22 апреля 2017

Сегодня умер мой папа.
Мне было года три. Папа ел суп, а я, совершенно серьезно и сосредоточенно, высыпал ему в тарелку целую горсть цветных карандашей. Не помню, зачем. Просто мир тогда был ярким и безопасным.
Папа казался мне великаном: его ладонь накрывала мою голову целиком, как теплый купол. Помню запах цветов на клумбах — густой, липкий, как сироп. Я до сих пор не знаю их названий, но этот запах для меня и есть «детство».
Самым волшебным было просыпаться и находить под подушкой конфету. Отец уходил на работу рано, но оставлял этот крохотный знак того, что он был здесь, что он меня любит.
Пишу это, и на бумагу падают слезы. Больше никогда не будет этих конфет под подушкой. Никогда не будет этого великана рядом.
Я забрал его часы. Огромные, тяжелые, пахнущие им — табаком и старым металлом. Переделал браслет под свою узкую руку. Теперь они всегда со мной. Когда мне особенно страшно, я прижимаю запястье к уху. Они тикают — ровно, равнодушно, как само время. Будто он всё еще здесь и просто считает мои вдохи.
Кажется, я начал исчезать.
Не сразу.
По частям.
Как будто часть меня осталась там.
В том дне.
Сначала перестал смеяться. Потом — чувствовать. Потом — хотеть жить. Я называл это ленью, апатией, усталостью. Это не усталость. Это медленная коррозия. Дырка в ткани реальности, которая с каждым днем разъедает края. Она не болит, но от неё исходит такой холод, что в нем замерзают любые чувства и мечты Я смотрю на себя в зеркало и вижу оболочку. Я здесь, но меня нет.