И музыка, и счастье

На Алтай мы с другом Денисом приехали в конце 90-х. Сейчас, когда вспоминаю то время, кажется, что всё тогда было каким-то другим. И дорога длиннее, и небо выше, и люди чаще разговаривали друг с другом просто так, без всякой причины. Мы, молодые и полные надежд, ехали отдыхать, никуда не торопились и сами не знали, сколько пробудем. Денис вообще относился к жизни проще, чем я. Если есть в кармане немного денег на дорогу и несколько дней свободного времени, то значит, можно ехать. Даже про обратный билет он не особо заморачивался. Мне же требовался план. Желательно подробный и ещё с запасным планом. Я переживала, где мы будем жить, что будем есть и как вообще закончится путешествие, но уже через пару дней перестала задавать себе глупые вопросы. Алтай быстро затягивал. Тогда я не знала, что некоторые места запоминаются не достопримечательностями и красивыми фотографиями, а какой-нибудь мелочью. Например, шероховатостью деревянного пола под босыми ногами или запахом хвои после дождя. Мы много гуляли, дышали свежим воздухом, сидели у реки, разговаривали до позднего вечера, смеялись над всякими пустяками. Мы были молоды и верили, что времени впереди бесконечно много. Мне нравилось идти рядом с Денисом, слушать его и ловить на себе его взгляд, когда он думал, что я не замечаю. Бывало, пока я проводила время за чтением, неугомонный Денис куда-нибудь исчезал на полдня, а потом возвращался с очередной интересной историей. С травником Павлом Кузьмичом он познакомился случайно и рассказывал о нём с восторгом и уважением.
— Я спросил у него дорогу, — рассказывал Денис. — Он объяснил, потом позвал чай пить, а я не отказался. Ох, ты бы попробовала тот чай! Представляешь, он сам эти травы собирает, сушит, смешивает. И каждая, говорит, от чего-нибудь помогает.

Жил травник далеко от основной дороги, почти на отшибе. Я представляла Павла Кузьмича каким-нибудь молчаливым старичком, но когда увидела, поняла, что ошиблась. Он был симпатичным мужчиной лет сорока пяти, крепким, широкоплечим, с густыми чёрными волосами и усами. Загорелый, спокойный, с добрыми глазами и чуть хитроватой улыбкой. Носил хлопковую рубашку, джинсы и сапоги, а смотрел внимательно и прищурившись, замечая в человеке то, что тот предпочитал не показывать. Вокруг его дома всё пахло травами: сушёными, свежими, горькими, сладковатыми. Я и половины из них по названиям не знала. На верёвках под навесом висели пучки растений, какие-то корешки лежали на деревянном столе. В основном с ним разговаривал Денис, а я больше слушала. Павел Кузьмич отвечал неторопливо, иногда надолго замолкал, а потом вдруг выдавал какую-нибудь фразу, которую хотелось запомнить. Ещё он мог минут десять обстоятельно объяснять какую-нибудь банальную вещь, а затем выяснялось, что половину времени всего лишь подшучивал над Денисом.

У Павла Кузьмича люди появлялись постоянно. Одни приходили за травами, другие за советом, третьи, кажется, просто поговорить. Телефона в его доме не было, да он ему, судя по всему, и не требовался. Мобильные тогда считались роскошью, поэтому искать человека по телефону не имело смысла. Проще самому дойти пешком. Все и так знали, где его искать. Кто-нибудь мог утром зайти с банкой мёда, вечером появиться сосед с больной спиной, а следом заглянуть женщина из ближайшего посёлка, которой нужно было подобрать сбор для матери. Никто не спрашивал, удобно ли прийти. Дверь никогда не закрывалась. У меня было ощущение, что этот дом принадлежит не только Кузьмичу, а всем, кому нужны тепло, чай или душевный разговор. Павел Кузьмич никого не прогонял. Мог ворчать, мог пошутить, мог сделать вид, что недоволен, но обязательно усаживал гостя, ставил перед ним кружку, расспрашивал, что случилось, и помогал, чем мог. Когда я познакомилась с Павлом Кузьмичом, он тоже не отпустил меня с пустыми руками. Подарил небольшой холщовый мешочек с сушёной ромашкой и сказал, что ромашка специально для блондинок: если ополаскивать ею волосы, они приобретают красивый золотистый оттенок. Я усмехнулась про себя, что у Кузьмича найдётся средство от любой проблемы, включая те, о которых я сама ещё не догадывалась.

Предпоследний день на Алтае получился совсем не таким, как мы с Денисом планировали. Срок аренды жилья закончился, а до отъезда оставались ещё сутки. Хозяйка попросила нас освободить дом, на следующий день должны были приехать новые постояльцы. Мы с Денисом собирали вещи и решали, где переночевать, когда он вдруг повернулся ко мне:
— А давай к Кузьмичу!

Я решила, что он шутит, но Денис был серьёзен. Судя по его выражению лица, другого варианта ночёвки на Алтае не существовало. Возможно, следующим его предложением было бы переночевать в стогу сена. Когда же мы пришли к Павлу Кузьмичу и рассказали о своей проблеме, тот махнул рукой в сторону дома.
— Ночуйте у меня, — сказал он.

И всё. Ни расспросов, ни лишних разговоров. Он показал, куда поставить вещи, протянул мне свежее постельное бельё и ещё долго объяснял Денису, какие травы лучше собирать утром, пока солнце их не высушило. Мне было неловко принимать чужое гостеприимство, однако Павел Кузьмич так спокойно нас принял, что вскоре неловкость прошла. В его доме вообще было удивительно легко находиться. Там не чувствовалось той осторожности, которая бывает в чужом доме, когда боишься что-нибудь задеть, переставить или сделать не так. Я начала придумывать, чем бы отблагодарить хозяина. Деньгами было неудобно, да и выглядело бы странно. У нас оставались шоколадные конфеты и пачка печенья. Выложив всё это на кухне, я почувствовала себя каким-то нелепым человеком, который пытается расплатиться за доброту сладостями. Кузьмич же радушно поблагодарил, а вечером накормил нас таким сытным ужином, что о конфетах с печеньем я уже сама забыла. На столе дымился картофель, запечённый с курицей на топлёном масле.

Ночь выдалась тихой. Я проснулась рано от мяуканья кота около кровати. Судя по выражению его морды, я уже и так проспала всё, что могла, и теперь должна была немедленно встать. Потом я услышала, как за окном кто-то прошёл, скрипнула калитка, где-то далеко закричала птица. Ещё немного полежала, слушая звуки, и после неохотно вылезла из-под уютного пледа. Павел Кузьмич уже был на ногах. Он приготовил нам завтрак: варёные яйца, свежий хлеб, огурцы с огорода, клубничное варенье и большой чайник травяного чая. Варенье было густое, тёмное, с целыми ягодами, и я потом пожалела, что не попросила рецепт. Хотя вряд ли я смогла бы повторить его дома. Такая еда получается только там, где её готовят годами и не отмеряют ничего ложками. Мы завтракали за столом, накрытым скатертью, Денис расспрашивал Кузьмича про лес, а я молчала и смотрела в окно. За стеклом просыпался Алтай. Солнце поднялось над лесом, а на траве ещё блестела роса. После завтрака Денис и Кузьмич решили отправиться за травами и грибами. Денис быстро натянул куртку и пошёл следом за хозяином. Павел Кузьмич перед уходом остановился в дверях и ласково сказал мне:
— Иринушка, ты пока за домом присмотри.

Я улыбнулась и кивнула. Что там было присматривать? Дом стоял в стороне от дороги, вокруг лес, трава и холмы. Я подумала, что спокойно посижу, почитаю и позже приготовлю обед. Денис с Кузьмичом скрылись за деревьями, и я осталась одна. Мне нравилось одиночество. Я убрала со стола посуду и вышла на крыльцо. Было так тихо, что слышно было, как ветерок шевелит листья над крышей. Я уже успела подумать, что последний день нашего путешествия пройдёт без происшествий, когда вдруг услышала, как открылась калитка. Калитка скрипнула ещё раз, и на дорожке появилась девушка со скрипкой. Миловидная, с волосами цвета горького шоколада, в розовой блузке, длинной кружевной юбке и кедах. Под мышкой она держала скрипку. Подойдя ближе, девушка улыбнулась и, чуть смущённо спросила:
— Добрый день. А Павел Кузьмич дома?
— Нет, он с Денисом в лес ушёл.
— Кто такой Денис?
— Мой друг.
— А, понятно.

Девушка не стала расспрашивать дальше и ничуть не расстроилась, что хозяина нет дома, только пожала плечами и осталась ждать. Она устроилась на лавочке, положила скрипку рядом и стала смотреть куда-то поверх деревьев. Я взглянула на её скрипку. В городе я привыкла видеть скрипачей в музыкальных школах, концертных залах, на сцене, иногда в переходах, но не в сельской местности. Поэтому девушка со скрипкой посреди алтайских холмов выглядела примерно так же неожиданно, как городская дама в вечернем платье на сенокосе. Скрипачка совсем не походила на человека, который пришёл по делу и торопится получить ответ. Казалось, она могла сидеть здесь хоть до вечера, слушая птиц. Не успела я толком с ней познакомиться, как за калиткой снова послышались шаги. На этот раз появился высоченный рыжий мужчина лет тридцати, с кудрявой шевелюрой и лохматой бородой. Из-за бороды он был похож одновременно на лесного разбойника и огромного добряка. Он был настолько высоким и крепким, что я невольно подумала: «Ничего себе!» На нём была клетчатая рубаха, застиранные джинсы и поношенные ботинки. Через плечо у него висела одна большая сумка, а в другой руке он нёс вторую, не менее внушительную. Сумки выглядели так, будто внутри находились кирпичи. Оказалось, что музыкальные инструменты. Он посмотрел на девушку со скрипкой. Та в ответ улыбнулась ему. Без слов было понятно, что они знакомы и рады видеть друг друга. Мужчина поставил сумки прямо на землю, вытер лоб рукавом и обратился ко мне:
— Приветствую. А где наш Кузьмич?
— В лесу.
— Ну, значит, будем ждать, — вздохнул рыжий и уселся на перевёрнутое ведро.

Через минуту он что-то напевал себе под нос и перебирал содержимое сумки. Оттуда одна за другой появлялись какие-то невероятные вещи: бубен, деревянные дудочки, металлические пластины, какие-то верёвки, коробочки и ещё Бог знает что. Я смотрела с любопытством, хотя спрашивать не решалась. Следующим пришёл пастух. Его я заметила не сразу, потому что впереди него по тропинке двигались овцы. Их собралось с пару десятков, и каждая овца считала своим долгом остановиться непременно возле калитки, понюхать траву и посмотреть на меня. За стадом шёл мужчина в кепке. Лицо у него было обветренное, тёмное от солнца, с глубокими морщинами вокруг глаз. На плече висели сумка и плеть, хотя пользовался он ею скорее для вида. Рядом семенила его внучка. Девочка лет пяти в красном платьице в горошек и сандалиях. Две светлые косички торчали в разные стороны, а в руках она держала веточку и без остановки что-то рассказывала деду. Увидев людей возле дома, она замолчала, внимательно оглядела нас, потом перевела взгляд на рыжего великана и с самым серьёзным видом спросила у дедушки:
— Ой, а он настоящий?

Я тоже посмотрела на рыжего внимательнее. Вопрос был вполне закономерным. Он услышал и рассмеялся так громко, что овцы шарахнулись в сторону от забора. Девочка тоже захихикала, а я окончательно поняла, что спокойного дня у меня уже не будет. Все эти люди пришли к Павлу Кузьмичу. Один хотел забрать травы для лечения, второй что-то спросить. А потом выяснилось самое интересное: они знали друг друга и по выходным собирались здесь всей компанией. У них была своя местная музыкальная группа. Никакого названия я так и не запомнила, да, кажется, они и сами не очень-то заморачивались по тому поводу. Играли для себя и друзей. Инструменты собирали какие могли, а если какого-нибудь инструмента не было, его просто придумывали. Рыжего звали Серёгой, и вот он был главным затейником. Пока мы разговаривали, он предложил:
— А чего ждать-то? Давайте сыграем!
— А почему бы и нет?
— Хорошо, давайте начнём.

Я понятия не имела, что будет дальше, и разглядывала овец, которые уже расхаживали по двору. А Серёга посмотрел на меня оценивающим взглядом. Вот тут и началось целое представление, которое я до сих пор вспоминаю с улыбкой. Он протянул мне варган и, к удивлению, довольно быстро научил меня извлекать из него какой-то незатейливый гул. Серёга объявил, что это будет бас. Почему именно бас, я не знала. Но возражать человеку с таким ростом и количеством музыкальных инструментов казалось небезопасным. Я забралась на пень, решив, что оттуда будет удобнее играть, и принялась дёргать язычок варгана. Девушка взяла свою скрипку. Сначала она провела смычком по струнам осторожно, словно проверяла, не разбудит ли весь лес, а потом заиграла по-настоящему. Звук разнёсся по двору и ушёл куда-то между деревьями и холмами. Пятилетняя девочка получила калимбу и моментально превратилась в маленькую танцовщицу. Она бегала вокруг нас, звенела металлическими петельками, подпрыгивала, крутилась и вообще не попадала ни в какой ритм, но почему-то как раз её танец лучше всего подходил к мелодии. Серёга тем временем соорудил себе инструмент. Он нашёл толстую верёвку, натянул её между двумя подходящими местами, проверил пальцами натяжение и заявил, что у него есть эксклюзивная гитара. Вместо медиатора он взял небольшой топорик. Я сначала решила, что Серёга издевается, но он вполне деловито начал водить лезвием по верёвке, извлекая из неё глухие, низкие звуки. После топорика я уже ничему не удивлялась. Пастух куда-то исчез, а через пять минут вернулся с гитарой, которую, как выяснилось, хранил в сарае у Кузьмича. Он сел на порог, закинул ногу на ногу и начал подыгрывать. Внезапно Серёга отбросил свой импровизированный инструмент, схватил здоровенный шаманский бубен и так ударил по нему, что я почувствовала вибрацию в груди.

Мы пели, кричали, смеялись, вовсе не думая, красиво ли это звучит. Пастух, пересев поближе, бренчал на гитаре. Девушка играла на скрипке, Серёга гремел бубном, девочка носилась вокруг нас с калимбой, а я стояла на пне и варганила изо всех сил, стараясь не отставать от остальных. Если честно, понятия не имею, попадала ли я хоть иногда в такт, но мне было всё равно. Главное, что я стала участником ансамбля. Музыка получалась, мягко говоря, своеобразной. Если бы кто-нибудь записал это на магнитофон и потом включил мне через год, я бы, наверное, решила, что люди сошли с ума. Но тогда нам казалось, что всё звучит так, как и должно. Ветер шевелил траву, солнце грело плечи, редко доносилось блеяние овец. Никому не было важно, кто мы друг другу, кем работаем, где учимся, откуда приехали или пришли. Никто не спрашивал, сколько у кого денег, с кем живём и что будем делать завтра. Мы просто были здесь, во дворе, среди трав, деревьев, холмов и уходящего лета. Я смотрела на незнакомых мне людей и чувствовала такое счастье, какого раньше никогда не испытывала. Не громкое, не праздничное, не то, которым принято хвастаться. Оно было каким-то подлинным. Впервые в жизни я почувствовала себя настолько свободной. Наверное, только в раннем детстве я чувствовала что-то похожее.

Не знаю, сколько времени мы так играли. Может, час, а может, и все три. В какой-то момент я перестала смотреть на часы, да и часов, кажется, ни у кого не было. Время растворилось в музыке, солнце и чудесном, незапланированном празднике. Но постепенно даже самые неугомонные начали уставать. Серёга опустил бубен на землю и тяжело выдохнул, пастух отложил гитару, скрипачка провела смычком по струнам ещё раз и тоже остановилась. Маленькая девочка, которая до этого носилась вокруг нас, как заведённая, наконец-то уселась прямо в траву и положила калимбу рядом. Её платьице было всё в пыли, волосы растрепались, а сама она выглядела очень довольной. Овцы безучастно щипали траву, всё происходящее их никак не касалось. Я слезла с пня и ощутила, что ноги слегка дрожат. Видимо, стоять и варганить не такое уж лёгкое занятие. И в тот момент за калиткой появилась старушка. Она шла медленно, придерживая рукой большую плетёную корзину. На ней была длинная чёрная юбка, бежевая кофта и цветастый платок, завязанный под подбородком. Увидев всю компанию, она остановилась, посмотрела на нас поверх очков и улыбнулась. Мне вспомнилась добрая волшебница из детской сказки, которая появляется именно тогда, когда все уже устали и совершенно не знают, что делать дальше.
— Кузьмич ещё не пришёл? — спросила она.
— Нет, с утра в лес ушёл.
— За травами?
— Ага.
— Ну и ладно, — старушка кивнула. — Значит, успеет к обеду.

Она поставила корзину на стол и стала доставать из неё всякую еду. Вскоре за калиткой послышались знакомые шаги, и вернулись Кузьмич с Денисом. Они тоже пришли не с пустыми руками. У Дениса в руках была охапка трав, а Кузьмич нёс корзину с грибами и ещё бидон с малиной. Павел Кузьмич взглянул на старушку, перевёл взгляд на Серёгу, на разбросанные вокруг музыкальные инструменты, на пыльную внучку пастуха и, наконец, на меня. Что тут было спрашивать и объяснять? Дом был цел, зато двор за несколько часов превратился в концертную площадку. Мы решили накрыть стол прямо тут же, во дворе. Старушка попросила тарелки. Я принесла, и она разложила на них румяные горячие пирожки с картошкой и творогом, а потом поставила на стол банку свежих сливок. Кузьмич высыпал грибы в тазик, и я вызвалась их приготовить. Нашла большую сковороду, нарезала лук. Через несколько минут аппетитный запах жареных грибов и специй разошёлся по всему дому и двору. Серёга с Денисом отправились в огород и вернулись с помидорами, огурцами, зеленью и каким-то невероятно огромным перцем. Они тут же нарезали овощи прямо в большой таз, посолили, заправили маслом, и получился самый обыкновенный и самый вкусный салат, который я когда-либо ела. Скрипачка с девочкой принесли из кухни стаканы для компота. Пастух тоже не остался в стороне. Он достал из своей сумки кусок сыра, завёрнутый в чистую ткань, и положил его на стол. Мы ели, разговаривали, снова смеялись и вспоминали недавнюю музыку. Обед плавно перешёл в ужин. Кузьмич рассказывал смешную историю, Серёга вставлял свои ироничные замечания, а маленькая девочка уже сонная сидела рядом с дедом и клевала носом. Солнце постепенно опускалось ниже, тени от деревьев вытягивались, и дневной свет наливался розовым. Я посмотрела на небо и вспомнила, что у нас с Денисом билеты на ночной поезд. Пора было собираться. Я не люблю прощания и всегда стараюсь оттянуть их до последнего. Но здесь было особенно трудно. Мы попрощались со всеми. Старушка обняла меня и сунула в руки несколько пирожков «на дорогу». Пастух пожал Денису руку, а его маленькая внучка внезапно подбежала ко мне и крепко обняла за ноги. Скрипачка нежно улыбнулась и сказала:
— Может, когда-нибудь увидимся ещё.

Серёга пошутил, что без меня их группе теперь точно будет не хватать варгана. Павел Кузьмич стоял у калитки и махал нам рукой. Я тоже махала, пока дом не скрылся за поворотом. Мне тогда казалось, что мы обязательно вернёмся. Ну конечно вернёмся. Алтай никуда не денется, Кузьмич будет сидеть у себя во дворе, Серёга опять достанет бубен, а та маленькая девочка станет чуть-чуть взрослее. Мы не вернулись. Прошло тридцать лет, и я не знаю, что стало с ними. Может быть, Павла Кузьмича уже нет. Может, Серёга уехал куда-нибудь в город, девушка со скрипкой стала профессиональным музыкантом, а внучка пастуха выросла и сама водит детей за руку. Но иногда я почему-то представляю их всё такими же. Да, теперь это моя фантазия, но мне нравится так думать.