Сентябрь, Октябрь и бюрократическая осень

Хочу поделиться одним курьёзом из своей молодости.
Сейчас такое название — исследовательский институт — звучит не так солидно, как раньше. А тогда это был настоящий муравейник, где кипела творческая жизнь, но ограниченная, как почти всё вокруг,  дефицитом и очередями.
Время было уникальное. Чешская логарифмическая линейка считалась не просто инструментом, а вожделенным гаджетом, символом статуса. Чтобы машинистка — царица печатной машинки — напечатала твой отчёт, нужно было подойти к ней не просто так, а с шоколадкой. Учёные мужи носились со стопками перфокарт, как с писаной торбой, и месяцами стояли в очереди на ЭВМ, которая со всеми своими шкафами и блоками занимала целый этаж.
Организация была огромная. И за техническую политику в этом Вавилоне отвечал технический отдел. Там заседали умудрённые опытом специалисты — люди либо предпенсионного, либо уже пенсионного возраста, которых на пенсию не тянуло, а на работу — тянуло.
Начальником отдела был человек с энциклопедическими знаниями и солидным стажем. Имя у него было — Сентябрь. Необычное, звонкое, как удар молотка по рельсу.
Сентябрь Иванович обожал знакомиться. Точнее, он обожал процесс. Он никогда не называл себя сразу. Сначала следовало:
— Сентябрь.
Пауза. Две-три секунды томительного молчания, во время которого собеседник переваривал услышанное.
И только потом, с лукавой искоркой в глазах:
— Иванович.
Удовольствие от произведённого эффекта он получал, кажется, не меньшее, чем от квартальной премии.

Техотдел был первым рубежом обороны. Именно туда стекались заказчики — согласовывать требования, сроки и выбивать места в плане. В те годы исполнители не шибко горели желанием работать, и подпись техотдела была сродни счастливому билету.
И вот однажды, ранним утром, когда рабочий день только-только вступил в свои права, двери техотдела едва не слетели с петель.
Вошёл мужчина. Лет сорока, с лицом, которое не предвещало ничего хорошего, кроме расправы. С порога он начал набирать обороты, требуя руководство. Его завод горел, план трещал по швам, а институтские бюрократы, видите ли, сдвинули начало работ на сентябрь, хотя обещали в августе! Требовал он справедливости, громко и на повышенных тонах.
Сентябрь Иванович сидел в своём кабинете за стеклянной стенкой. Он видел эту пантомиму, но не слышал слов — только багровеющее лицо посетителя. Начальник плавно поднялся, вышел в общую комнату и, прервав поток красноречия, спросил:
— Что за шум?
Мужчина, уже готовый взорваться, на секунду опешил. Сентябрь Иванович тем временем широко улыбнулся и протянул руку:
— Сентябрь.
Повисла неловкая пауза.
Воздух в комнате стал вязким. Посетитель побагровел ещё сильнее — казалось, сейчас грянет гром. Все сотрудники отдела вжались в стулья, предвкушая грандиозный скандал.
Мужчина выдохнул, посмотрел на руку, на невозмутимое лицо начальника и отчеканил:
— Октябрь.
В комнате стало тихо, как перед бурей.
Сентябрь Иванович, не моргнув глазом, продолжил:
— Иванович.
И тут плотину прорвало.
— Петрович, — растерянно, но уже без злобы произнёс посетитель.

Все, кто был в комнате, не сдержались. Грянул хохот. Смеялись все: и сотрудники, и Сентябрь Иванович, и даже суровый Октябрь Петрович, который вдруг понял, что кричать на месяц как-то глупо.

История закончилась миром. Работы, как и планировалось, начали в сентябре. Но, что символично, завершили их чётко в срок — в октябре. Видимо, нашлось взаимопонимание.