IV Флориан рассказывает профессору о своем погибше

   – Поднимайся наверх, я здесь, – раздался голос профессора со второго этажа. – Куда ты пропал? Наверное, Алесь увлёк тебя своими сказками?

Флориан оставил ведро с водой внизу и поднялся по лестнице. По обеим сторонам коридора располагались несколько комнат, дверь в одну из которых была приоткрыта. Он вошёл внутрь. Справа у стены стояла старинная никелированная кровать, рядом — небольшая тумбочка с настольной лампой, украшенной причудливым плетёным абажуром. Над тумбочкой висела написанная маслом картина: на фоне василькового поля в лучах восходящего солнца светловолосый мальчик лет десяти играл на скрипке. Слева у окна стоял небольшой дубовый стол и удобное кресло, а рядом возвышался платяной шкаф с тонкой витиеватой резьбой.

   – Алесь действительно чем-то похож на сказочника, – ответил Флориан. – Хотя у нас было мало времени на разговор, я успел понять, что он очень интересный собеседник.

   – Это точно! Наверное, нет такой темы, которую с ним нельзя обсудить.

   – А Иосиф? Он похож на Алеся?

   – В каком смысле? Внешне? Нет, они совсем разные, но у них много общих интересов, и они прекрасно ладят. После поездки в Индию лет двадцать назад Алесь стал приверженцем индийской философии, а Иосиф всю жизнь занимается изучением нашего Принеманского края, хотя, подозреваю, это не единственное его увлечение.

   – Вот это да! В таком случае я засыплю их вопросами! И вас тоже. Знаете, здесь, в Таруске, всё кажется мне таким необычным. Я и не думал, что, отъехав от столицы всего на каких-то триста километров, окажусь в совершенно другом мире.

   – Так ты ведь ещё ничего не видел! Впереди целая неделя, я покажу тебе самые красивые места и расскажу обо всём, что тебя заинтересует. Но и ты, надеюсь, утолишь моё любопытство и расскажешь о себе — ведь кроме скупых анкетных данных я, собственно, ничего не знаю.

   – А что рассказывать? В моей жизни, кроме музыки, ничего не было. Ну разве что еще книги — я с детства много читаю.

   – Мне хочется узнать о тебе как можно больше. Какой ты на самом деле? Чем ещё увлекаешься? Ведь кроме музыки и книг есть что-то, что тебе нравится?

   – Честно говоря, я сам толком не знаю, какой я. Мне кажется, я добрый и сентиментальный, но иногда становлюсь таким невыносимым, что со мной невозможно разговаривать. Любая мелочь может вывести меня из себя. А ещё, наверное, я слишком гордый — даже самому себе трудно признать, что я не прав.

   – Может, это не гордость, а гордыня? – хитро прищурился профессор, доставая из шкафа комплект постельного белья. – Вернёмся поздно, так что лучше застелить кровать прямо сейчас. Собственно, для этого я сюда и поднялся.

  Время приближалось к полудню и, чтобы утолить голод, Флориан с профессором решили устроить на террасе чаепитие с овсяным печеньем. Выйдя на свежий воздух, они расположились за круглым плетёным столом, с удовольствием подставляя лица ласковым  лучам летнего солнца.

   – С детства обожаю овсяное печенье! – по-детски радуясь, воскликнул Флориан. – Отец был прекрасным кулинаром, умел приготовить всё что угодно. Варил не только вкусные борщи и солянки, но и пёк отличные пироги с разными начинками. А его овсяное печенье было таким вкусным, что я, не моргнув глазом, мог за один присест съесть целый противень.

   – Недаром говорят, что самые лучшие повара — мужчины, — заметил профессор, а затем, пытаясь скрыть за улыбкой неловкость, добавил: — Ты не обидишься, если я задам тебе очень личный вопрос?

Флориан замер с печеньем в руке.

   – Спрашивайте, – спокойно ответил он. – У меня нет от вас секретов.

   — Ты так тепло отзываешься об отце, но что стало с твоей матерью? После развода родителей вы не виделись?

Лицо Флориана на миг омрачилось. Он попытался придать ему непринужденное выражение, но это вышло не слишком убедительно. Помолчав, он тихо произнес:

   — Я не помню мать. Меня воспитывал отец. Мне было года три, когда они расстались. Папа никогда не говорил о ней, и лишь несколько лет назад я уговорил его хоть что-то рассказать. Если верить его словам — а у меня нет оснований в них сомневаться, — она бросила нас и уехала с молодым любовником-пианистом покорять мир. Что с ней стало потом и где она сейчас — я не знаю, да и знать не хочу. У меня к ней нет никаких чувств. Она для меня просто не существует.

   — Прости, что затронул эту тему и ранил тебя, — горько вздохнул профессор.

   — Всё в порядке, не переживайте.

   — А что до твоей матери… Бог ей судья. Кто знает, что творится у неё на душе? Возможно, она горько раскаивается в своем поступке.

Флориан отвел глаза и глубоко вздохнул. Он и вправду почти не вспоминал о матери, но вопрос профессора разбередил рану, которая, как оказалось, не исчезла с годами, а лишь предательски зарубцевалась, чтобы время от времени напоминать о себе.

   — Помните, в ту ночь, после концерта, вы спрашивали о моих планах? Тогда я сам толком не знал, чего хочу, но за последние дни многое переосмыслил…

   — И к чему ты пришел?

   — Наверное, мой ответ вас удивит. Знаете, я вовсе не мечтаю о карьере концертирующего музыканта. По натуре я домосед, и меня не прельщает перспектива мотаться по свету со своей скрипкой. Я хочу жить обычной жизнью: иметь свой дом, любимую жену, детей. Вы понимаете меня?

   — Стараюсь понять. А как же музыка? Надеюсь, ты не собираешься совсем бросить выступления и не забросишь свою скрипку в чулан?

   — Что вы, конечно, нет! Мне ведь нужно будет содержать семью, так что выступать я буду обязательно. Но есть кое-что, о чем вы пока не знаете: я начал писать музыку. Хотя, наверное, это громко сказано. С помощью нот я пытаюсь выразить то, что у меня на душе: мои мысли, чувства, желания.

   — Представь себе, это не такая уж неожиданность для меня. Я знал, что рано или поздно ты к этому придешь. Если у тебя получится реализовать себя не только как исполнитель, но и как композитор, я буду искренне рад.

   — Я не сомневался, что вы меня поймете.

   — И не сомневайся в этом никогда. А что с твоими сочинениями? Могу я услышать хоть что-нибудь?

   — Кому, как не вам, показывать свои опусы? В любое время, как только вы скажете.

   — Зачем же откладывать? Бери скрипку и пойдем в сад!

  То, что Флориан увидел за домом, напоминало небольшой парк. Здесь не было фруктовых деревьев — по периметру участка располагались цветники и искусно подстриженные кустарники, а небольшой фонтан и беседка, увитая плетистыми розами, превращали это место в настоящий райский уголок.

   — Это небольшая соната, одно из моих первых сочинений, — сказал Флориан, беря в руки скрипку.

  Едва раздались первые звуки, профессор закрыл глаза. Ему почудилось, будто он стоит на морском берегу. Сквозь предрассветную дымку пробивались золотистые лучи солнца, освещая ровную, неподвижную гладь. Неожиданно появилась огромная стая чаек. Птицы закружили над водой, словно в танце, и этот танец был так прекрасен, что профессор с восторгом подумал: «Какая сказочная красота…»

  Когда Святослав Константинович открыл глаза, Флориан уже закончил играть и, опустив скрипку, вопросительно смотрел на него.

   — Что тут скажешь? Музыка говорит сама за себя, — тихо произнес профессор, поднимаясь со скамьи. — У тебя редкий дар, Флориан. Ты не просто извлекаешь звуки — ты погружаешь слушателя в пространство своего замысла. Для композитора это главное. Твоя «Морская соната» восхитительна. Если в ней и есть мелкие огрехи, я укажу на них позже, когда прослушаю её ещё несколько раз. Сейчас я не решусь на оценку: я всё ещё там, на морском берегу.

Флориан был поражён. Значит, у него получилось! Ему удалось выразить в музыке то, для чего он не находил слов.

   — Но я ведь вам ничего не рассказывал… Как вы догадались?

   — А к чему слова? В каждом звуке слышны шум прибоя и крики чаек над волнами.
Флориан помолчал, глядя куда-то вдаль.

   — Знаете, Святослав Константинович, когда я писал эту сонату, я думал о том, что море — единственное место, где не остается никаких следов. Вода смывает всё. Вот я и хотел стереть из памяти то, что много лет причиняет мне боль.

В глазах юноши застыла затаённая грусть.

   — Прошлое нельзя смыть, мой дорогой, — мягко сказал профессор, положив руку Флориану на плечо. — Но его можно переплавить в нечто прекрасное. Например, в такую музыку, как твоя соната. Она ведь кому-то посвящена, правда?

   — Моему погибшему другу Алёше. Наша дружба была короткой, но это лучшее, что случилось до этой поры в моей жизни.

   — Вот видишь, а ты говорил, что кроме музыки у тебя ничего нет. Думаю, Алёша услышал твою сонату. Поверь, такая музыка слышна и на небесах. Расскажи мне о своём друге.

   — Мы познакомились на морском берегу. Он был старше на три года, и я не надеялся, что он захочет со мной дружить. Но с первого дня между нами возникло такое взаимопонимание, что о разнице в возрасте мы забыли. Алёша был необыкновенным. Он обожал музыку и знал столько историй о великих композиторах, что я был поражён. Его любимым скрипачом был Фриц Крейслер. У него дома хранились пластинки маэстро, и когда он впервые услышал мою игру, то сделал мне самый дорогой комплимент — назвал меня «мой маленький Крейслер».

   — Надо признать, он был недалёк от истины, — улыбнулся профессор. — Удивительно, что подросток, не обучавшийся музыке, так тонко чувствовал скрипку.

   — Его мама преподавала в музыкальной школе, и это она привила ему любовь к музыке. Но главной страстью Алёши была фотография. Он не расставался со своим стареньким фотоаппаратом, фотографировал всё вокруг, но больше всего любил фотографировать море.

   — К счастью, не все молодые люди прожигают жизнь впустую, — заметил Святослав Константинович.

   — О, он тоже не был «пай-мальчиком». Наоборот, слыл заводилой среди местных ребят, они даже прозвали его Альбатросом. Благодаря Алёше я стал смотреть на мир другими глазами. Я был счастлив, что у меня есть такой друг. А когда его не стало, я понял: заменить его не сможет никто.

   — Печальная история. И с тех пор ты не был в тех местах?

   — Когда умерла бабушка, мы с отцом ездили на похороны. Я пытался узнать, где могила Алёши, но мне сказали, что его вместе с родителями похоронили на родине отца, а где именно — никто не знал. Конечно, я бы хотел снова увидеть море, дюны, побродить по берегу… Но, признаюсь, мне немного страшно туда возвращаться.

   – Из-за воспоминаний? Но если в твоём сердце они всё ещё живы и тебе хочется увидеть места, где прошли счастливые дни детства, почему бы не съездить? Густав запланировал на осень большое турне по балтийскому побережью. Для тебя это прекрасный шанс познакомиться с ним и снова побывать в Лиепае. Я обязательно поговорю с ним. Кто знает, может, он даже пригласит тебя принять участие в его концертах.

   – Это возможно? – недоверчиво спросил Флориан.

   – Разве в этой жизни есть что-то невозможное? А до осени ты еще поработаешь над сонатой — и, быть может, превратишь её в настоящую симфонию, – то ли в шутку, то ли всерьез заметил профессор.

   – Вы умеете читать мысли? Как раз об этом я сейчас и подумал.

  Когда они вернулись в дом, профессор достал из дорожной сумки небольшую жестяную коробку с баварским марципаном и довольно вместительную деревянную пивную кружку со специальной крышкой, чтобы напиток не выдыхался слишком быстро. Положив всё это в яркий бумажный пакет, он пояснил:

   – Это сувениры для Алеся и Марты. Всегда привожу Марте её любимые марципаны, а Алесю — очередную пивную кружку. Пивом он не злоупотребляет, старается следить за собой, а вот кружки коллекционирует уже много лет.

   – Уж не вы ли к этому причастны? – озорно блеснув глазами, спросил Флориан.

   – К его увлечению? Ты прав, это произошло с моей подачи. Первую я привёз ему много лет назад из Австрии, и она ему так понравилась, что он решил собрать целую коллекцию. С тех пор привожу ему кружки отовсюду, где бываю.

  В половине шестого они вышли из дома и отправились в усадьбу Богдановичей. Перед уходом профессор напомнил:

   – Не забудь скрипку! Алесь с Мартой — истинные ценители хорошей музыки, и ты сможешь услышать от них непредвзятое суждение о своей сонате.

  Если утром всё внимание Флориана было приковано к Алесю, с которого он не спускал глаз, боясь упустить хоть слово, то теперь ничто не мешало ему смотреть по сторонам. Справа, скрываясь за кустами и деревьями, блестело озеро, на противоположном берегу которого возвышалось красивое старинное здание.

   – Что это за здание? – поинтересовался Флориан.

   – Это дворец одного местного барона, построенный ещё в XVIII веке. Наследников у него не было, и, согласно завещанию, после его смерти во дворце разместился санаторий. Кстати, в этом санатории родилась Марта.

   – Не понял...

   – Всё просто: её отец, Владимир Михайлович Ганс, был талантливым хирургом, а мать — сестрой милосердия. Они оба работали в этом санатории.

   – Так значит, Марта прожила в Таруске всю жизнь?

   – Да, но благодаря своей профессии — она известный специалист в области романо-германской филологии — ей довелось побывать во многих странах.

   – А Алесь? Он ведь тоже тут родился?

   – Конечно, он родился в родовом поместье Богдановичей, но тоже объездил полсвета. Его картины выставлены во многих музеях и картинных галереях.

  Обогнув холм, поросший густым кустарником, они оказались на небольшой деревенской улочке с аккуратными разноцветными домиками, утопающими в цветах. Слева, почти у самого подножия холма, начиналось поместье Богдановичей — вернее, то, что от него осталось. Справа на лугу пастушок с собакой пас небольшое стадо коров, а вдали возвышался купол православного храма, обнесенного каменной оградой. Всё это так тронуло Флориана, что он взволнованно произнёс:

   – Как тут красиво! Прямо как на открытке, что была у меня в детстве. Только там ещё была мельница, совсем маленькая, похожая на игрушечную.

   – Мельница есть и тут, недалеко отсюда, только не игрушечная, а настоящая.

   – А почему это место называют Долиной Ангела?

   – Существует легенда, что когда-то, давным-давно, в этих местах жил очень набожный и необыкновенно талантливый юноша по имени Себастьян. Он обладал даром предвидения, понимал язык животных и птиц и умел исцелять людей от тяжёлых болезней. Когда на нашу землю пришли иноземные захватчики, он вместе с другими жителями деревни самоотверженно встал на борьбу с ними. Однажды Себастьян с товарищами попал в засаду. Их схватили и после страшных пыток зверски убили. До сих пор никто не знает, где эти храбрые воины нашли своё последнее пристанище, где их могила. Но старожилы утверждают, что после гибели Себастьян стал являться жителям деревни и предупреждать их о любой грозящей опасности. С тех пор это место и называют Долиной Ангела. Видишь купол вдали? Это православная церковь, в которой служит отец Давид, друг Мартина, о котором я тебе рассказывал. Он пытается отыскать в церковном архиве хоть какие-нибудь документы, проливающие свет на эту историю, но пока безрезультатно. Складывается впечатление, что какие-то тёмные силы намеренно скрывают от людей правду.

   – Очень интересно! А я думал, что священники только молятся и призывают прихожан к покаянию.

   – Ты ошибаешься, среди них немало разносторонне образованных, интеллигентных людей, которые прекрасно разбираются во многих, не только религиозных, вопросах.

   – Мне стыдно признаться, но я ни разу в жизни не был в церкви. Мой отец - до недавнего времени я в этом не сомневался, был человеком неверующим. Во всяком случае я никогда не видел, чтобы он молился или читал какие-нибудь религиозные книги. Он не ходил в церковь, не соблюдал посты, никогда не заводил со мной никаких разговоров о Боге и вере, но после его смерти, разбирая бумаги в его письменном столе, я нашёл конверт, а в нём – небольшая иконка Христа Спасителя и серебряный нательный крестик. Но самое интересное не это. На конверте рукой отца было написано: «Флориану». Это стало для меня не только полной неожиданностью, но и загадкой. Выходит, эта иконка и этот крестик предназначались мне? И я подумал, что, наверное, не так уж хорошо я знал своего отца, как мне казалось. После этого у меня несколько раз появлялось желание зайти в храм, мимо которого я прохожу каждый день, но что-то всякий раз меня останавливало, мой порыв угасал, и я успокаивал себя тем, что время для моей встречи с Богом ещё, видимо, не наступило.

   – Всему свой срок, и если Господу будет угодно, он сам приведёт тебя в храм в назначенный час. Послезавтра у отца Давида день рождения, и мы с тобой обязательно навестим его, чтобы поздравить.

  Флориан с профессором прошли вперёд вдоль деревянной изгороди и, не успели они дойти до калитки, как навстречу им выбежал молодой леонбергер тёмно-рыжего окраса, грудь и шею которого украшал красивый огненный воротник. Виляя хвостом и радостно повизгивая, пёс бросился к ногам Святослава Константиновича. «Берлиоз, малыш, ты как всегда первый выбежал мне навстречу! » — ласково потрепал собаку по загривку профессор. «Ничего себе «малыш»! Такой может сбить с ног в два счёта!» — подумал Флориан, и в это время раздался голос Алеся: «Добро пожаловать, друзья! Мы с нетерпением ждём вас!»
Следом появилась Марта в бежево-золотистом ситцевом сарафане. Казалось, она не шла, а, словно сказочная фея, плыла над землей. Подойдя к профессору, она обняла его и радостно воскликнула:

   – С приездом, дорогой! Очень рада тебя видеть! А этот красивый юноша, я так понимаю, и есть Флориан? Алесь мне уже все уши прожужжал про вас! — обратилась она к Флориану. — Проходите и чувствуйте себя как дома».

Флориана так смутили слова Марты, что он даже слегка покраснел, и тогда, чтобы выйти из неловкого положения, вмешался Алесь:

   – Утром я не успел сообщить вам новость. Одно известное издательство собирается издать несколько романов Томаса Манна, и среди них — «Иосиф и его братья». Мне предложили стать иллюстратором. Я с удовольствием согласился, ведь Томас Манн - один из моих любимых писателей. Уже неделю я работаю над этим проектом, но до сих пор так и не нашёл никого, кто смог бы вдохновить меня на создание образа Иосифа Прекрасного. И вот сегодня утром, увидев тебя, Флориан, я понял, что искать больше никого не надо, ты и есть мой Иосиф. Возможно, кто-то из читателей со мной не согласится, но ведь у каждого свой Иосиф, правда?

  Если опираться на неизвестно кем придуманные каноны красоты, то во внешности Флориана, наверное, можно было найти какие-то мелкие изъяны, но они нисколько не умалили бы того магического воздействия, которое он производил на окружающих. На вид ему было лет двадцать, не больше. Первое, на что сразу обращали внимание все, кто с ним сталкивался, – это его глаза. То ли серые, то ли голубые – их цвет менялся в зависимости от его настроения – они притягивали к себе с такой силой, что отвести от них взгляд было невозможно. Светло ореховый цвет слегка вьющихся волос прекрасно оттенял нежную бархатистую кожу. На щеках всегда играл здоровый юношеский румянец, а аристократически точеные черты лица, высокий рост и длинные стройные ноги еще больше подчеркивали его красоту. Справедливости ради надо сказать, что Флориан никогда не обращал особого внимания на свою внешность. Он считал, что украшением настоящего мужчины должно быть нечто более важное, чем красивые глаза, обворожительная улыбка и, уж тем более, стройные ноги.

Марта пригласила всех к столу, и они дружно направились к дому, где на веранде их ждал с любовью приготовленный ужин. Святослав Константинович лишь успел на ходу прошептать на ухо Флориану: «Забыл тебя предупредить – они не едят мяса!», на что тот тихонько ответил: «Надеюсь, нас накормят хоть чем-нибудь, иначе я умру с голоду!»