Горько-сладкое блюдо 9 Пир накануне чумы

Горько-сладкое блюдо

9
Пир накануне чумы
 
И здорово же меня тогда повело. Вынь текст да положь. Куда положить, знаю: своему мэну сунуть под нос. Небрежно. Охота — прочти. Откуда вынуть — не знаю. То есть понимаю прекрасно: из себя плюс фантазия. И что-то вроде из прошлого вертится, и что-то, чего не было, но случится могло, крутится. Но как-то порознь. Не единясь.
Как писать, знаю, но от знаю, как написать, до написать — световые годы лететь. Муки творчества. Муки есть. Творчества нет. И ужасно так подпирает. Забываю даже, что ему хочу что-то о себе доказать. Себя мучаю. Вшивый рассказик сочинить не могу. На что же вообще я способен.
И вроде подходит уже — ни в какую. Всяко-разное крутится в голове. Сюжеты. Герои. Свои и чужие. Не разбираю уже, что выдумал, что читал. Дрочу-дрочу — не спускаю. Малофья кончилась? Инструмент поломался?
Как всегда, подумал, а как выгляжу со стороны? Смурной ходит. Барается неохотно. Может, даже запах не тот? Сценарист-букинист мой ни слова. Наверно, не замечает. Плохо ест, мало пьет. Трахнет — к столу. От компа отваливает мертвецом. Сразу в постель.
Охота подглядеть, что у него на экране, боюсь: страшен во гневе. Еще пришибет. Во все уголки тела-души лазь сколько угодно, а это — табу. Сакрально-эрогенная зона.
Это я сам. Не украл. Ничего получилось. Только некуда сунуть. Да и было б куда, я — не сователь. Может, пассивам это заказано? Как бы узнать? На нет и суда нет. У кого бы спросить? Ясен пень, у кого. Только у него и нельзя.
Хотел у длинноволосого в букинисте, он в теме, только жутко ревнует. О том, чтоб лечь под моего писает кипятком. Писает — писает, но своего, пока не удается, не упускает. И на здоровье. Что я сторож длинноволосому брату? Тем более вовсе не брат. Хотя парень он симпатичный. Жаль, что тоже пассив. Не по пути.
А может?
А может его, ревнивца, сделать героем? Мол, присутствует при, а ни-ни. А те, взрослый и младший, его не стесняются. Чуть ли не трахаются у того на глазах. Не буквально, конечно. Но ласкаются — точно. Невольно. А у того внутри все кипит. Слезы на глазах. Постоянный стояк. И хочет он не только старшего, но и младшего тоже. На обоих темными ночами горько он дрочит. Плачет — дрочит. Катает яйца — и плачет.
Гимназического товарища зовет — отдается. Воображает, что мэну своему подставляет. И такое воображение буйное, что и вправду ощущает, что не товарищ вводит, а мэн. Орет, зовет товарища именем мэна.
Тот просыпается — дело происходит где-то на даче — прибегает и видит. Картина! Тут бы и описать. Немая голая сцена. Голый мэн — спал с молодым другом без всякой ненужной пижамы. Сам герой, понятно, голый, в позе раком застывший. Гимназический старый товарищ, растерянно в стояке над пассивом орлом грозно склонившийся.
Тут бы всех и сфоткать на память. И друзьям разослать. На долгую добрую память. От участников представления. Или прерванного совокупления. Только зачем его прерывать? Не лучше ли сцену продолжить? Скажем, с постели поднять молодого. Крики, вопли не разбудили, а исчез любовник — моментально вскочил. Побежал. Сцену немую застывшую глупым вопросом своим разворошил. Мол, что происходит здесь, господа? Как что? Не видишь? Очки позабыл? Почему являешься без смокинга и, пардон, даже полукальсоны надеть позабыл?
Смех. Хохот. Понятно, вино. Ясное дело, шампанское. Оно у этих ребят всегда наготове. Любовь — дело веселое. И не трезвое. Трезвая любовь, господа мои, нонсенс.
Не разберешь, кто говорит. Во-первых, темно. Во-вторых, голоса у всех хрипловатые. Что хотите, со сна. К тому же все голые. А у голых голоса не те, что у одетых, во всякие приличные латы закованных.
Словом, тут любовь вчетвером учиняется. Трагедия отменяется. Ревность в вине, то есть в шампанском, золотом, простите за цитату, аи, насмерть утоплена. Никакой дельфин не появится, спину не подставит — спасти. Теперь все они братья, не каины-авели, убийцы и жертвы, не Карамазовы, хрен знает, кто кого там любит и ненавидит, кто папашу дорогого пришиб, то ли Смердяков, то ли Иван, то ли еще кто-то, помер писатель, тайну не разъяснив.
Вот так вчетвером у них, у моих, значит, героев, бурный роман начинается. Сказано выше: на даче. Пусть там продолжается. Свежий воздух, море цветов, ароматов, пищи здоровой и вкусной, опытной кухаркою приготовленной, шампанского, из города доставляемого, обилием и фонтанностью соперничающего со струями малофьи, из четырех стволов один другого белесо пятнающими. 
И мелькают в тексте рассказа голые зады тугие мужские, голые мускулистые торсы, потные волосатые подмышки и влажные рощи лобков, и жопная прианальная волосня своими ароматами хвойные и цветочные запахи заглушает, так что дачные соседи принюхиваются: чем это пахнет, не горят ли торфяники?
Нет. Торфяники не горят. Это четверо парней любят друг друга. Целый день световой. Целую ночь, хоть лунную, хоть безлунную. И ничего нет прекрасней в мире, хоть подлунном, а хоть и под солнцем. И кто возразить им посмеет? Мудрец, которому они все поклоняются? Шкет соседский, который у них на посылках, иногда принимаемый в любовный круг без штанов: больно язычок проворный у пацана, но в попочку его пока что ни-ни, ростом не вышел.
Конечно, необходимо пару деталей, словно соус какой, приготовить. Чтоб не в безвоздушном пространстве действо творилось. Имена попридумывать в духе времени.
Серебряный век на дворе. Какой же еще квартету нашему годен. Может, пару-другую строк поэтических. Про Незнакомку? Вполне. Ананасы в шампанском? Годится. Бледные ноги? Ну да. А главное — четыре сестры. Только не сестры — мы свою половую идентичность чтим и тщательно охраняем — а брата!

Нас было четыре брата, четыре брата нас было,
все четверо мы любили…

Кто первый продекламировал? Потом разберемся. Главное, чтоб прозвучало. Когда? В тот самый день, когда загрохотало: война. Сразу и не услышали, соседи засуетились и новостью поделились.
Зачем? Какого? Жили бы себе не тужили, ну пусть без шампанского, хотя французское, союзническое, почему ему пропадать?
Оно стало дороже, но не пропало. Пропали четверо. Не все сразу. По очереди. На западном фронте.
Один — когда там долго было без перемен. Дурной снаряд разорвался.
Другой — когда перемены случились, мы двинули в наступление, забрели сдуру в болото, там нас и накрыли.
Третий в очередное затишье денщика своего молодого в жопу в лесочке, от глаз настырных подальше имел — пуля шальная.
Четвертый сумел дожить до позора, развала фронта и прочего: пьяные солдаты его уже не очень юную плоть растерзали.

Все это у меня в голове за какие-то десять минут в голове провертелось. Я даже дал рассказу название. Пир накануне чумы. Сел к компу записывать. Надо на буквы различные нажимать. Мать честная, не нажимается. Все слова из головы повылетали. Как будто их там и не было никогда.