Минька

Минька

Минька был высок ростом, широкий в плечах — в округе таких мужиков не было. Дети тоже росли в него: один другого выше и здоровее, давно разъехались по городам. «Видно, угодно судьбе так — доживать с бабушкой вдвоём свой век», — размышлял он, потирая небритую щетину.

Дом у него был бревенчатый, пятистенный, развёрнутый окнами на улицу. Нескладный с виду, но добротный: каждый венец пригнан плотно, ни щелочки, будто Минька не просто рубил, а с каждым бревном договаривался. Дворовые постройки стояли крепко: большой двор со скотиной, амбар с хлебом, баня, огород с яблонями и грядками виктории — всё чистое, ухоженное. Он каждый камушек пальцами разминал, как борона ползал по земле в раскоряку, на карачках, работая с утра до позднего вечера. Пальцы у него были длинные, толстые, чёрные от грязи и смолы, и казалось, что такими пальцами и самокрутку-то не свернуть. А у него ловко выходило.

«Ах, так её, Кузькину мать!» — говорил он свысока, смеясь и поплёвывая на пальцы, щуря хитрые глазки. Здоров он был на редкость, только правая нога, изувеченная фронтовым ранением, ходила странно, будто цеплялась за землю. «Танк фашистский „Тигр“ проехал гусеницей по ней», — рассказывал он мальчишкам, и в голосе его не было бравады, а только старая, ничем не заживающая обида.

Он сидел за столом, а за окном светило солнце, чирикали воробьи, жужжали мухи на окне.

— Хорошо бы теперь для праздничка выпить, как ты на это смотришь, Марья? — крикнул он, ухмыляясь и почёсывая лохматую голову.

Марья, тихая, кроткая женщина, возилась на кухне, гремела чугунками. Она подала бутыль мутной самогонки, по привычке крестясь перед образами. Минька цедил самогонку, наливая стакан до краёв, тянул медленно, с наслаждением, будто это не самогон, а родниковая вода. После выпитого каждый кусок становился слаще. Он ел, тщательно пережёвывая, и смотрел в окно.

— Хорошо лучок-то продали, в хорошем барыше остались, — вытирая рот, сказал он.

После очередного стакана он закусывал очищенной луковицей, макая её в крупную серую соль, и хрустел с таким удовольствием, что даже Марья улыбалась в фартук. Потом он расстегнул ворот рубахи, откинулся к стене. Глаза чуть налились кровью, голос стал звучным.

— Марья, чем дело-то кончилось у соседа? Болван он и сумасброд, голь перекатная!

— Давиче помирились, — послышался приглушённый голос Марьи.

— Да шут с ним, с дураком, мне с ним не детей крестить, — ухмыльнулся Минька, посматривая в окно.

Он съел целую сковородку жареного мяса с картошкой, каравай хлеба, выпил немало самогона. Марья не успевала подливать, но не спорила: знала, что сегодня у Миньки такой день, когда ему надо выпустить пар, чтобы завтра снова встать до рассвета и работать, не жалуясь.

— Ну хватит упрекать-то, чай, дело житейское. Я не распутствую, не грублю, — прожевывая и раздувая ноздри, гневно произнёс он.

— Не люблю я соседа Саньку, мужик — слякоть.

— Окстись, старый, поди лучше курам дай, — промолвила Марья, выходя из кухни и поправляя волосы.

— Тут и толковать-то нечего, ступай, ступай, — махнул он рукой, потом посмотрел на часы.

— Пойду к Малеевым телевизор смотреть, да в картишки перекинемся. Это дело интересное.

— Поди, поди, курам не забудь дать, — сказала Марья, закрывая дверь.

С просиявшим лицом он вошёл в избу к Малеевым. Любка возилась на кухне, штопала что-то, солнце косыми лучами ложилось на половицы.

— Слушай, не перебивай, сон расскажу, — сказал Минька, опуская голову и додумывая мысль.

И рассказал про сон: как лезет через забор приземистый мужичок, идёт к нему в избу, а Марья выходит на крыльцо с пирогом, с распущенными волосами, и встречает гостя, а он сам из-под кустов наблюдает. На этом и проснулся.

— К чему бы это, Любка, дорогая? — протяжно проговорил он, облокачиваясь на печку и закуривая.

— А ещё кобыла его стоит во дворе, морду морщит и ржёт по-человечески. Вот разгадай, ты у нас по снам мастерица.

Любка вытаращила глаза, потянулась и рассмеялась на всю избу.

— Дурак старый, помирать пора, а всё о том же!

Она толкнула его в спину и прошла в переднюю. Минька только вздохнул, не обижаясь: знал, что Любка грубит по-свойски, без зла.

Колька сидел на кровати, пялился в телевизор — высокий, седой мужик с папиросой во рту и в очках.

— Я, Колька, грешным делом люблю, когда балерины танцуют и ловко так ножки вверх задирают во всю ширь. Завораживают они меня красотой своей необыкновенной, — признался Минька, присаживаясь на стул.

Колька заулыбался, встал, потирая ладони, поглядел на экран, потом пошёл на кухню, разбил пару сырых яиц в кружку, крепко посолил, взболтал и стал есть тюрю, морщась.

— Ты чего пришёл-то? Аль у тебя делов нет?

— Нет, — ответил Минька и сильно махнул рукой. Потом помолчал и добавил, будто шутя, но с горечью: — Манька от меня сбежала. С проходимцем! — и рассмеялся громко, по-молодецки, чтобы никто не понял, как ему горько.

Солнышко уже клонилось к закату, петухи пели громко, поочерёдно лаяли собаки в разных концах деревни.

— Колька, лучок-то я выгодно продал! — промолвил Минька, поворачиваясь к столу и ухмыляясь во весь рот, показывая жёлтые крепкие зубы.

— Любка, у всякого своя печаль, — сказал он, раздвигая штору на кухню, где сидела хозяйка. Спина у него была мокрая, лицо сияло от выпитого, но в глазах уже проступала усталость.

— Ох, постой, сейчас начнётся! — сказал Минька, пялясь в экран.

Николай закручивал цигарку и искоса поглядывал на гостя, беспокоясь, чтобы тот ничего не уронил.

— Отведать самогонки дам, Колька, приходи. Она у меня как ключевая вода — чистая, а крепкая, как торпеда: бьёт наповал и сразу.

— Полно тебе, не брюзжи, Любка. Я скоро пойду домой. Манька, чай, заждалась, — сказал Минька, насупив брови.

Встал он тяжело, размахнувшись всем телом, нечаянно задел ногой стол.

— Шабаш, Колька. Балет посмотрим потом. Что-то меня развезло… Я пошёл!

Минька наклонился в дверях, хлопнул дверью, загребая правой ногой, и побрёл домой. Солнце скрылось за облаками, день клонился к вечеру. А он шёл, слегка покачиваясь, и думал не про самогон и не про сны, а про то, что дома Марья всё равно ждёт, и что завтра снова надо вставать рано, кормить скотину, править забор, и жить дальше — не идеально, не по книжке, а по-своему, по-русски.