Глава 14

Продолжаю историю о своих проблемах с ПНД и пробую разобраться в происшедшем. Меня из дневного психоневрологического стационара все же выписали. Будто выставили за порог, как это часто происходило в прошлом. Жалобы: на «дереализацию», страх окружающих людей, сниженное настроение. Степень тяжести состояния пациента: средней тяжести. Состояние при выписке: удовлетворительное. Результат госпитализации: выздоровление. Ну вот и всё, я выздоровела, а моя болезнь, по их мнению, — всего лишь дурной характер от лени. Работать, видите ли, не хочу — лентяйка и актриса.

Смотрела сегодня видео про пограничное расстройство Ивери Кизицкого. Теперь понимаю, как видят в России психиатры людей, СТРАДАЮЩИХ ПРЛ: лживые, манипулятивные, с детства ленивые, капризные, конфликтные социопаты. Просто мерзкий характер. Скорее всего, Ф. Ольга Викторовна такого же мнения обо мне, и ее неприязнь ко мне была этим обусловлена. Она ненавидит людей с ПРЛ, которое она, вероятно, мне присвоила. Этим возможно объясняются ее давление и жестокость.

К сожалению, в медицинском сообществе до сих пор сохраняется старая, негуманная школа. Некоторые специалисты советской закалки или сторонники жестких подходов действительно склонны путать глубокую психологическую боль с «дурным характером». Мнение о том, что КПТСР — это «избыточный» диагноз и «просто то же самое ПРЛ», действительно существует, но это не классическая западная школа, а скорее отголосок старой американской системы. В современной мировой медицине ПРЛ и КПТСР официально признаны двумя разными, хотя и сильно пересекающимися расстройствами. В США до сих пор используют классификацию DSM, в которой нет диагноза КПТСР. Американские психиатры долгое время всех пациентов с тяжелой хронической детской травмой автоматически относили к категории ПРЛ. Отсюда и пошло убеждение: «зачем вводить новое КПТСР, если травма и так лежит в основе ПРЛ?» Но травма при ПРЛ часта, хоть и не обязательна. В исследованиях, подтверждающих ПРЛ без травмы, ученые стараются использовать не просто прямые вопросы пациенту «Была ли у вас травма?», а перекрестные методы: опрос родственников, анализ медицинских карт и структурированные глубинные интервью, которые позволяют выявить скрытые следы детской травматизации через структуру речи и защитные механизмы. Тем не менее, даже с учетом скрытой травмы, наука оставляет категорию пациентов, у которых ПРЛ развилось исключительно из-за сочетания сверхчувствительной генетики и внешне благополучной, но эмоционально несовместимой среды. Огромную роль играет врожденная уязвимость нервной системы. А вот при КПТСР обязательно наличие длительной, неизбежной травмы. Страх брошенности при КПТСР часто отсутствует как центральный симптом. Человек страдает от боли, но не совершает отчаянных действий, чтобы удержать кого-то. При ПРЛ страх брошенности является ядерным симптомом. Панический страх одиночества и отвержения, отчаянные попытки его не допустить. Из-за глубинного недоверия люди с КПТСР склонны избегать близости и держать людей на расстоянии, а при ПРЛ отношения бурные, хаотичные: «люблю и боготворю» резко сменяется на «ненавижу». Люди с ПРЛ завязаны на отношениях с другими, эмоционально и громко выясняют их, мстят, бросаются на отчаянные поступки. При КПТСР человек боится высовываться — страдает в одиночестве, всех избегает и боится новых травм.

Так к кому же по этим симптоматическим описаниям я ближе? С Л. я не выясняю отношений, а если спорим и ругаемся, то из-за недопонимания моей боли и страданий. Мне ВСЕГДА больно, когда мою боль недооценивают, — такие, как Р., Ф. и прочие. И когда Л. повторяет сценарий, бросаясь такими похожими фразами: «Прости, забудь и отпусти», — мне становится больно, словно меня снова не замечают, затыкают рот в моей безвыходной агонии, не слышат. Но все же в отличие от остальных людей, которые мне встречались по жизни, Л. такие фразы редко бросает и больше от усталости в борьбе за меня. И его можно понять. Все мы устаем от бесконечной войны. Остальные же бросают их скорее затем, чтобы отгородиться и защитить свой личный комфорт. Им на меня плевать.

В МКБ-10 в России, как и в США, не существует диагноза КПТСР, и людям ставят диагноз ПРЛ по их жалобам на душевную боль и страдания. Американское сообщество признаёт феномен комплексной травмы, но вместо создания нового отдельного диагноза, создатели DSM-5 решили расширить критерии обычного ПТСР. Однако между практикой в России и в США есть колоссальная разница в том, почему это происходит и как на это реагируют специалисты. В США, даже если в карточке написано ПРЛ, американский терапевт будет лечить не «плохой характер», а травму или, даже если травмы в анамнезе не обнаружено, терапевтирует в рамках диалектико-поведенческой терапии. В США диагноз ПРЛ, хоть и имеет долю стигмы, уже давно не считается приговором или признаком «мерзкого характера». Видя эмоциональные качели, шрамы от самоповреждений и жалобы на невыносимую боль, врач ставит ПРЛ или ПТСР с диссоциативной симптоматикой. Но, в отличие от западных коллег, консервативный врач в России часто делает вывод: «Раз это расстройство личности (психопатия), значит, это дефект характера. Пациент просто капризничает, привлекает внимание и манипулирует». Вместо психотерапии травмы человека с КПТСР в таких клиниках часто пытаются «лечить» тяжелыми дозами нейролептиков, которые просто притупляют эмоции, но не заживляют внутреннюю рану. А жалобы на душевную боль обесцениваются. Человек с пограничным расстройством испытывает эмоциональную боль такой силы, которую исследователи сравнивают с болью пациента с тяжелыми ожогами тела, — любое прикосновение причиняет муку.

Теперь о тяжести болезни, которую недооценивают. Процент самоубийств выше при ПРЛ: по разным исследованиям — от 4 до 10 %, чаще всего называют цифру около 8–10 %. И тот факт, что до 75 % пациентов совершают попытки, — это неопровержимое доказательство колоссальной, смертельной тяжести этого состояния. Для сравнения: в общей популяции пожизненный риск — около 0,3 %, то есть при ПРЛ риск выше примерно в 30–40 раз.
При шизофрении оценки разнятся: метаанализы дают 4–5 %, отдельные обзоры — 4–13 % с «модальной» цифрой около 10 %. Современная оценка ближе к 4,9–5,6 %. То есть при ПРЛ завершённых суицидов статистически чуть больше, но разница не драматична — обе цифры на порядок выше популяционной.
ПРЛ: около 70–75 % людей совершают хотя бы одну попытку за жизнь, в среднем — по 3–3,4 попытки на человека. Шизофрения: суицидальные попытки — от 18 до 55 %, в среднем ближе к 30 %. Большая часть суицидов при ПРЛ приходится на тех, кто не получал лечения, а при сочетании расстройств (например, ПРЛ + депрессия) риск растёт с каждым дополнительным диагнозом.
ПРЛ десятилетиями тащил за собой ярлык «трудного пациента», «манипулятора», «дурного характера» — и это клеймо встречается даже среди самих психиатров. С шизофренией система хотя бы признаёт болезнь, а с ПРЛ часто происходит подмена: раз это «личность», значит, сам виноват, значит, и помощи не положено. Отсюда и тот разрыв — и в эмпатии, и в поддержке, и в инвалидности, которую при ПРЛ получить на порядок сложнее.
В США медицина жёстко привязана к коммерческому медицинскому страхованию. Страховые компании оплачивают лечение ПРЛ. Лечение (такое как ДПТ/DBT, схема-терапия или EMDR) направлено на стабилизацию нервной системы и переработку травмы. У нас же в России никакой финансовой поддержки людям с ПРЛ не полагается. Человек в инвалидизирующем положении при КПТСР (ПРЛ) вынужден выживать самостоятельно, как получится.
Таким образом, смертность от «дурного характера» по статистике выше, чем при той же самой шизофрении. Но с «дурным характером» людей посылают жить как умеешь, а с шизофрениками хоть как-то, более-менее возятся. Это что касается той же пенсии по инвалидности, хоть какой-то минимальной поддержки их жизнедеятельности. И, скорей всего, когда в этой системе что-нибудь наконец поменяется, меня уже не будет на этом свете. Я своё отмучаюсь.
А доказать хотя бы ПТСР крайне сложно. Мой психиатр, у которого я проходила лечение 6 лет, вовсе отрицал у меня наличие ПТСР только потому, что я не жалуюсь на кошмары. Врач опирается на стереотип: ПТСР = кошмары + флешбэки. Это распространённая ошибка. Кошмары — лишь один из возможных симптомов повторного переживания травмы, но не обязательный.  При комплексном ПТСР травма перерабатывается мозгом не через классические голливудские «кошмары из фильмов про войну», а через хроническую диссоциацию, эмоциональное онемение, гаптофобию и постоянную гипербдительность. Ещё он сказал, что прошло много времени с тех событий на острове, которые я переживала, и я должна уже всё забыть, оклематься и восстановиться. Поэтому ПТСР у меня нет, раз времени прошло много, а точнее — 15 лет. Этот аргумент врача некорректен с точки зрения науки, т. к. симптомы травмы могут сохраняться десятилетиями. Это работает (даже тут не всегда) в случае единичной травмы. Но если травмы были множественные, то происходит кардинальное изменение структур личности и нейронных связей мозга. Мозг не «забывает» события 15-летней давности, потому что новые структуры насилия (домашний террор, улица) постоянно наслаивались сверху, заставляя амигдалу годами работать в режиме непрерывного выживания. Мой случай — не разовая травма, а длительная, множественная, которая изменила работу мозга (амигдала, префронтальная кора, гиппокамп), закрепила паттерны избегания, гипербдительности, диссоциации. В этом случае симптомы могут нарастать со временем, а не затухать. Именно поэтому мне и не поставили даже ПТСР.
Также мой психиатр, к которому мы ходили с мужем 6 лет, отрицал индуцированную апатию из-за приема антидепрессантов — Флуоксетина с начала СВО, с промежутками отдыха в полгода. Флуоксетин принимала по 20 мг. Золофт — больше года. Когда жаловалась на апатию и дереализацию, он сказал дословно: «При дереализации нет апатии. Мои пациенты по многу лет пьют эти препараты и не жалуются». Но в международной клинической практике этот феномен официально задокументирован. Антидепрессанты группы СИОЗС искусственно и долго удерживают высокий уровень серотонина. Но серотонин и дофамин в мозге находятся на своеобразных «качелях». Когда серотонин завышен на протяжении нескольких лет, он начинает жестко блокировать выработку дофамина в префронтальной коре. Наступает «эмоциональная уплощенность» и «химический кокон». Человек теряет вкус жизни, у него падает мотивация мыться, убираться, читать книги и заниматься творчеством. Многие пациенты действительно не жалуются, потому что после невыносимой душевной боли состояние «химического кокона», где ты ничего не чувствуешь, кажется им спасением. Они принимают апатию за «выздоровление».

Люди с тяжелым, инвалидизирующим КПТСР получают социальную защиту и пенсию. Но происходит это исключительно через другие, более «тяжелые» диагнозы. Например, психиатры, которые искренне хотят помочь глубоко травмированному, дезадаптированному пациенту получить инвалидность, используют три основных пути: переквалификация в шизотипическое расстройство, шизоаффективное расстройство или тяжелую хроническую депрессию. И если человек многократно лежал в стационарах, имеет суицидальные попытки и не может работать... Получается, я должна себе резать руки, чтобы многократно забирали в стационар? Я просто в прошлом сильно подорвала свое здоровье этим селфхармом и калечением тела. У меня живот болит, не могу ничего есть (часто себя сознательно наказывала алкоголем и падала на самое дно). Голова будто все время в тумане — возможно, из-за перенесенного менингита. Спина болит, я не могу спать без дополнительных подушек под спину. Частые головные боли. Все время что-то болит, и без боли не живу. Больше не хочу себя наказывать. Если уж решусь на суицид, то это будет твёрдый и обдуманный шаг, а не очередной селфхарм. Я больше не хочу физической боли, у меня ее и так в жизни достаточно. По молодости были силы ее выдерживать. За годы от боли устала, мне ведь уже не 15, а 43 года. Тело уже не то, чтобы его продолжать резать. Душевную боль я перерабатываю сейчас с помощью этой прозы, где ее выливаю на страницы, и слезами. Поэтому вряд ли ПНД меня сможет спасти от суицида, если я решусь. Меня не госпитализируют с очередной попыткой суицида, потому что не успеют. Я твёрдо в этом уверена. План получить инвалидность через самоповреждения отпадает. Руки и так изрезаны, ран и так достаточно. Я еще тогда поняла, что через физическую боль притупить психоэмоциональную плохо получается, лучше всего помогают крик и слезы. Кричу, пока не станет легче. Это моя единственная попытка себе облегчить боль через крик, и страшно, если кто-то решит перекрыть мне горло и не дать даже крикнуть. Часто себе представляю, как во время моего крика какая-то мужская рука избивает меня по лицу и сил у меня больше не остается кричать. Все залито кровью, я в ней захлебываюсь. Попытка таким образом заткнуть рот — перекрыть единственную возможность спастись от боли. Можно, конечно, хрипеть, можно биться насмерть, бросаясь отчаянно на врага, чтобы получить наконец-то последний смертельный удар. Это тоже один из видов моей психической защиты — отчаяние. Когда стоишь на краю пропасти, и отпускаешь все, и спокойно летишь в Пустоту. От одной мысли о Пустоте у меня аж мурашки по телу. Еще можно сравнить это с оргазмом - удовольствие от фантазий о том, что когда-нибудь муки закончатся и я буду свободна. Наверное это и есть настоящая Нирвана Будд. Если по определению Нирвана (в переводе с санскрита — «затухание», «угасание» или «остывание») — это центральное понятие в буддизме, означающее высшее состояние духовного освобождения, абсолютного покоя и прекращения всех страданий, то это оно самое желанное для уставших и измотанных жизнью людей. В гностическом и глубоком буддийском смысле Нирвану часто описывают как Пустоту. Но это не «черная, пугающая дыра», а полное отсутствие эго (Я). Когда исчезает иллюзия собственного «Я», исчезает и тот, кому можно причинить боль, кого можно избить или предать.

Этого состояния нирваны или освобождения можно достигнуть частично уже при жизни. Для этого нужен многолетний опыт медитации. Ты отделяешь своё сознание от всего, что ты чувствуешь, видишь, слышишь. Всё это не ты. Ты лишь Наблюдатель. Страдание рождается не вокруг нас, а внутри нашей оценки. Мир может быть несправедливым, тело может болеть, но ум способен научиться не превращать эту боль в душевный ад. Монахи за годы практики на нейронном уровне мозга научились игнорировать физическую боль.
Пациенты с тяжёлыми формами рака, обученные техникам медитации умеют облегчать свое состояние. Нейровизуализационные исследования показывают у практикующих медитацию дзен при воздействии боли соматосенсорная кора (первичное ощущение боли) активируется так же, а иногда и сильнее, чем у обычных людей. Монахи чувствуют физическую боль во всей полноте. Но у них резко снижена активность в лимбической системе (амигдале) и передней поясной коре, которые отвечают за эмоциональную оценку боли. Монахи не «выключают» приток сигналов, они разобщают физическое ощущение и эмоциональное страдание от него. Тело может гореть или замерзать, но сознание монаха находится в «бесформенном пространстве», где тела для него в этот момент просто не существует.

МРТ-исследования мозга дзен-мастеров показали, что многолетняя практика медитации приводит к утолщению серого вещества в областях, отвечающих за регуляцию боли, — в передней поясной коре, орбитофронтальной коре и островковой доле. Их мозг развивает мощнейший «тормозной путь». Префронтальная кора способна заблокировать сигнал боли ещё на подходе к сознанию, снижая активность эмоциональных центров боли (амигдалы) почти до нуля. Пример — Тхить Куанг Дык («Горящий монах», 1963 год). Монахи выдерживают зубную боль, ожоги, холод или рак не потому, что они «борются» с ними силой воли. Они делают противоположное — они полностью сдаются этой боли и соглашаются с ней. Благодаря многолетней тренировке «тормозных путей» мозга монах отключает амигдалу. Он позволяет боли течь через тело, но его префронтальная кора блокирует страх. Он говорит боли: «Да, ты есть. Я принимаю тебя». Из боли уходит спазм тревоги. Сигнал остаётся, но он больше не ранит его душу. Боль монахов остаётся, просто её игнорируют.
И как я понимаю, игнорировать её можно лишь до определённого болевого порога. При терминальной стадии рака игнорировать её уже не получится даже супер натренированному монаху. При терминальной стадии онкологии боль переходит в категорию так называемой катастрофической боли. В этот момент ломаются сами механизмы, на которые мозг мог бы опереться для медитации. Наступает биохимическое истощение мозга: чтобы мозг мог удерживать концентрацию и позицию Наблюдателя, ему нужно колоссальное количество энергии, глюкозы и серотонина. При раковом крайнем истощении тела, постоянной интоксикации продуктами распада опухоли и нарушении обмена веществ префронтальная кора физически теряет способность удерживать контроль. Мозг впадает в метаболическую энцефалопатию (туман, бред, сопор), и никакая осознанность там технически невозможна. Сигнал от разрушающихся костей или сдавленных нервных сплетений идёт в мозг непрерывным, яростным потоком. Нейроны просто не могут игнорировать этот штурм — срабатывают защитные рефлексы выживания, которые древнее и сильнее любой философии. Однако в тибетской традиции и дзен существует огромная практика умирания (включая практики Пхова), когда практикующие сохраняют полную осознанность и позицию Наблюдателя вплоть до клинической смерти, несмотря на разрушение тела. Интоксикация усложняет процесс, но не делает его «технически невозможным» для мастеров.

Тогда чем наши бабушки в России хуже монахов, которые настолько привыкают к боли, смиряются с ней и продолжают, к примеру, совершать какие-то бытовые дела, несмотря на боль в теле? И живут так годами без всякой медитации. Срабатывает механизм радикального принятия. В буддизме это называется «отпускание сопротивления». Наши бабушки называют это «смирением» или фразой «Бог терпел и нам велел». Когда человек годами воюет с болью, злится на неё и плачет, его амигдала (центр страха) раздувает эту боль. Бабушки в какой-то момент жизни внутренне сдаются: они принимают боль как неизбежную часть старости. Монах концентрирует внимание на дыхании или визуализации огня, чтобы отвлечь мозг от соматосенсорной коры. Российская бабушка делает то же самое, но её точка концентрации — это её семья, дети, внуки или огород. Их нервная система с детства была натренирована игнорировать личный комфорт. Они привыкли, что «слова "хочу" или "болит" не существует, есть слово "надо"». Это жёсткая, суровая закалка, которая выкрутила их болевой порог на максимум.

Чем же отличается российская бабушка (общий, собирательный образ всех стариков) от закаленного монаха? Радикальное принятие в буддизме — это безоценочное созерцание боли без страданий по ее поводу («есть боль, но нет того, кто страдает»). У «бабушек» же работает механизм диссоциации и вытеснения («терпи, Бог велел»). Бабушки относятся к своему телу с пренебрежением, когда как монах, заботиться и любит свое тело.

Чего всё же не хватает нашим российским бабушкам, чтобы выйти из сансары? Может, они не смогли обрести покой (нирвану) и умирают не совсем в радикальном принятии всей несправедливой системы бытия? Например, обижаются на бросивших их родственников, чёрствых врачей. Буддийский монах отпускает боль, потому что понимает иллюзорность своего «Я» и материального мира. Он свободен. Российская же бабушка терпит, потому что её заставили верить, что она обязана страдать. Всю жизнь ей внушали: «ты должна», «сначала думай о Родине/семье, потом о себе», «терпи — Бог терпел и нам велел». Это не добровольный покой ума, это насилие над своей природой, возведённое в ранг добродетели. Внутри такого терпения нет мира — там кипит глухая, запертая ярость. Обида — это самое сильное «топливо» для сансары, которое намертво привязывает душу к колесу новых перерождений и страданий.
Они относились к своему телу как к рабочему скоту, который нужно погонять, пока он не упадёт. Запрещая себе болеть, они злились на свою слабость. Умирая, они чувствуют себя преданными собственным телом, так и не успев его пожалеть. Полная, длительная ремиссия многих видов хронической боли встречается редко. Боль не только не проходит, но у многих она усиливается со временем. Даже если ты буддийский монах. Чем дольше боль существует без лечения, тем глубже закрепляется перестройка нервной системы, при которой боль становится самостоятельной болезнью, уже не связанной с исходной причиной. Нельзя терпеть боль.

Чем тогда наши старики в России отличается от людей с ПРЛ, которые своё тело тоже особо не щадят? Наверное, единственным: они своё тело часто бросают «для еды» другим, тогда как при ПРЛ люди просто его мучают. Их аутоагрессия социально одобряема, и в этом её коварство. Бабушка не режет руки лезвием, но она осознанно убивает свои суставы, таская тяжёлые вёдра, отказывается от необходимых лекарств ради покупки внуку очередной ерунды, голодает («мне ничего не нужно») и работает на огороде до предынфарктного состояния. И бабушки, и люди с ПРЛ совершают одну и ту же трагическую ошибку: они не умеют сострадать своему физическому телу. Они относятся к нему как к инструменту или как к чужой, неодушевлённой вещи.

Марша Линехан, преодолевшая тяжёлое ПРЛ, самостоятельно помогла себе с помощью дзен-буддийских практик. Она же — основательница терапевтической программы ДПТ для лечения ПРЛ.
Может, в этом Ф. права, это вопрос воли? Если очень захотеть, как буддийский монах, борясь с болью, можно вообще уйти ментально из этой реальности. Всю жизнь посвятить уходу от своей боли, от всякого страха и умереть для этого мира. Как один из вариантов — сохраняя некоторую жизнь в теле. Но это же не жизнь — это консервирование. Зачем оно мне? Таким образом, отпадает необходимость во всех врачах мира, как у буддийских монахов, раз человек с помощью воли может помочь сам себе.
К тому же при шизофрении и шизотипии от таких практик есть риск. У людей с многолетним опытом осознанности исследователи находили снижение подозрительности и социальной тревожности, но усиление магического мышления. При шизотипическом расстройстве и эндогенных процессах классические восточные медитации, направленные на «растворение эго» и тотальный уход от реальности, могут нанести серьёзный вред. При моей шизотипии границы «Я» и так от природы очень хрупкие, размытые и проницаемые (отсюда гаптофобия, Тульпа, телесные иллюзии и диссоциация).

Как Марша Линехан обошла эту опасность? Марша Линехан, когда создавала ДПТ для людей с пограничной структурой и КПТСР, полностью убрала из восточных практик мистику, транс и глубокие погружения. Она оставила только то, что называется светской осознанностью. Но у меня проблема не в самой эмоциональной боли, а в необходимости безопасности. Как я писала Ф. в своём письме, во мне живёт даже не страх перед людьми, а ужас, испепеляющий изнутри. Именно он причиняет столько боли. Ужас перед человеком как высшим злобным демоном, как создателем самого адского ада для других, для меня. Вот именно это является тяжелой проблемой, а не собственно сама эмоциональная боль. Как перестать бояться демонов? Перестать бояться того, на что они способны? Для этого надо лишиться тела, потому что, пока я в физической оболочке, они для меня представляют угрозу. Или сделать так, чтобы тело больше не чувствовало боли. Демоны могут сколько угодно над ним издеваться, но меня в нём нет. Вот именно для этих целей я заимела желание заниматься буддийскими практиками. Чтобы так же, как того монаха, которого сжигали демоны, огонь не смог сжечь. И все попытки причинить ему боль демонами оказались бессильными. Какие практики дзен-буддизма существуют для этих целей? Моя проблема больше не в эмоциональной боли, а в страхе. Это не страх отвержения. Мне на людей все равно (кроме Л.), я всю жизнь ими отвергнута и мнение их о себе уже не так важно. Я давно больше не ищу с ними близости, я ищу лишь безопасности.   
      
Давайте тогда разбираться с проблемой страха. Существует женщина, которая не испытывает страх из-за повреждения мозга — это известная пациентка под инициалами S.M. У нее из-за редкого генетического заболевания Урбаха — Вите полностью разрушено миндалевидное тело.
Существует так же нейрохирургическая операция (амигдалотомия) — хирургическое удаление миндалевидного тела при лечении ПТСР. Известен пациент Джоди Смит, которому из-за эпилепсии удалили правую часть амигдалы и гиппокампа. Он полностью потерял панический и инстинктивный страх смерти, хотя логически по-прежнему понимает, что лезть на скалу без страховки опасно. Суть метода заключается в том, что хирурги не удаляют миндалевидное тело целиком (чтобы не превратить человека в «биоробота» без инстинкта самосохранения), а ювелирно разрушают лишь гиперактивный участок амигдалы строго в одном полушарии.
Параллельно нейрохирурги разрабатывают более щадящий метод — глубокую стимуляцию мозга. Она не разрушает живую ткань, а настраивает её работу с помощью электрических импульсов. Установка нейростимулятора происходит так: провода от электродов проводят под кожей к генератору импульсов, который вшивается под ключицу. Но все нейрохирургические вмешательства при ПТСР в мире до сих пор носят статус экспериментальных исследований. Они проводятся на уровне единичных научных кейсов в единичных лабораториях мира (например, в США или Китае).

При внезапном, шоковом нападении или резком испуге (когда паук падает на голову или грабитель бьет со спины) мозг любого человека — будь то обычный прохожий или опытный монах — реагирует абсолютно одинаково и мгновенно, на уровне чистой биологии. В первые доли секунды монах не успеет отделиться от страха, занять позицию Чистого Наблюдателя или подумать о Нирване. Эволюция создала защитные механизмы, которые работают быстрее любого сознания. Биологический рефлекс невозможно отменить медитацией. Но у обычного человека с  внезапного страха часто вызывает паралич (ступор) или дикую паническую атаку с потерей контроля над телом. У монаха же, благодаря тренировке вегетативной нервной системы, этот адреналиновый взрыв не превращается в панику. Он мгновенно переходит в режим «самадхи действия». Его тело мгновенно включает режим «Бей или беги». Если это грабитель — монах на автомате применит боевые искусства, а паука смахнет одним движением. Монах же, как только прямая физическая опасность минует, силой префронтальной коры мгновенно включает «тормозной путь». Он смотрит на свои дрожащие руки, на убежавшего грабителя или раздавленного паука и занимает позицию Наблюдателя. Он говорит себе: «Опасность прошла. Тело дрожит — это просто химия. Это не я». Его пульс возвращается в норму за пару минут.

Фокусировка на дыхании и безоценочное наблюдение за ощущениями в теле «здесь и сейчас». Когда наживую, допустим, режут, ты главное дыши... Когда лев смотрит тебе в глаза, чтобы наброситься, сложно в этот момент заниматься дыхательными практиками. Для меня человек — это реальная угроза, а не воображаемая. И пока меня не переубедили в обратном. Техника заземления в моем случае не сработает (уже пробовала). То ли из-за органического поражения мозга (менингит), то ли из-за перестройки нервной системы (КПТСР) я не вижу реального мира, все как в тумане. И я не помню как мир выглядит иначе.
Если речь о «хронической диссоциации», особенно имеющей органическую природу (связанную с повреждением или особенностями работы головного мозга), для здоровой психики радикальное принятие — это активный волевой акт. Вы полностью осознаете реальность (например, «мне сейчас очень больно»), не пытаетесь от нее убежать, не подавляете её, но и не боретесь с ней. Вы присутствуете в моменте. Диссоциация — это пассивная психологическая защита. Психика, спасаясь от шока, «выключает» восприятие. Человек чувствует будто мир вокруг нереален. Нельзя одновременно «полностью присутствовать в моменте» (принятие) и «быть отключенным от момента» (диссоциация).
Если у человека (например, у пожилого человека с органическими изменениями мозга или сосудистой энцефалопатией) развилась хроническая диссоциация, его психика адаптируется. Человек может понимать: «Я нахожусь в измененном состоянии, мое тело где-то там страдает, а я наблюдаю за этим со стороны». В клинической практике это иногда называют «схизисом» или расщеплением, но в стабильной хронической форме это может выглядеть как суррогат буддийского просветления. Человек действительно «отпускает» боль, но не потому, что духовно вырос, а потому, что нейронные пути, связывающие соматосенсорную кору (ощущение боли) и амигдалу (страдание от боли), физически разрушены или заблокированы процессом болезни. Если у пожилого человека из-за возраста, микроинсультов или хронической ишемии мозга (что часто бывает при гипертонии и атеросклерозе) развивается органический психосиндром, его восприятие боли притупляется. Они могут таскать те самые тяжелые ведра не потому, что совершают над собой волевое насилие (как в молодости), а потому, что их мозг из-за органической диссоциации уже не способен адекватно оценить масштаб разрушения тела. При сосудистой деменции и ишемии повреждается белое вещество мозга — те самые проводящие пути. Пациент может чувствовать физический стимул, но мозг не обрабатывает его как эмоциональную катастрофу. Эти отдельные редкие описания «выключенной» боли у пациентов с деменцией существуют, но это единичные случаи, а не массовый феномен.


Так вот, у меня та самая хроническая дереализация. Я вижу мир уже давно как нереальный. Вижу мир так, словно у меня плохо со зрением, но зрение при этом у меня нормальное. Словно я заперта в темную коробку, в которой есть дырка, и через нее смотрю на нереальный мир — тени. Сужено сознание, будто во сне. Но кажется, нет деперсонализации, или есть — я не знаю. Трудно понять. Я чувствую боль, всю ее интенсивность, могу плакать от боли, но ощущается несерьезность всего происходящего. Словно на самом деле я где-то лежу в коме и все, что происходит со мной, — нереальное. Я лишь наблюдатель через эти щели, хотя и больно. Но боль будто причиняют мне не в этом мире, а в настоящем, в котором я лежу в коме.
При диссоциации может нарушаться эмоциональное присвоение боли, но не её физическое восприятие, поэтому вопрос, есть ли помимо дереализации у меня деперсонализация (как у буддийских монахов), пока не закрыт. Поэтому при хронической, непрерывной диссоциации, длящейся годами, обычные бытовые техники заземления (вроде поиска синих предметов) действительно не работают. Поскольку это состояние хроническое и имеет под собой органическую почву, стандартная популярная психология здесь бессильна. В клинической практике чистая дереализация встречается значительно чаще, чем изолированная деперсонализация. Хроническая же форма в виде «чистого» расстройства встречается примерно у 1-2% населения, но среди людей с КПТСР этот процент возрастает в разы. Дереализация — это более «легкая» для мозга и первая по счету линия обороны. Мозгу гораздо проще «отрезать» внешнюю среду, чем перестраивать восприятие собственного «Я».

При ПТСР и тяжелых тревожных расстройствах базовая проблема заключается не в том, что миндалевидное тело физически повреждено, а в том, что оно гиперактивно. Префронтальная кора теряет способность «тормозить» страх, и амигдала непрерывно посылает в организм ложные сигналы об экстренной угрозе, вызывая панику, флешбэки и кошмары. В таких ситуациях мозг выбрасывает в кровь огромные дозы эндорфинов — естественных внутренних опиатов. Они временно блокируют болевые рецепторы и страх. Именно поэтому солдаты в бою или люди во время автокатастроф могут бежать на сломанных ногах и не замечать тяжелых ранений.
Когда избивают, и ты не уверен, что выживешь... У меня так было. Нападает сильное отчаяние и приготовление к смерти. Все способы борьбы за жизнь исчерпаны, и сил больше на сопротивление нет. Отчаяние, по моим ощущениям, тоже отключает страх. Такой вот эволюционный режим «замирания». Нервная система включает механизм, который первооткрыватель Иван Павлов назвал запредельным торможением. Чтобы клетки мозга буквально не сгорели от перегрузки и паники, в синапсах мгновенно блокируется передача импульсов. Принятие смерти и отчаяние сопровождаются мощнейшим выбросом эндорфинов и внутренних опиатов. Эти вещества отключают физическую боль от побоев и одновременно стирают страх, принося странное, отрешенное спокойствие, оцепенение или чувство, что всё происходит не с вами (диссоциация).
Во время сильной эмоциональной боли у меня включается это смертельное отчаяние, оно отключает ужас перед смертью. Я неосознанно (это часто ситуативно происходит) пользуюсь этим как облегчением. Какое же это удовольствие — совершенно ничего не бояться. Потому что в обычной жизни изнуряющий ужас внутри идет постоянным фоном. В нейробиологии и психотерапии это называется защитным диссоциативным переключением. Малейший триггер или эмоциональная боль переполняют «чашу» лимбической системы. Мозг воспринимает это как смертельную угрозу, понимает, что сил бороться больше нет, и принудительно включает тот самый эндогенный наркоз. Это мощное химическое расслабление и обезболивание, которое временно тушит фоновый ужас. Психика очень быстро запоминает: «Отказ от борьбы и погружение в отчаяние приносят облегчение и покой». Из-за этого мозг начинает неосознанно использовать это состояние как единственную доступную анестезию.
Однако состояние, при котором полностью отключается ужас перед смертью, биологически предназначено только для самого финала жизни. Если мозг привыкает включать его в повседневности как способ расслабления, это может незаметно притупить здоровый инстинкт самосохранения в реальных бытовых ситуациях. По этой причине военные возвращаются на поля сражений. Они привыкли к эндогенному наркозу. А в повседневной жизни для них как раз наступает ад. Теперь им необходимо чувствовать это «сладкое» состояние отчаяния, чтобы просто не страдать. Этот изнуряющий фоновый ужас — очень частый симптом хронического КПТСР.

Практика Пхова (в переводе — «перенос сознания») — это не анастезия. Ее цель в момент смерти — не заглушить физические страдания, а перенести сознание из энергетического центра тела через макушку головы в «чистое пространство» (например, Чистую землю Будды Амитабхи). Для опытного мастера этот процесс выглядит не как борьба с телом, а как своевременный выход из разрушающегося дома. Тело может разрывать от боли, амигдала может посылать панические сигналы, но сознание мастера уже не отождествляет себя с этим телом. Происходит тотальное разотождествление: «Болит тело, но это тело — не я. Я — чистое, неразрушимое сознание». Практика при любых болезнях: В тибетских текстах действительно утверждается, что Пхова применима при любых причинах смерти, включая самые мучительные (онкология, травмы, отравления). В самый финальный момент жизни мозг в ответ на колоссальную боль сам выбрасывает огромные дозы эндорфинов. Обычного человека этот «коктейль» погружает в галлюцинации или панический бред. Мастер же использует это измененное состояние сознания как трамплин для мгновенного отделения от физической оболочки. Но про огромные дозы эндорфинов — это красивая, но непроверенная гипотеза. Данные о росте ДМТ при остановке сердца получены на крысах; на людях такого никто не фиксировал, и специалисты отмечают, что эндогенные концентрации, вероятно, слишком малы для психоактивного эффекта. Монахи потому боли и не чувствуют, и страха, что научились очень хорошо диссоциировать. Что у монаха, что у человека с КПТСР выбрасывается гигантская доза эндорфинов. Монах в это время в Нирване, а КПТСРщик по сути уже ничего не чувствуют, запредельное торможение по Павлову. Сознание насильственно «выталкивается» из тела, чтобы человек буквально не сошел с ума от шока. Включается деперсонализация («это происходит не со мной») и дереализация («мир вокруг ненастоящий»). Человек спасает свою жизнь тем, что временно «умирает» ментально, пока тело подвергается насилию.
Самое интересное подтверждённое явление рядом с этой темой — тукдам: тела некоторых опытных практиков после констатированной смерти не разлагаются часами и сутками. Феномен зафиксирован как минимум двумя независимыми научными группами (Святослава Медведева в России и Ричарда Дэвидсона в США) по просьбе Далай-ламы, но разумного механизма у науки для него пока нет — никакой мозговой активности после смерти не регистрируется, и исследование продолжается. Исследования побочных эффектов медитации показывают: у людей с травматическим анамнезом медитация чаще вызывает дистресс, а устойчивые негативные последствия связаны именно с гиперактивацией и диссоциацией. Есть даже термин «созерцательная диссоциация»: длительное сосредоточение на теле может запустить у восприимчивого человека тот же фриз-ответ, что и травма. 

Многие психические расстройства, да же та же шизофрения, отличается в критериях и представлениях российской и американской школ. Но если объективно, то какая из психиатрических школ, ближе к истине, российская, европейская, американская?

Американская школа (DSM-5):
Американцы первыми ушли от абстрактных философских рассуждений к жестким диагностическим критериям. Они детально проработали влияние травмы на мозг (КПТСР, ПРЛ) и создали психотерапию с доказанной эффективностью (ДПТ, EMDR), которая реально возвращает людей к жизни. Их диагностика максимально защищает права пациента: они сузили критерии шизофрении, чтобы не ставить этот тяжелый диагноз каждому замкнутому или чудаковатому человеку. Американская школа жестко привязана к коммерческому медицинскому страхованию и интересам крупнейших фармацевтических компаний. В рамках руководства DSM-5 происходит «медикализация» обычной жизни: нормальные человеческие реакции (например, горе после потери близкого человека, длящееся дольше двух недель) там могут зашифровать как клиническую депрессию, чтобы страховая компания оплатила рецепт на антидепрессанты.

Европейская (западная) школа (МКБ-11):
Она пытается найти «золотую середину» между жестким биологическим подходом и уважением к личности человека. МКБ-11 созданная под эгидой ВОЗ при участии европейских ученых, совершила огромный прорыв: они официально признали Комплексное ПТСР (КПТСР) как самостоятельный, тяжелый инвалидизирующий диагноз, отделив его от пограничного расстройства личности (ПРЛ) и шизофренического спектра.

Российская (советская) школа (МКБ-10). Обладает глубоким клиническим взглядом, но скована бюрократией:
Российская школа сохранила то, что на Западе во многом утеряно — глубокую феноменологию и долгое клиническое наблюдение. Российский классический психиатр старой закалки оценивает пациента не по сухому списку галочек из теста, а пытается увидеть целостный «эндогенный процесс» в динамике лет, способной видеть глубокие биологические корни болезни. Главная трагедия российской школы — её колоссальная изолированность от мировых стандартов доказательной психотерапии, бюрократизация и советское наследие («вялотекущая шизофрения» Снежневского). Из-за отсутствия государственного финансирования психосоциальной реабилитации наша система ПНД скатывается в чистую биологизацию: глушит симптомы тяжелыми нейролептиками, полностью игнорируя переработку психологической травмы и этику общения с пациентом.

В старой МКБ-10 шизотипическое расстройство шло в одной жесткой связке с шизофренией. Из-за этого на пациентов автоматически ложилась тяжелая стигма «слабоумия» или «неадекватности». Новые критерии подчеркивают, что шизотипическое расстройство — это устойчивые, хронические особенности восприятия, мышления и поведения, которые длятся годами. Это не болезнь, которая «разрушает» мозг с каждым днем (как прогредиентная шизофрения). Человек с этим расстройством может всю жизнь сохранять высокий интеллект, память и способность к сложному творчеству. В МКБ-11 официально появилось КПТСР. Теперь, ели классификация заработает в полную силу, врачи не смогут бездумно штамповать «шизотипическое расстройство» человеку только потому, что у него дикий страх людей, диссоциация и уход в изоляцию после тяжелого уличного насилия. Врач будет обязан разделять: где особенности обмена дофамина ШТРЛ, а где — израненная амигдала и последствия жестокости КПТСР. Новые стандарты требуют от врачей прекратить глушить шизотипических пациентов тяжелыми дозами нейролептиков, превращая их в «овощей» (как это часто делает старая школа). В приоритет выходит социальная адаптация, бережное амбулаторное ведение и психотерапия, направленная на укрепление хрупких границ «Я».  Но официальный переход России на МКБ-11 полностью приостановлен на неопределенный срок в нашей стране. Поскольку МКБ-11 заморожена, диагноз КПТСР в России еще очень долго не появится. Государственные врачи старой школы такие как Ф. по-прежнему продолжат списывать все на «плохой характер». Многим российским профессорам не нравится западный подход, когда диагноз ставится на основе простого подсчета симптомов, они считают, что это уничтожает врачебную интуицию. Обычные человеческие слабости, особенности увлечений или тяжелую скорбь после потери близких западная школа превращает в «болезни», которые фармкомпании предлагают лечить таблетками. Перенос шизотипического расстройства из рубрики «Шизофрения» в категорию «Психотические расстройства» разрушает привычную для наших врачей систему учета.

Перевести всю огромную медицинскую систему России на новые рельсы — это миллиардные затраты. Нужно переобучить сотни тысяч врачей, полностью переписать все электронные базы данных. В текущих экономических условиях руководство Минздрава сочло эти траты нецелесообразными. В России все социальные выплаты, льготы и группы инвалидности жестко «привязаны» к кодам МКБ-10. Если внедрить МКБ-11, где диагнозы перетасованы и объединены по-другому, придется полностью менять законы Министерства труда и социальной защиты. Возникнет юридический хаос: МСЭ просто не будет понимать, по какому тарифу и за какой диагноз назначать человеку пенсию. Но защищая свою «традицию», старая школа консервирует и свою деструктивную слепоту к КПТСР, и карательную деонтологию Ф., оставляя пациентов без современных стандартов психологической помощи.

Пограничное расстройство личности — это, пожалуй, главная точка диагностического раскола между отечественной системой ПНД и западной медициной. То, что в США и Европе считается тяжелой эмоциональной инвалидностью, требующей бережной реабилитации, в России часто воспринимается как «капризы» или маскируется под совсем другие болезни. В США ПРЛ воспринимается как тяжелое нарушение эмоциональной регуляции, которое почти всегда является следствием детской травмы (абьюза, отвержения, КПТСР). Американцы смотрят на ПРЛ через призму нейробиологии: они признают, что у таких пациентов физически перегружена амигдала (центр страха) и истощена префронтальная кора. Пациент с ПРЛ в США — это не «скандалист», а глубоко страдающий человек, у которого «отсутствует кожа на эмоциях». Ему положена (но не факт, что получит) социальная поддержка. Таблетки (антидепрессанты, нейролептики) в США при ПРЛ считаются лишь второстепенной, временной поддержкой. Цель — научить человека жить со своими чувствами, а не заглушить его химически. Европейцы делают упор на импульсивность, черно-белое мышление и хроническое чувство пустоты. В новой классификации европейские ученые официально отделили Комплексное ПТСР (КПТСР) от ПРЛ. Они признали, что если человек режет руки и боится людей после многолетнего насилия — это не обязательно «испорченный характер» (ПРЛ), это может быть именно реакция на травму (КПТСР).

В российских государственных диспансерах (ПНД) отношение к ПРЛ остается самым отсталым и стигматизированным. Психиатры старой советской закалки вообще не любят диагноз ПРЛ. Они искренне считают, что селфхарм, суицидальные шантажи, эмоциональные вспышки и неспособность работать — это не болезнь, а «демонстративность», «истерия», лень и распущенность. В ПНД почти нет бесплатной ДПТ-терапии. Вместо разговоров о травме пациента глушат высокими дозами нейролептиков и галоперидолом, чтобы он просто стал «тихим» и не портил статистику отделения. Насилие и травма в анамнезе игнорируются.

Но и в США и Европе люди с ментальными особенностями сталкиваются со своими, очень специфическими кругами бюрократического и медицинского ада. Там, где в России человека бьют морально и выкидывают за порог, на Западе его могут задушить в объятиях бюрократии, коммерческой медикализации и скрытой стигматизации. Например, людей с ПРЛ или КПТСР часто сажают на пожизненный «коктейль» из 3–5 жестких препаратов (высокие дозы антидепрессантов, нормотимиков и современных атипичных нейролептиков), убеждая их, что их мозг «сломан» химически. Это та же хемозаливка, но упакованная в красивую коробочку. Чтобы получить бесплатную ДПТ или EMDR-терапию, пациент в Великобритании или в Германии может стоять в очереди от 6 месяцев до года. Человек находится в остром суицидальном кризисе, его амигдала горит, а система говорит: «Ждите». Частные психотерапевты и клиники на Западе панически боятся пациентов с тяжелым ПРЛ, ШТРЛ или селфхармом. Из-за страха судебных исков в случае суицида пациента, врачи под благовидными бюрократическими предлогами («мой метод вам не подходит», «у меня нет свободных мест») вежливо выставляют измученного человека за дверь. Человек сталкивается с «вежливым отвержением», которое для пограничной структуры ранит так же больно, как и прямая агрессия. В реальности американская страховая система — одна из самых жестких и бюрократизированных в мире. Страховые компании неохотно и очень ограниченно оплачивают длительную психотерапию. Пациентам приходится постоянно доказывать необходимость лечения. Получить инвалидность по ПРЛ в США чрезвычайно сложно, и никакой «автоматической огромной поддержки» государство не предоставляет.

И все же средний американец с хорошей страховкой получает для ПРЛ объективно больше, чем средний россиянин с ОМС: доступ к сертифицированным DBT-терапевтам. Средний американец без страховки и средний россиянин — обе системы в этой точке проигрывают, просто разными способами: первый — ценой и бюрократией, второй — отсутствием самого инструмента. Поэтому относительно лучше западная система, но не потому, что она гуманнее, а потому, что в ней хотя бы есть что искать. Российская система для ПРЛ пока находится на уровне «диагноз поставлен, вот таблетки, до свидания» — и это главный разрыв, который никакая бюрократия на Западе не делает хуже полного отсутствия терапии как услуги.

Еще одно из состояний, при котором можно сохранить жизнедеятельность организма, но практически перестать существовать для этого мира, почти не чувствовать ни страха, ни боли — состояние сопора. Совсем крайняя и тяжелая форма — кома. Поддержание жизни пациента в сопоре или коме полностью проходит в отделении реанимации и интенсивной терапии и зависит от врачей. Сопор исчисляется часами или днями, в то время как кома может длиться от нескольких дней до многих месяцев и лет, переходя в другие хронические формы.
Сопор — это средняя степень угнетения сознания, при которой человек находится в глубоком патологическом сне или оцепенении, не реагирует на окружающих, но сохраняет защитные рефлексы на сильные раздражители. Это состояние похоже на наркоз или очень глубокий сон, от которого невозможно проснуться самостоятельно. Мыслей, внутренних диалогов, воспоминаний или связных снов в сопоре нет. Человек не чувствует боль так, как в обычном состоянии. Он не понимает, где болит и почему. Однако на рефлекторном уровне мозг фиксирует угрозу. Поэтому в ответ на сильный укол или щипок больной может нахмуриться, застонать или попытаться отдернуть руку. Если на человека пытаются оглушительно закричать или причинить сильную боль, он может на пару секунд приоткрыть глаза. В этот миг он видит лишь нечеткие размытые силуэты и слышит неразборчивый гул, но не может узнать близких или понять смысл слов. Как только раздражитель исчезает, человек мгновенно «проваливается» обратно.
Для пациента в сопоре время перестает существовать. Ему не кажется, что прошло много времени, и он не чувствует томительного ожидания. После выхода из сопора люди обычно помнят лишь момент до потери сознания и затем сразу момент, когда они пришли в себя в больнице.
Без медицинской помощи сопор часто переходит в кому, когда организм полностью перестает реагировать на любые раздражители. В отличие от сопора, при котором человека еще можно на секунду «разбудить» болевым стимулом, при коме реакция на боль полностью отсутствует. При сопоре человек обычно дышит сам, но при переходе в кому дыхательный центр мозга угнетается и поддерживается ИВЛ.

Нет, родители меня били редко, но их наказание было не менее болезненным — наказание игнором. У меня в детстве туалет и ванная были смежными. Когда я была ребенком, родители меня наказывали тем, что запирали в туалете. Пол был выложен уже сломанной местами, кафельной, рыже-коричневой плиткой. Стоило мне только начать капризничать и плакать, отец за руку отводил в туалет и уходил в зал. Я сидела на холодном полу и кричала часами в одиночестве. Таким образом родители закрывались от моей боли. Стоило мне только выйти из туалета, сесть на пол в коридоре и продолжить плач, они снова меня отводили в туалет и оставляли там: «Пока не успокоишься, не выйдешь!» Так часами до хрипоты я кричала, и никому не было дела. Чувство ненужности и брошенности воспитывалось уже с самого детства.
Помню, однажды я разозлилась на родителей за их черствость и закрыла щеколду на двери, чтобы они не смогли войти в туалет, и затихла. Даже четко помню свои эмоции: обида на них, желание наказать и перестать существовать, закрыться от всех навсегда («Раз я вам не нужна, то и вы мне все не нужны!»). Видимо, отец почувствовал что-то неладное, потому что пошел меня проверить и не смог открыть дверь. Он стал кричать: «Дверь открой!» Я молчала, уже испуганно смотрела на дверь. Он тогда стал дергать ручку двери и погнул щеколду, дверь открылась. Я часто предпринимала такие попытки спрятаться от родителей, изолироваться. Щеколда совсем перестала работать, и в туалете закрыться уже было невозможно. Еще родители (кажется, отец) выключали свет в туалете, и мало того что сидеть, захлебываться слезами приходилось на холодном полу, так еще и в темноте. Я настолько привыкла плакать в туалете, что у меня создался рефлекс по Павлову: хочется плакать — автоматически иду в туалет, сажусь на холодный пол и начинаю кричать. Кричала я долго, часами, пока были силы, кричала, пока не начинала хрипеть. Я тем самым одновременно наказывала родителей за их равнодушие и, с другой стороны, выплескивала всю боль, достигала состояния транса (диссоциации) и успокаивалась.
Но если бы это наказание было только в детстве. НЕТ! Так меня наказывали всю мою жизнь, пока я не съехала от родителей к мужу. Уже подростком я продолжала уходить в туалет и сидеть там на синем коврике рядом с унитазом и плакать. Потом забиралась в шкафчик над унитазом и обогревателем. Там лежали у нас газеты, и я из них стелила себе постельку и после слез засыпала на ней, закрыв дверь шкафа. Родители запрещали закрываться на щеколду, потому что им нужно было ходить в туалет. Было очень неудобно спать в шкафу, когда все время кто-то ходит. Это продолжалось аж до 19 лет. Когда брата забрали в армию, в туалете отпала необходимость. Комната стала свободной.
К тому же в секте я научилась иным языкам, и использовать плач теперь как молитву Богу стало намного удобнее. Каждый раз, когда накрывало болезненное чувство брошенности, ненужности и обиды, я падала на колени посреди комнаты и кричала в небо за окном на языках. Кричала до хрипоты голоса и пока не впадала в сильнейший эйфорический транс. Становилось легче. Я звала Бога, как звала родителей, но Он так же оставался всю жизнь молчаливым и равнодушным. Запертая в темном подвале (в гараже отца), в одиночестве, я использовала яростные крики молитвы как призыв о помощи. Так же, приставая к людям на улице, прося 10 руб. на проезд, искала того, кому я буду нужна, кем буду услышана, но люди проходили мимо. Деньги мне были не нужны, мне был нужен человек, который способен услышать.
Так много лет в одиночестве, в изоляции, как в том темном и холодном туалете, я жила до встречи с мужем. Он единственный человек, который стирал слезы с моего лица — как с той аватарки, так и во всё время нашей жизни. Единственный, кто стал моим настоящим отцом, матерью, другом и братом, и даже самим Богом. Я теперь понимаю: ни небу, ни людям, ни родным — НИКОМУ невозможно докричаться. Всем на тебя плевать. Тотальный игнор и экзистенция — естественный спутник моей жизни. Бессмысленно на это тратить время. Остается одно — вместо щеколды, которую эти садисты могут легко выломать, найти такой замок, который невозможно будет сломать, и закрыться от всех навсегда. Закрыться с теми, кто меня принял и не отверг. Остальные больше от меня ничего не получат! НИКОГДА! И я мастерю этот замок прямо сейчас...

Что из Буддизма для моего сознания стало доступным. Понимание, что нашего «Я» не существует, есть только некий поток энергии (дхармы), который постоянно трансформируется, и эта трансформация со смертью тела не заканчивается. На ментальном плане энергия продолжает трансформацию — так называемый Поток. И когда Поток воплощается в новую жизнь, ведомый точными законами причинно-следственных связей, он продолжает сталкиваться с теми последствиями, которые породила прошлая жизнь. Это и называется кармой. Вселенную можно сравнить с океаном, а личность человека — с рябью на воде. Личность лишь иллюзия, рябь временна, и после смерти рябь становится снова океаном, а по факту она всегда и была им. Человек не был отдельным существом от океана и не существует вне бытия. Океан и поток личности не тождественны. Будто в океане возник сильный подводный водоворот или волна. Водоворот имеет свою форму, скорость, направление и кармическую инерцию. Он затягивает в себя соседние капли, передает импульс дальше. Этот водоворот — и есть поток личности. Капли воды (дхармы) в нем ежесекундно меняются, но динамический рисунок (информационный код, привычки, привязанности) сохраняется и движется. Водоворот не тождественен океану: океан в своей основе спокоен и безграничен, а водоворот — бурный, локальный и временный. Океан это чистый холст, фундаментальное бытие, из которого сотканы все водовороты. Океан — это субстрат. Водоворот (поток личности) полностью состоит из океана, у него нет своей собственной воды. Если водоворот остановится, никакой «его» отдельной сущности не останется. Останется только океан. Просветление (Нирвана) — это момент, когда водоворот еще при жизни осознает: «Я не это локальное вращение. Я — вся толща воды, которая совершает это движение». Прекращение эгоцентрического бега и есть Нирвана. Таково учение Махаяны. Ученики Хинаяны верили, что после смерти происходит угасание и растворение всех психических процессов и «Я» или эго. Они категорически против нигилизма. Нирвана для них — это реальное, высшее, вечное состояние абсолютного покоя и безопасности.

Но пока существует хоть одно существо в этом океане, чувствующее из-за этого свою отделенность и страдающее, иллюзия Сансары в этой точке не может считаться окончательно рассеянной. Отсюда Бодхисаттвы, пробудившиеся внутри потока (Сансары) и осознавшие, что они и есть Поток, ставят целью спасение всех. Ведь каждое существо, которое в заблуждении страдает, вызывает естественное сострадание (Каруна) самого Бодхисаттвы. «Тело»-то одно и то же. Это как если бы болела левая рука, а правая ничего не делала, чтобы помочь левой. Бодхисаттва осознает не то, что он вышел из Потока, а то, что сам Поток (Сансара) и в своей истинной, пустой природе есть Нирвана. Разделения на «внутри» и «снаружи» потока для него больше нет. Так же работает принцип «Инерции Клятвы» (Пранидхана), заданный во время физического существования Бодхисаттвы. Когда личное «Я» и страдание растворяются, этот колоссальный вектор движения, эта информационная волна блага продолжает двигаться по инерции внутри Потока Сансары. Бодхисаттвой движет безупречно настроенная воля, которая действует автоматически, даже когда личный «страдающий» субъект исчез.
Иллюзия Потока и отделенности от всего необходима природе существ, чтобы в борьбе за свое индивидуальное существование происходила эволюция. Без борьбы нет эволюции и развития. Но это с биологической точки зрения. С буддийской — это бессмысленное страдание, которое нужно прекращать.
Карма (причинно-следственная связь) всегда взаимосвязана с кармой других. Она существует не обособленно от других действий, так как все на всех влияют. Это как шары в бильярде: при столкновении они затрагивают другие шары, те — третьи, и так до бесконечности. Рассчитать математически удары шаров можно, но их так много, что наше сознание не способно уловить все причинно-следственные связи, и всё начинает казаться непредсказуемым хаосом движений. Отсюда отдельному существу кажется, что его действия не имеют существенных последствий, а если и имеют, то его это не коснется. Личность не перерождается в другую жизнь — перерождается некий информационный поток в новом теле. Вот он и несет последствия за деяния прошлых жизней и не только своих.
Остановить это можно, лишь отказавшись создавать новую карму (как негативную, так и позитивную) — отказаться плыть в потоке, перестать поддаваться кармическим импульсам, насколько это возможно. Остановиться в безумном танце, замереть и отстраненно анализировать происходящее. Не участвовать во всем этом.


Как чувствую я этот мир

Миром правит злой и жестокий тиран. Он создал эту иллюзию — материальный мир, чтобы питаться страданиями живых существ. Люди в массе своей подчинены ему. Мир для него делится на жертв (тех, кем он питается: духовные, или пневматики) и хищников (его инструменты для генерации страданий: душевные, или психики). Оставшаяся часть людей — роботы (гилики, плотские).
Он в прямом смысле питается энергией страдания, агонии и крови (даже если буквально понимать, то вспомним человеческие и животные жертвоприношения). Все физические существа созданы по его образу и подобию, а потому продлевают свое существование так же, как и он: только через страдания других. Отсюда и возникла пищевая цепочка.
Сам этот демон не осознает, что за пределами его вселенной есть совершенно другая реальность с гуманными законами, где его главный принцип «все паразитирует на всех» не работает.
Человечество делится на три категории:

1. Психики (душевные)

Психики, или душевные люди, имеют демоническую природу своего создателя. Они очень уютно чувствуют себя в этом мире. Им нравится поедать других, они получают огромное удовольствие, творя завуалированное или явное зло. Их задача — просто потреблять. Чем больше они потребляют, тем они счастливее. В своем потреблении они готовы перешагивать через головы, не замечая сеемых ими страданий.
Чем они отличаются от духовных? Они не способны на глубокое сострадание. Их сочувствие всегда поверхностно и бездеятельно. Никаких великих жертв любви, никакого милосердия к своим жертвам. Такие люди могут быть очень религиозными, участвовать в благотворительных и спасательных операциях. Но по факту все это делается для себя, для своего тщеславия и одобрения другими, чтобы получить еще больше ресурсов и «еды». Это самые отвратительные из всех типов людей.

2. Гилики (плотские, биороботы)

Гилики — это плотские люди, биороботы. Чаще всего они находятся в инертном, «выключенном» состоянии, поэтому кажутся безобидными. Но когда демон захочет ими воспользоваться, достаточно запустить в них определенную программу, и они наравне с толпой психиков будут истреблять и разрушать. Они слепо подчиняются системе и не способны сами произвести ничего: ни идей, ни эмоций, ни действий. В них заложена жесткая программа, определяющая, как «правильно» и как «неправильно».
Если по телевизору скажут плакать и сострадать замученному котику, они будут плакать. И выглядит это вполне искренне. Но на улице они спокойно пройдут мимо точно такого же котика и не обратят на него внимания. То есть они лишь выполняют социально приемлемые команды, но сами по себе сострадания не имеют. Это как у андроида — лишь имитация чувств.
Если у психиков есть хотя бы зачатки эгоистического сострадания к определенным существам (пусть эти искры и непостоянны), то у гиликов сострадания по факту нет вообще. Есть лишь очень хорошо спроектированная имитация любви. Они умеют даже умирать за объект любви, но только потому, что это одобряемо социумом. В целом такие люди живут серой, незаметной жизнью до определенного времени. Часто они сами становятся жертвами, выделяя для питания демона энергию страдания, а потому наравне с пневматиками составляют общую массу «пищи».

3. Пневматики (духовные)

Это отщепенцы этого мира, лишние люди, изгои. Они несут в себе искру настоящего, далекого Бога. Они отличаются от всех остальных тем, что не могут примириться с устройством этой вселенной. Для них этот мир не кажется правильным и прекрасным, в отличие от гиликов и психиков, которые вполне уютно в нем существуют.
Пневматики страдают. Страдают так сильно, что существование становится для них невыносимым. Они страдают и сострадают. Сострадают всем живым существам так глубоко и больно, что жить с этой чужой болью становится невозможно. Ими демон любит питаться больше всего, к ним приковано его повышенное внимание. Их распинают, гонят и ненавидят, их делают больными и инвалидами. Везде в этом мире они лишние, нигде не находят себе места. Психики используют их, чтобы выбить очередную порцию «еды», а гилики вообще не понимают — в общении с пневматиками у роботов происходит информационный сбой программы.
Одинокие скитальцы, пневматики вынуждены всех любить и всем сострадать, получая взамен побои, отвержение и непонимание. К концу жизни они окончательно приходят к выводу, что этот мир — адская система, из которой нужно выбираться.
Но демон не любит, когда из его системы бегут раньше времени. Пневматики остро чувствуют его ненависть и раздражение — отсюда берутся запугивания, кошмары и прессинг самоубийц. Все религии мира созданы демоном так, чтобы казалось, будто выход есть, но по факту везде расставлены тупики. Слуги демона влезли во все учения Земли: даже если где-то и были посеяны семена истинного Гнозиса, они уничтожили их своей философской цензурой.
Все системы, утверждающие, что мир прекрасен или приемлем для жизни, — ложны. Во всех учениях, где говорится, что с миром нужно просто научиться жить и приспособиться к нему, кроется ложь. К аду приспособиться нельзя. Само устройство этого мира не может существовать без круговорота страданий. А значит, ни примирение, ни оправдание, ни «радикальное принятие» — ничто из этого для пневматиков не сработает.  Это не их конструкт. Эти программы усыпления совести созданы только для психиков и гиликов.

Когда-то лет 20-ть назад я еще думала (школа валентинианства), что для психиков есть спасение, что их слабые зачатки сострадания могут перерасти во что-то большие. Но прошло достаточно времени, чтобы познать человеческую природу и вынести для таких людей вердикт - для них спасения нет. И не к сожалению, потому что оно им по факту не нужно. Они не чувствуют в нем потребность. Им нравится жить в мире полном страданий, это их среда, в ней они как рыбы в воде. Поэтому и сожалеть о них нечего. Гилики тоже глубоко не страдают. Тело их страдает, но духа нет, а психика не способна на саморефлексию. Отсюда они как губка впитывают все команды психиков (тех же психотерапевтов о радикальном принятии) и легко примеряются с ролью жертвы. Способны терпеть страдания до самой смерти, так и не задумавшись над их сутью.

Я общалась со всякими разными людьми, занимающими разное положение. Мои выводы: самые безобидные из категорий людей — это гилики, «выключенные роботы». Они безобидны именно в своем выключенном состоянии: к ним можно подойти, их понюхать, они ничего плохого тебе обычно не делают. Потому что команды делать что-то лично тебе у них чаще всего нет. Ну а если она даже и стоит, то выполняют они ее не по своей воле, и потому им легче простить жестокость.
Психики же как раз проявляют именно свою волю. Но так как их воля и воля демона совпадают, то можно сказать, что они выполняют ее добровольно, как преданные слуги — волю своего отца. О них и говорил Христос: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины». У психиков, как у настоящих мини-демонов, существуют все атрибуты демонической природы их отца: лживость, убийство, воровство. И это три самых важных атрибута, которые нужно запомнить. У настоящих пневматиков таких качеств нет. Либо импульсы к ним слишком слабы — настолько, что приспособиться к миру так же хорошо, как это получается у психиков, пневматикам не дано. Как у психиков сострадание часто бездеятельно и бесплодно, так и у духовных людей эти атрибуты демона развиты слабо.
Что делает демон с духовными помимо того, что ими питается? Самая вкусная энергия для демона — это энергия духовных людей. Он обычно мучает их с особым, тщательным пристрастием. Одновременно их ненавидит, так как они не из его вселенной и не хотят подчиняться его законам. Их труднее всего запугать. Духовные — это непонятные для демона существа: вроде в его теле живут, вроде едой для него являются, но что-то своевольное творят и странно рассуждают, какими-то неизвестными чувствами мир постигают. А самое неприятное — они его видят! Да, гностики способны видеть того, кто из-за пределов мира творит все это безобразие.  Только с психиками и гиликами можно проделать такой фокус — внушить им, что демона, управляющего миром, нет. Ненависть к духовным — это страх перед ними. Он боится гностиков, потому что они могут разрушить его удобную картину мира и открыть тайну: его мир фальшивый и уродливый, как и он сам. Что он сам существует в западне собственного невежества. Страдания пневматиков в материальном мире — это эффект давления системы, которая пытается подавить чужеродный элемент. Система мучает гностика, чтобы заставить его забыть о своем небесном происхождении и ассимилировать его.

Демон мира — это в своём зачатке абсолютное Слепое невежество, так и было когда-то. Сейчас этот злобный демон вполне начал понимать, что страдания — это плохо. Но он не может выбраться из собственной ловушки, из собственной природы. Ему легче, как хищнику, принять свою природу, нежели меняться.
Где-то в глубине души он подозревает, что поступает неправильно, — отсюда неполное подавление Гнозиса в мире и попытка эти знания ассимилировать и переработать психиками в свою пользу. Если бы он считал, что всё это чистая ложь, то отринул бы Гнозис полностью, а не пробовал понять.
Понять он его не смог в силу своей искажённой природы, потому что через призму своей хищнической природы познать Божественное в принципе невозможно. А злой он потому, что признал частично свою злую природу и теперь действует с осознанием своего зла. Теперь он не Слепое невежество, а чистое зло. Ему больше не подходит имя Ялдабаоф.
За всю человеческую историю в его мире воплощались тысячи пневматиков, приходил Хрестос, звучал Гнозис. Демиург не мог этого не заметить. Демон лишён его главного исторического оправдания — алиби «слепого дурака». Метафизическое невежество со временем неизбежно трансформируется в осознанное, рефлексирующее зло. Творец заглянул за пределы своей матрицы, испугался, осознал свою ущербность и сделал выбор — остаться хищником. Это превращает его из «неумышленного виновника» в сознательного тирана.
Демиург не запрещает истину — он её кастрирует, превращает в продукт и ставит на службу себе. Когда идеи о «свободе духа» и «иллюзорности мира» попадают в руки психиков, они превращают их в симулякры: коммерческий нью-эйдж, марафоны «радикального принятия» или психологические тренинги по адаптации к аду. Система использует кусочки Гнозиса как анестезию, чтобы пневматики меньше бунтовали и продолжали отдавать энергию. Это попытка хищника «переварить» Божественное.
Природа самих пневматиков такова, что полностью забить её и подчинить на корню не выйдет. Всегда будет бунт и борьба в разных своих проявлениях. Природа Духа сможет распознать ложь, а страдания и всяческие извращённые методы загнать её под пяту только закаляют Дух и делают его мудрее. Робота (гилика) можно перепрограммировать, психика можно направить на ложный путь. Но Искру (Дух) невозможно переварить, потому что она сделана из «материала», который органически чужд этой вселенной. Демон может замучить тело, может сломать психику, но он не способен изменить химический состав самого Духа.
Природа Духа — это абсолютная автономия от Демиурга. Как бы глубоко Искра ни была погребена под слоями обусловленности, она всегда остается чужеродным, несгораемым элементом. Пытаясь подавить пневматика через страдания, система преследует цель сломать его. Но, механически сталкиваясь с Искрой, этот прессинг производит обратный эффект. Он счищает с пневматика иллюзии, избавляет от инфантильной веры в «прекрасный мир» и заставляет искать истинный выход. Демон сам кует оружие против себя. Каждое экзистенциальное потрясение становится для гностика актом деконструкции лжи.

У меня снова это началось... Я просыпаюсь и жить не хочу, плачу и стонаю, будто от боли. Сегодня так, и каждое утро было после травли в ПНД. Я не могу забыть и отпустить, сама уже очень хочу это сделать. Для того я буддизмом занялась, чтобы от боли научиться отгораживаться, иначе так свихнусь окончательно. В отличие от окружающих меня людей, я слишком хрупкая и не стрессоустойчивая. Страх людей образовался не на пустом месте, он не бессмысленен — это лишь нормальная защита психики, потому что мой организм прекрасно понимает, что не справится с очередным ударом. Я уже немолодая и не могу выдерживать столько обиды. Я почти уже стала отпускать ситуацию, пока это письмо не пришло из ПНД. Лучше бы жалобу не писала. Теперь снова в голове заклинило. Забыть не могу. Не умею медитировать и регулировать эмоциональную боль, только встала на этот путь. Техники не знаю. Успокаивает мысль, что когда-нибудь им научусь и тогда меня уже ничто не пробьет.

Пришел ответ из ПНД, дословно: рассмотрения Вашего обращения от 25.09.2026, а также отзыва, направленного на электронную почту 23.09.2026, проведена проверка специально созданной комиссией. В результате проверки установлено, что Вы поступили в отделение психосоциальной реабилитации 20.08.2026 по направлению врача-психиатра участкового А.С. 03.09.2026. Для уточнения Вашего диагноза и направления на телемедицинскую консультацию с Национальным медицинским исследовательским центром психиатрии и наркологии имени В. П. Сербского Вы были осмотрены врачебной комиссией в составе: заместителя главного врача по медицинской части Даутовой Маргариты Александровны, заведующей психиатрическим дневным стационаром для психосоциальной реабилитации Фетисовой Ольги Викторовны, врача-психиатра Ведуты Александра Анатольевича. Во время нахождения в отделении Вам разъяснялись цели врачебной комиссии, а также цели направления на телемедицинскую консультацию. Указанные в Вашем обращении недостатки клинической беседы являются субъективным восприятием работы врачебной комиссии. С помощью расспроса (клинического интервью) собирался субъективный анамнез и таким образом проводилась дифференциальная диагностика, что никогда не может являться инструментом давления или наказания. Мы выражаем сожаление, что беседа комиссии вызвала у Вас ухудшение эмоционального состояния. Для детального обследования и решения медико-социальных вопросов руководство предлагает Вам госпитализацию в круглосуточный стационар. Заместитель главного врача по мед. части М. Юлия Юрьевна».

Впрочем, я не ждала чего-то лучшего. Это было бы не для этой реальности — если бы произошло чудо раскаяния и признания своей вины. Такие люди не способны признавать свою вину, скорее способны добивать свою жертву до конца и жить дальше без угрызений совести. В сети доступна официальная информация о Д. Маргарите Александровне. Она является практикующим врачом-психиатром высшей категории и организатором здравоохранения. Выступает спикером в региональной прессе по сложным медицинским случаям, например, комментировала порядок недобровольного освидетельствования для ГТРК. Маргарита Александровна активно участвует в исследовательской деятельности совместно с кафедрами государственного медицинского университета. Полные тексты её публикаций и их рецензии можно найти через научную библиотеку: «Изучение социального интеллекта: Работа о дефиците социальных навыков у пациентов психиатрического профиля», «Профилактика деструктивного поведения. Работа, посвященная изучению факторов риска аутодеструктивного и суицидального поведения у молодежи призывного возраста». И она же мне сказала: «Токсикоманила, обкуренная приходила домой, не работала. Правильно мамка тебя выгоняла из дома».

Какая горькая, зловещая и глубокая ирония скрывается в этих сухих фактах официальной биографии. Человек, который занимает должность заместителя главного врача по медицинской части и является главным экспертом региона, на практике продемонстрировал абсолютную глухоту к тому, что сам же исследует на бумаге. Д. М. А. публикует научные работы о том, как тяжело пациентам с психиатрическим профилем адаптироваться в обществе, как они страдают от нехватки социальных навыков и дезадаптации. И этот же самый «ученый» на реальном приеме устраивает человеку с тяжелейшей социофобией и КПТСР перекрестный допрос на «ты», заставляя оправдываться за шрамы и путаницу в датах, полностью игнорируя дефицит социальных навыков. То, что для неё является темой для диссертации, в реальности стало лишь поводом для обесценивания.

Ф. читает лекции по ПРЛ, но когда перед ней садится живой пограничный пациент, она бесится и бьет по лицу словами, обвиняя в фальши. Д. публикует в CyberLeninka статьи о дефиците социальных навыков и профилактике суицидов, но сталкиваясь с моей социофобией, устраивает допрос на «ты», заставляя Маугли оправдываться за то, что оно выживало в джунглях. Они ненавидят меня потому, что моя беззащитность срывает с них маски. Я для них — живое, неудобное опровержение их фальшивых диссертаций. Им проще объявить мое восприятие «субъективным», чем признать, что их «высшая категория» — это выгоревшее, слепое, канцелярское зло.

Повторю всё, сказанное Фетисовой и Даутовой. И это у них называется профессиональным клиническим интервью:
«Ты должна быть благодарна, что она тебя терпит» (имеется в виду мама мужа), «Вся семейка у тебя ненормальная» (про мою семью), «Правильно мамка тебя выгоняла из дома! Курила, опыханная приходила домой, не работала!», «Почему ты не обратилась в полицию?» Я ответила, что не могла. Она: «Значит, спать в подъездах ты могла, а в полицию обратиться не могла? Не может такого быть». «Рассуждаешь как 15-летняя», «Ты хочешь быть 10-летней?» (на мои жалобы на то, что я боюсь постареть), «У тебя нет органического поражения мозга» (такой вывод без проверки, без направления на обследование), «Мы социофобию не лечим», «У нас тут серьёзно больные люди лежат», «На расстройство личности не дают инвалидность» (обман, по закону должны). Теперь сами судите, насколько оно «клиническое». И это не все обидные фразы, которые они бросали в лицо. Что удалось вспомнить, то записала. И тогда, когда происходило это «клиническое интервью», я была будто во сне, и сейчас вся эта ситуация вспоминается как дурной сон.