопаткой Риты. Но вместо ожидаемого потока крови или хотя бы обычного гнойного отделяемого из-под скальпеля с чавкающим звуком выплеснулась густая мутная жидкость с тошнотворным запахом гноя и некроза. По спине девушки на стерильную хирургическую простыню сполз живой копошащийся ком.
Десятки полупрозрачных, скрюченных нимф размером с крупинку старательно расползались в разные стороны. Яркая операционная лампа и холод в кабинете окунули паразитов в чуждую для них среду. Но умирать они не собирались. Шустро, что было совершенно несвойственно клещам и их стадиям развития — они расползались по операционному столу и полу. Те, что остались в открытой ране, принялись с остервенением вгрызаться в плоть и уходить по своим коридорам, наполняя операционную едва слышным мерзким чавканьем.
Хирург заголосил, отшвырнул скальпель и, ни секунды не думая, выскочил в коридор, на ходу срывая с себя перчатки и халат, в страхе, что какая-нибудь тварь успела заползти на него.
Операция так и не была завершена. Кирилл и медсестра — та едва держалась на ногах — обильно залили рану противовоспалительными и дезинфицирующими средствами, от чего Рита чуть не сошла с ума: боль была едва терпимой. Кривые швы наложили прямо поверх копошащейся плоти, сверзу заклеили повязкой.
После этого пару не принимали уже ни в одной клинике. Медицинское сообщество быстро обросло слухами о случившемся, а информация об аномальном опасном инвазивном паразите практически мгновенно заполонила все возможные инстанции. Самое ужасное, что мало кто верил этим слухам и потому могли предложить девушке только койку в психиатрической клинике.
Кирилл и Рита оказались в полнейшей изоляции. Казалось бы, вокруг них был весь мир: врачи, люди, центры, жизнь, но они в одночасье стали изгоями для всех. Никому не было дела до их беды. Никто не мог им помочь. Даже друзья и те отвернулись со временем: поначалу звонили редко, потом перестали совсем. Родители девушки, жившие в далёком сибирском городке, и знать не знали, что происходит с дочерью. Рита сама молчала и Кириллу запретила говорить.
Осень сменилась зимой.
Декабрь, а за ним и январь поглотили Москву, принеся с собой страшные тридцатиградусные морозы. Стёкла единственного пристанища пары покрывались едва проницаемым слоем толстых, раньше казавшихся красивыми, ледяных узоров. Но не сейчас. Сейчас Рита нигде больше не видела никакой красоты.
Отопление шпарило на полную мощность, государство не скупилось, обогревая своих жителей. Но несмотря на жар, стоявший в квартире, Риту постоянно колотил судорожный озноб, который то и дело сменялся вспышками сильнейшей лихорадки, заканчивавшейся беспамятным бредом.
Девушка окончательно иссохла, превратившись в живую мумию. Тело истончилось: мышцы ослабли, стали узловатыми, а там, где скопища паразитов было наибольшим, вздувались бугры.
Лицо совсем высохло. Просто череп, обтянутый бледно-жёлтой пигментированной кожей. Щёки ввалились, обнажив скулы. Карие глаза, когда-то светившиеся жизнью, запали глубоко в глазницы, и свет в них погас. Лишь безудержное, отчаянное горе временами плескалось в этих глазах.
Конечности девушки стали настолько тонкими, что глядя на них было страшно прикасаться: казалось, одно неосторожное движение и они сломаются. Туловище было практически полностью деформировано и напоминало сухую палку с изгибами совсем не там, где это анатомически предполагалось.
Всё её тело — спина, бока, живот, бёдра, шея — было покрыто огромными бугристыми выпуклостями, похожими на гнойные прыщи величиной с каштан. Кожа на них натягивалась так, что становилась почти прозрачной и тонкой, как луковая плёнка. Капилляры и вены сквозь неё уже не просвечивали: зато прекрасно были видны копошащиеся плотные пласты паразитов.
Зимой тишину одинокой квартиры начал наполнять звук. Когда выключалось всё и закрывалась форточка, в полной тишине слышался сухой хруст, будто в коробке с овсяными хлопьями копошилась куча тараканов, аккуратно грызущих эти хлопья. Это тысячи крошечных лапок, хелицер, крючковатых коготков скребли, пилили, грызли эпидермис изнутри в поисках чего-то. Создавалось ощущение, что паразитам становилось тесно в человеческом теле будто они искали выход.
Рита давно уже не плакала, ведь жидкости в ней почти не осталось, во всех смыслах этого слова. Она лежала целыми днями и ночами, совершенно обессиленная, почти не двигаясь. Лишь иногда потрескавшиеся сухие губы, давно потерявшие цвет, шептали слова мольбы и просьбы к Кириллу прибить её прямо сейчас, потому что сил уже почти не осталось. Она просила облить её бензином и поджечь, и уйти из квартиры.
Кирилл сидел рядом, сам уже похожий не на человека, а на призрак, и умолял её не говорить так. Пытался успокоить всеми силами, пытался согреть её своей любовью. Его собственная жизнь превратилась в отвратительное существование: любовь всей его жизни проходила через что-то, во что никто не верил, но он сам всё видел своими глазами, и никак не мог помочь. Именно это выбивало его из колеи сильнее всего остального.
Он почти не ел: кусок не лез в горло, когда видел, как угасает Рита. Почти не пил. Сил едва хватало на то, чтобы иногда попробовать поработать. Необъятное количество чёрного кофе, которое Кирилл поглощал все эти месяцы, давало о себе знать тянущей болью в области мечевидного отростка.
Боль была не только физической, но и моральной. Он слишком сильно любил Риту, считал эту любовь священной, не от мира сего, и верил в неё, и в счастье, которое она должна была принести. А теперь эта любовь смешалась с ужасом, болью и парализующим чувством вины, с которым едва удавалось ужиться.
Вина была в том, что идея пойти в тот чёртов лесопарк принадлежала именно ему. Это он предложил прогуляться. Это он фотографировал её на том пне — гнилом, белёсом. Это он советовал ей принимать разные позы. Это он разрешил ей лечь на землю, покрытую мхом и прелой листвой.
Кирилл помогал девушке как мог, но вся эта помощь выглядела ничтожно на фоне того, что с ней происходило.
Ближе к концу февраля один из подкожных бугров на шее девушки вдруг с треском лопнул.
Из трещины тут же потекла жидкость по цвету напоминавшая нефть из только что пробитой скважины, а вместе с ней выпали несколько десятков взрослых тёмно-коричневых особей. Они шлёпнулись на подушку и тут же, перебирая лапками, побежали по белой простыне в поисках тепла: к обнажённым рукам Кирилла. Парень немедленно сбросил их с себя, схватил девушку, стянул её с кровати и буквально выжег постельное бельё горелкой. Затем заклеил рану на шее армированным лейкопластырем в несколько слоёв вокруг тонкой шеи. Он спрашивал, не больно ли Рите, может ли она дышать, но в тот момент оба понимали: это всего лишь отсрочка неминуемого.
Начало марта выдалось совсем тёплым. Погода была почти майской: капель громко и звучно барабанила по подоконнику, по асфальту журчали ручейки, снег таял под раскрывшимся солнцем. Открытая форточка позволяла ветру вносить в квартиру запах просыпающейся природы. Но весну в тот день мало кто ощущал, и ещё меньше кто вообще замечал.
Было обеденное время. Кирилл сидел у кровати, глядя на нетронутую тарелку супа, в которую было налито от силы половник. Погрузиться в мысли он бы хотел, да не мог — в голове было пусто.
И тут Рита впервые за долгие месяцы внезапно выпрямилась, как струна, и села на кровати. Будто ничего не болело. Будто была полностью здорова. Глаза широко раскрыты, но белки были залиты кровью из лопнувших капилляров.
— Рита... — тихо позвал Кирилл.
На мгновение он невольно отшатнулся.
И тут девушка открыла рот и оттуда вырвался животный, клокочущий крик. Её тело, исхудавшее, больное, вдруг начало буквально бурлить. Это было отчётливо видно сквозь пижаму: будто под кожей закипали целые горы маслянистого чёрного месива. Вся поверхность тела — грудь, живот, бёдра, руки — пришла в хаотичное движение. Все бугры одновременно начали вспухать и тут же опадать с чудовищной скоростью.
— Рита!!! — закричал Кирилл, взмахнул руками и бросился к девушке.
И тут же из трещины потекла жидкость, чёрная, как нефть из только что пробитой скважины. Истончённая, похожая на промокашку кожа не выдержала: первым рванул операционный шов на лопатке, то самое место, куда одиннадцать месяцев назад ушёл клещ. Шов разошёлся с сухим, трескучим звуком, так рвётся истлевшая ткань. Затем треснула кожа у самого основания черепа, и трещина прошла ровно вниз, до крестца.
Из огромного развернувшегося разреза хлынула чёрная лавина. Живая. Крови в её теле больше не было. Речь шла уже о сотнях тысяч взрослых хитиновых коричневых клещей, вырвавшихся из человеческого чрева. Они не вываливались, они падали каскадом, с щелчками, шуршанием, шлёпаньем, расползаясь везде, где только могли: на кровать, на пол, на стоящий рядом стол. Через секунды кровать была полностью покрыта копошащейся массой.
Кирилл стоял в центре этого ада в абсолютном кататоническом параличе. Клещи стремительно взбирались по его ногам, цепляясь крючковатыми лапками, пробираясь под штанины, под рукава, под одежду в желании поскорее добраться до тёплого тела, в котором пульсировала кровь.
От девушки, которую Кирилл любил больше собственной жизни, не осталось ничего. Она будто была вывернута наизнанку. На кровати лежала окровавленная оболочка, выгрызенная изнутри. Просто кожа. Высушенная, с повреждённым скелетом. Всё было съедено: суставы, глазницы, рот — всё изъедено.
Кирилл не кричал. Он даже не успел. Не смог. Разум просто отказался реагировать на то, что произошло в комнате. Парень медленно опустился на колени, поглощаемый хрустящим, копошащимся ковром, чувствуя, как во все конечности въедаются голодные паразиты.
Спустя несколько недель квартиру взломали сотрудники МЧС и полиции. После многочисленных жалоб соседей на то, что из щелей и вентиляционных шахт ползут какие-то паукообразные насекомые, да и отовсюду доносится непонятный шум, было решено проверить именно эту квартиру.
Сотрудники правоохранительных органов и спасатели входили в квартиру полностью облачёнными в костюмы биологической защиты, но даже защищённые, они не смогли пробыть внутри дольше нескольких секунд. Квартира была полностью — от плинтусов на полу до потолка — покрыта шуршащим слоем хитиновых скелетов и миллионами голодных клещей. На полу успели разглядеть два дочиста обглоданных, белеющих человеческих скелета.
Подъезд заперли на двухмесячный карантин, проводя химическую и термическую обработку везде, где только можно. Людей не выпускали.
А весна тем временем полноценно захватывала власть над городом...

И вот едешь ли ты в метро или сидишь у себя в тёплой комнате — стоит только закрыть глаза на секунду, сделать глубокий вдох и прислушаться к собственному телу... И сразу возникает ощущение, будто в ту самую секунду кто-то неприятно прикасается к нижней части левой лопатки. Маленькое, едва ощутимое почёсывание сквозь ткань одежды. Будто кто-то крошечный, едва заметный, но с очень цепкими лапками медленно пробирается по гладкой тёплой коже, ища местечко, куда можно впиться и уйти глубоко внутрь...