Продай-купи

`






О маргинальной растерянности Константина можно судить по его существованию в жизненном пространстве, которое Костя, увы, «за что купил, за то и продал», то есть взял и покинул несколько ночей назад — в той же бесконечной растерянности, в какой пребывал всю свою недолгую жизнь, после чего, словно устав быть даже самим собой, аннигилировал.

Мы были знакомы года три или, может быть, четыре, но Костя был безусловно необычным человеком, что я, оставшись без него, теперь и сам обнаружил себя в растерянности, хотя с самого детства был человеком исключительно собранным и, как мне казалось, в высшей степени omnia mea mecum porto, то есть таким, который, куда бы ни отправился, всё необходимое для существования таскает с собой, включая, разумеется, собственную голову.

Костя же свою голову постоянно терял, хотя именно в ней, по всей вероятности, происходило что-то такое, чего не происходило ни в моей, ни в головах большинства людей, с которыми мне доводилось встречаться.

Он был молодым, интеллигентным человеком, социологом по профессии, человеком настолько приличным, что даже ругался как-то виновато, словно заранее извиняясь за то, что употребляет слово, которое я, конечно, не одобрил бы, а его научная специальность, заключавшаяся в изучении общества, казалась мне особенно неудачным выбором судьбы, потому что Костя, насколько я мог понять, совершенно не понимал самого общества.
Он не понимал, почему люди женятся, почему разводятся, почему голосуют, почему воюют, почему люди сначала изобрели деньги, потом придумали, что деньги должны постоянно расти, потом обнаружили, что рост невозможен бесконечно, но всё-таки продолжили требовать его, и почему человек, который вчера говорил, что искусственный интеллект уничтожит человечество, сегодня спокойно просит искусственный интеллект написать ему поздравление с днём рождения.
Костя говорил, что человечество вообще напоминает человека, который забыл, зачем вошёл в комнату, но, увидев там тысячу других людей, решил, что теперь обязан руководить ими.

Как-то, глядя на верхушки старых, высоких осин, которые в тот день двигались от ветра так, словно весь лес пытался что-то сказать человечеству, но никак не мог подобрать подходящих слов, Костя предложил для обсуждения такую мысль:
 «Может быть, вся история человечества — это не движение от невежества к знанию, а постепенное усложнение нашего незнания, которое на каждом новом этапе начинает казаться нам знанием только потому, что мы научились давать ему названия».

И конечно же, он сам и близко не был уверенным ни в одной букве сказанного, напротив, эти его слова были словами априори крайне растерянного человека.
Наверное, потому, что Костя действительно всю жизнь находился в том месте, где заканчивается уверенность.

Он изучал историю мысли и однажды сказал мне, что Сократ был первым человеком, который профессионально не знал, что происходит, но сумел превратить собственное незнание в метод.
Потом Костя увлёкся Платоном, потому что ему понравилась идея мира, которого никто никогда не видел, но о котором все почему-то спорят.
Потом он перешёл к Аристотелю, потому что обнаружил, что классифицировать неизвестное гораздо приятнее, чем пытаться его понять.
Потом были Декарт, Спиноза, Кант, Ницше, Витгенштейн, Хайдеггер, Поппер, а затем вдруг — Тьюринг.

На Тьюринге Костя остановился надолго.
Он говорил, что Тьюринг совершил нечто страшное: он впервые всерьёз поставил вопрос о том, можно ли считать мыслью то, что не принадлежит человеку.

А потом появились машины, которые начали разговаривать.
Костя сказал, что человечество, вероятно, слишком рано изобрело искусственный интеллект, потому что сначала ему следовало изобрести естественный.

— А разве естественный уже не изобрели? — спросил я.

— Вот в этом и проблема, — ответил он.

Костя начал разговаривать с искусственным интеллектом почти ежедневно, причём делал это не потому, что считал машину умнее человека, как можно было бы предположить, а потому, что ему наконец встретился собеседник, который тоже мог признаться, что не уверен.

— Человек, — сказал Костя, — хочет, чтобы ты отвечал уверенно, даже когда ты ничего не знаешь.

— А машина?

— И машина. Машина хочет того же. Хочет, но...


Костя вообще считал, что искусственный интеллект появился в истории человечества не для того, чтобы люди стали умнее, а для того, чтобы человечество окончательно обнаружило, насколько оно не понимает значения слова «ум».

Он говорил, что древний грек мог посмотреть на звёзды и спросить, из чего сделан космос, средневековый человек мог спросить, зачем Бог создал человека, человек Нового времени — как устроена материя, человек двадцатого века — что такое сознание, а человек двадцать первого века, создав машину, которая способна обсуждать все эти вопросы, вдруг оказался вынужден спросить:
«А кто, собственно, сейчас задаёт вопрос?»

На это Костя не находил ответа.
Костя относился к собственному незнанию серьёзнее, чем многие люди относятся к своим знаниям.
Он не мог пройти мимо исторического события, не задавшись вопросом, почему оно произошло именно тогда; не мог прочитать философский трактат, не заподозрив, что автор сам не понимал, что хотел сказать; не мог увидеть статистическую таблицу, не спросив, что именно исчезает из неё в тот момент, когда человеческая жизнь превращается в цифру.

Он был социологом, а потому особенно мучительно переживал тот факт, что общество состоит из людей, каждый из которых в отдельности кажется ему загадкой.

— Как можно изучать общество, — говорил он, — если не знаешь ни одного человека?

— Ты меня знаешь.

— Нет.

— А себя?

— И себя. Себя тем более, потому что мне не хватает...  незнания.


Это «тем более» мне теперь почему-то вспоминается чаще всего.

А здесь и сейчас я пытаясь понять, где именно кончается человек и начинается его отсутствие.
Мне показалось, что Костя всё-таки оставил мне ответ — не словами, не книгами, не своей профессией, а самой своей жизнью, которая, при всей её растерянности, оказалась последовательнее любой философии.
Он ничего не понял.
Он не справился со своей дикой растерянностью.
Он так и не узнал, зачем люди живут, почему умирают, что такое сознание, где заканчивается человек и начинается машина, существует ли смысл до того, как мы его придумаем, и почему человечество, имея в распоряжении всю накопленную историю мысли, всё равно каждое утро просыпается так, словно мир только что был создан.

Но, возможно, именно поэтому Костя был самым честным человеком из всех, кого я знал.
Потому что он не пытался заменить неизвестность ответом.
Он жил внутри вопроса.

А потом однажды исчез вместе с ним.

И вот теперь, когда его нет, я впервые обнаружил, что моя знаменитая собранность, которой я столько лет гордился, была, возможно, всего лишь хорошо организованной формой растерянности.

Что, в сущности, мы все — Сократ, Кант, Тьюринг, искусственный интеллект, я, вы, Костя и эти старые осины — находимся в одной и той же комнате, в которую человечество вошло несколько тысяч лет назад и до сих пор не знает, зачем.
А дверь из этой комнаты, возможно, вообще никуда не ведёт.











`