Глава 9. От пользы до вреда один шаг

Ожидая, когда моя ступня полностью заживет, мы провели в гостях у Маэтри и Готика четыре полных дня. За это время, в отличие от рыцаря–плютеранца и эльфийки, мне скучать не приходилось. Я и Маэтри часами напролет беседовали о всяком разном, затрагивая волшебные и около волшебные тематики. Наш заумный треп, снабженный кучей замысловатых терминов, вызывал у Готика непроизвольные зёвы (его Маэтри не отпускал от себя, хотел, чтобы он нас слушал), а у моих друзей откровенную тоску. Малыш Брюм маялся, и часто понукал меня выдвигаться за Фабианом (вот сию же секунду!), а Фридлейф упражнялась в тире или коротала свой досуг с Люгли. Готик, как, впрочем, и Маэтри, от единорога был в полном восторге. Он постоянно искал причину ускользнуть от нас, от нудных колдунов, чтобы лишний раз поглазеть на Люгли. Еще его внимание, конечно, привлекала и Фридлейф Аторэ, которой он, думая, что его никто не видит, подарил букетик цветов. Ах, как это романтично! Но, если по– честному то, было бы странным, если бы воительница луны не зажгла искорку в его юношеской душе. Эльфы очень и очень красивы. Да, да, те самые сентиментальные песни и сердцещипательные романы, изливающие дифирамбы на стать альвов, оказались более чем правдивы. Почти любой смертный, увидав Фридлейф, будет пленен ее обаянием и шармом. Она – необыкновенная, неувядающая, величественная. Я тоже иногда любуюсь ей украдкой. Если люди – это глиняные кувшины, то эльфы – чаши из хрусталя. Однако, в данном случае не все так однозначно. И дело вовсе не в обложке книги, а в ее содержании. К чему я еще не привык, так это к тому, что Фридлейф, будучи эльфом, не ведет себя так, как в моем понимании должен вести себя любой эльф из Тумиль’Инламэ. Зачастую она прямолинейна и черства, она может подколоть или даже съязвить. Ей не ведома жалость, когда речь заходит о живорезах или иных темных существах. Она ратует за справедливость, но только за такую, которая укладывается в рамки ее миропонимания. Фридлейф – воин до мозга костей и чем–то напоминает мне Дурнбада. Тот был забияка, эта – бесстрашная, тот всегда рвался в драку, эта не дрогнет при виде клинка, тот был готов отдать за друзей жизнь, эта не отступит ни на шаг, если нам будет угрожать опасность. Это прекрасно, ты (я) знаешь, что тебя не бросят в трудную минуту. Но… хорошо ли все воспринимать только под одним углом? Быть может. Дурнбад, погибший в сражении с Гвином Гокатюром в Тлеющей Чаще, сдружился бы с Фридлейф куда быстрее меня. Профессиональная стезя, схожее мышление и принципы – три угла взаимной симпатии. Если бы Дурнбад из рода Надургх был бы тут, то он бы непременно воскликнул: «Горы и недра! Эта девчонка знает, как держать свой меч!» А потом он бы пригласил ее побывать в Зарамзарате и сгонять в Полную Вагонетку, выпить неййли–пеййли. Хех. Дурнбад, Дурнбад, как ты мне дорог… Я обязательно отнесу кольцо Буля Золотобородого твоему отцу. Это, наверное, то, что я еще могу сделать для тебя…
Я кручу в пальцах кольцо Буля Золотобородого, последнего короля Каменного Королевства, которое Дурнбад похитил из Зарамзарата, отправляясь со мной в зачумленный Трузд. Простое, зеленое, невыразительное и вместе с тем неимоверно ценное для всех гномов всех кланов Будугая. Старейшина войны знал, что за то, что он нарушит запрет главы клана «не сопровождать меня в зараженный страшной болезнью город», его изгонят из Надургх. Но он все равно пошел. Упрямый, своевольный. Став мне кровным братом в битве при Эльпоте, он ни на мгновение не задумывался о том, чтобы не выполнить своего обещания – провести меня через коварные ледяные сходы и лавины Будугая, живым. Однако Дурнбад был очень привязан к своему Дому и, вопреки гневу отца, надеялся, когда–нибудь вновь показаться на Его пороге. У меня есть блокнотик, куда я что–то зарисовываю, помечаю или черкаю время от времени. Тогда, находясь на кряжах Железных Гор, я, держа блокнот под рукой, частично записал изречение Дурнбада, чтобы потом его обдумать – «…Так себе поступок… но разве ответ не очевиден? Отец не допустит распространения слухов о том, что кольцо исчезло. Если… пронюхают о его пропаже, то… репутация нашей семьи сильно пострадает. Когда придёт время, я… тайно ворочусь к отцу… отдать реликвию… не отдать, а обменять её на возможность вернуться в Зарамзарат… из длительного секретного похода…» Так видел свое будущее Дурнбад. Но Судьба распорядилась им иначе. Она убрала его с игрального стола. Альфонсо, Лютерия и Настурция тоже оказались в Ее немилости. Кто подпадет под прицел Судьбы следующим? Я? Эмилия? Серэнити? Грешем? Бертран? Все так зыбко, и так неопределенно…
Человеку свойственно рассуждать о том, что с ним случится завтра, послезавтра, через неделю, месяц или год. Строить какие–то планы – это нормально. Только так и можно сохранить свой рассудок. Впрочем, для Вселенной и Богов ты и твои желания, как я уже давно догадался, ничего не значат. Сегодня ты жив, а потом? Потом все оборвется в один миг… И ты очутишься в Мире Света или в Мире Тьмы, а так статься, что и в другом, ином, недоступном для нашего понимания Пространстве. Кто–то, кстати, ратует за то, что вообще ничего «не будет». Забытье и растворение личности в надзвездной сфере. Почему бы и нет? Как вариант. Кто ручается за то, что все будут жить после жизни? Никто. Впрочем, отбросив философию, суть, как ни крути, тут одна и она не меняется. Всё, к чему мы стремимся, всё, что мы мним для себя важным, всё это, после нашей кончины, как ненужный чемодан, останется здесь, на земле. А мы нет. Иногда, предаваясь подобным размышлениям, я неизменно спрашиваю себя – «а ты, Калеб? Да, именно ты, приятель! Для чего жил ты, а? Что ты такого совершил, чтобы, глядя с облаков (или, что реальнее звучит, из Бездны Назбраэля) сказать – мне за себя не стыдно и я доволен тем, как прошел свою дорогу!» Смогу ли я так утверждать, не покривив сердцем? Чтобы ответить на этот вопрос я заглядываю в себя, в свое прошлое. Мне повезло – я стал магом. Некромантом, если угодно. Хотя в таком ключе, сейчас, я думаю о себе все реже и реже. Это неспроста – за короткий срок я кардинально изменился. Но это сейчас, а тогда…
Когда я научился управлять флюидами Вселенной и аккумулировать их в себе, то под их воздействием, почти перестал стареть. Для большинства – это повод позавидовать. Я их не осуждаю. В моей копилке уже более трехсот лет. Много чего мне довелось пережить. Вместе с Комком Нервов, Весенним Штормом и Рыжей Колючкой, я – Толковая Каракатица, авантюрист из Грозной Четверки, не раз и не два слышал слова благодарности от тех, кого наша компания смогла вызволить из беды. Да в широком понимании – я «хороший», но если брать отдельные эпизоды моих странствий, то понятие «плохой» будет для меня слишком ласковым. Почему? Потому что, всё, чем ты занимаешься, накладывает на тебя свой отпечаток. Запретное Ремесло – тоже тавро. Я решил овладеть им из–за трагедии детства. Я был глупым и полагал, что некромантия, если постичь все ее секреты, способна оживить моих погибших родителей такими, какими я их помню – в плоти и крови. Тогда я с почти маниакальным рвением вгрызался в тайны Жуткого сверхъявственного, но... разве можно поймать солнце мешком? Сколько бы ритуалов я ни проводил, сколько бы не испытывал каких–либо мрачных практик – все впустую. И все же я продолжал упорно считать, что где–то в моих опытах, направленных на воссоединение души и тела, закралась какая–то ошибка. Я глубоко заблуждался. Ошибки тут не было, да и не могло быть. Зомби может обрести разум прежнего владельца – как тот же Марципан или Катуб, но на этом и всё, власть некромантии заканчивается. Голая правда такова, что душу, ушедшую за Грань Мироздания, не пойманную чарами или соответствующими церемониалами сразу, уже никак и никогда не вернуть назад. А ведь именно души мне и были нужны! Эгоистично, себялюбиво, безнравственно, непорядочно, безумно, да, да, да! Мне было плевать! Я хотел, чтобы мама и папа вновь оказались рядом со мной! Это ужасно… Это горько… Это невыносимо больно… Я сознаюсь в этом перед собой, и мне не стыдно сделать это.
Мне потребовались годы и годы, чтобы постичь истину – все медиумы, уверяющие, что могут связываться с душами умерших – отъявленные лжецы. Нет, не во всем, конечно. Они действительно общаются с духами и передают их ответы тем несчастным (нам), что скучают по своим родным и близким. Только с оговоркой. Эти духи, снисходящие на медиума, всегда не те, за кого себя выдают. В главной цитадели Мира Тьмы, в непостижимом и неприступном Гааладар–Баруме, у Назбраэля есть палаты, где злые духи, под личным руководством Бельфигорона, учатся подражать почившим мамам, папам, братьям, сестрам, дядям, тетям и возлюбленным. Они без устали тренируются держать себя в рамках того образа, который от них ожидает взывающий, оттачивают интонации (зачастую, при контакте, голос медиума, вещающего от духа, изменяется) и манеру речи. Демоны Назбраэля, обманом отталкивают людей от Света, тонкой хитростью заставляя их принять Тьму, довериться Тьме, ощутить Ее всемогущество. Когда–то и я едва не переступил черту дозволенного. Через обряд стылый и губительный, я собирался заложить свою душу Назбраэлю, чтобы ее ценой добиться того, чего мне страстно хочется и поныне. Меня спасла Дебора Ольвинхайд. Я до сих пор помню взгляд ее разноцветных глаз, смотрящих на меня со смесью ярости и неподдельного сострадания, когда она ворвалась в комнату, где я хрипло взывал к Властелину Мира Тьмы. Эмилия и Настурция меня потом отлупили в четыре руки, а Бертран попытался оторвать мне нос, но у него не вышло, так как мой нос, как тогда, так и сейчас ладно прилажен к моему лицу. Мои друзья помогли мне справиться с собой, и я благодарен им за это.
Впрочем, я все равно продолжал искать какой–то окольный путь к тому, чтобы воссоединиться с родителями. Уже в Шато, я, куда осторожнее и терпеливее, почти на ощупь, подбирал отмычки к метафорическому замку, висящему на дверях между Небом и землей, землей и Бездной. И так проходили десятилетия за десятилетием…
Потом, буквально год назад, я повстречался с Серэнити. Не только я стал для нее нонсенсом, как фигура тьмы, не входящая в привычные рамки ее субъективизма, но и она для меня, как апофеоз света, сумевший принять тот факт, что иногда «черное» – не значит дурное, мерзкое, отвратительное, несущее миру разрушение. Мы часто разговаривали с Серэнити. В начале напряженно, на повышенных тонах, затем спустя определенный срок, уже заинтересованно, по–дружески. Особенно мне пошли на пользу ее тезисы, касающиеся Бога Света. Беседуя со мной о Урахе, Великий инквизитор Иль Градо добавляла в мои многовековые обдумывания недостающие звенья. Потом ее эстафету переняла Лютерия Айс, по–иному, уже более мягко, поворачивая меня в сторону ее любимого Творца.
Никогда ранее я не относился к Ураху, как к Сущности, Что может Все. Я и сейчас так не думаю о Нем. Он ограничен Своей божественностью. Самим Собой, рамками Своего образа, которые не выходят за Допустимое. Однако Урах – Бог Света, Вседержитель, и Его Законы, принадлежащие только Ему – незыблемы. Это же в разных завуалированных формах мне подтвердили Эмириус Клайн и Нолд Темный. Мои мама и папа, погибшие, когда я был маленьким, вопреки Инструкции и Закону Ураха – в настоящем не воплотятся. Все. Точка.
Я был некромант и по–прежнему, к сожалению, им и являюсь. Но с этим «являюсь», я волен порвать. Да, я подчинял себе зомби и верховодил ими. Я вытатуировывал себе инициалы мертвых на руках и ногах, чтобы иметь с ними загробную связь и призывать их в пентаграмму из Мира Тьмы, когда бы мне того не захотелось. Я накладывал проклятья и ломал защитные чакры, давая Тьме наброситься на того, кто осмеливался перейти мне дорогу. Я мастерил куклы из могильных останков, протыкал их костяными иглами и ворожил, насылая на ненавистников болезни ума и тела. Я сокрушал Словом Тьмы и бил Бичом Назбраэля. Опутывал лианами Мрака и укрывал поволоками Мглы, тех, кого я причислял к злодеям. Я сам был злодей. Кабалистикой, тошнотворной и мерзкой, я словно напильником коробил чужое сознание, скручивал его и принуждал мне повиноваться. Я заключал души врагов в предметы и не жалел об этом. Теперь жалею. Назбраэль – один из Демиургов и Его Запретное Ремесло незаметно искорёжило меня. Словно древоточцем я проеден изнутри Его пагубой. Я подобен пемзе и мне плохо от этого. Темные каналы, как нити, оплетают мою душу прогорклыми артериями тлена, несущими по себе ихор тлетворного холода. И я мечтаю разрезать их, освободиться!
Я прозреваю, что за мои прегрешения, Арбитры уготовили мне Пекло. Я чаще прочих мелькаю в Пруду Смерти в Мире Тьмы, и Хаста и Сабесску едва не дерутся, выясняя, кто из Них будет первым меня пытать. Так мне поведала Сол’Фимитриэль. Я не желаю того! Я хочу к маме и папе! На небеса! Я исправлюсь! Клянусь, исправлюсь! Я сниму оковы со всех зомби и скелетов в Шато! Я вытравлю с себя татуировки с именами покойников! Я заброшу всю некромантию… хотя бы ее… в самый дальний ящик своего естества! Я закрою этот ящик на все засовы, выкину от него ключи и забуду о нем! И пусть он покроется пылью и плесенью! Больше никаких заклинаний «Подчинения» и больше никаких цепей «Принуждения»!
Нет, зачем лгать самому себе? Мне уже не отделаться от пагубы Назбраэля, и я не прекращу обращаться к Тьме... Нет, это выше меня… Но я постараюсь делать это как можно реже, по необходимости…
Равновесие Вселенной, о котором я так часто говорю и думаю… что оно такое на самом деле? Добро и Зло – его отполированные до блеска грани, и в этих гранях я балансирую то на стороне Света, то на стороне Тьмы… Придуманная мною Гармония – по факту лишь мое оправдание тому, что я делаю, тому, что мне удобно сделать в том или ином случае. Ни больше и не меньше. Увы, но это так.
Сейчас я катаю в пальцах кольцо того самого Буля Золотобородого, но мои мысли короля–вампира так и не коснулись. Я вспоминаю свою маму. Она единственная любила меня так, как никто и никогда. Ей я был нужен всегда такой, какой я есть. Скорее всего, именно ее забота и доброта, проросшие в моей натуре под «лейкой» Лорины, так и не дали Назбраэлю завладеть мной полностью. А, ведь, некогда Властелин Тьмы был так близок к этому… Мама! Как же мне тебя не хватает! Я бы все отдал, чтобы опять оказаться в нашей гостиной, чтобы сидеть у твоих коленей с Медком в руках и просто смотреть на тебя!...
Мама…
В моей ладони сама собой проявилась Путаница…
Я поднес ее к глазам. Продолговатая, тальковая шкатулка с болотистыми иероглифами затаенно пульсировала линиями энергии. Нет, Путаница не звала меня в Анкарахаду – я был еще не готов к этому. Она как бы напомнила мне о словах Ансельма – «Потенциал Путаницы – безграничен» … «Гипотетически, когда–нибудь…. Ты перенесешься на землю и предотвратишь гибель своих родителей» … «Попытайся, конечно… отдать Путанице приказ вклинить тебя в уже свитую Паутину»…
Повторю – «Мои мама и папа, погибшие, когда я был маленьким, вопреки Инструкции и Закону Ураха – в настоящем не воплотятся. Все. Точка» Однако… Есть это, однако…
Рифф – Восьмая из Колеса Девяносто Девяти. Она наиболее честолюбивая и гордая из всех Вседержителей. Как Она решает – так и происходит. Праматерь даже смогла освободить Эмириус Клайн от кандалов Ураха. А, ведь, Бог Света в градации мощи стоит на Седьмой максиме! На планку выше, чем Рифф! И… так и что? А то, что, Праматерь – есть Абсолют Изменения. Она первооснова Деформации, подвергающей все и вся преобразованию, преображению. Это Ее «Я». Праматерь, в отличие от Харо, Юкцфернанодона, Назбраэля и Ураха, не ограничила Себя Инструкциями и Законами (это только мои предположения). Она без страха видоизменяет Предписания Демиургов, так как Ей Это угодно – Ансельм – погибший, но воплотившийся в Анкарахаде, а не в Мире Света – яркий тому пример. Праматерь, свободная от всех шор предопределенности, негласно вознеслась над Всеми Своими собратьями.
И… вот эта шкатулка на моих ладонях…
Для Путаницы прошлое и настоящее – это туннель длиною в бесконечность. В этом туннеле можно остановится, и, если достанет сил (каких?), направить русло Реки Времени в иное направление – подменить одно другим, переиграть события по–своему, вклинить в Явь новую вариацию какого–либо происшествия. Почему я так уверен в этом?  Путаница – это зеркало мощи Праматери, отблеск Ее славы. А где Рифф – там метаморфоза. Если я буду служить Праматери верой и правдой, то смогу настроиться на Ее Путаницу лучше и тогда…
Убрав кольцо Буля в карман, я, сосредоточившись на Путанице, мысленно повелел:
– Отнеси меня в прошлое!
Ничего.
– Я – архонт всех пауков всех Вселенных, приказываю тебе – яви мне свою силу и отнеси в то время, когда я был маленьким мальчиком!
Ничего.
– Покажи мне родительский дом! Перенеси меня…
Вспышка… Мои глаза нестерпимо заныли. Я испуганно огляделся. Фридлейф и Брюм были во дворе замка, а Маэтри пошел за Готиком, который никак не мог отыскать в кабинете нужную нам книгу…
Меня затянуло в Путаницу…
Всем нам хоть раз доводилось рассматривать какие–нибудь карты. Весьма часто помимо стран, очерченных границами–пунктирами, на них есть ландшафтные особенности – реки, озера, горы, леса, равнины и прочее. Сейчас, попав в Путаницу – божественный артефакт Вседержителя Рифф, я как бы завис над гигантским бело–коричневым полотном, беспредельно расстилающимся на все четыре стороны света! Батюшки! Это же чрезвычайно странная, лучше даже сказать сюрреалистическая, карта–плоскость! Внизу, подо мной, угадывались контуры Великого Леса. На просторах чащи, как бы тонущей в туманной поволоке, загадочно мерцали маленькие точки. Поочередно останавливая на них свой взор, я ощущал призывную вибрацию – как будто пожелай и окажешься там, у них.. или в них? Я–ментальный, как бы подался вперед. Мне стал виден северный край эфемерного Великого Леса, сходящиеся друг с другом моря Призрачное и Радужное, восточная часть Бархатных Королевств и западная оконечность Соединенного Королевства, с Горами Заботы и курящимся вулканом Вугу. И кое–где были эти светящиеся точки. Они манили меня обратить на них свое внимание. Я сконцентрировался на одной и вдруг… Меня со страшной скоростью потянуло вниз! Н–е–е–ет! Я же вот–вот разобьюсь! Погибну!
– Нет! Нет! Тормози! Обратно!...
Тут же меня будто бы подхватили невидимые щупальца. Они рванули меня–сознание ввысь, а затем закинули куда–то в молочную поволоку…
Я очнулся там же, где и сидел – в холле замка Маэтри. Путаница была по–прежнему в моей руке. На ее бело–зеленых стеночках скакали голубые блики света. Этот свет исходил из моих глаз. Зажмурившись, я покачал головой туда–сюда.
– Оставь меня.
Путаница подернулась дымкой, после чего растворилась в воздухе.
Что это было? Нет. То, что я находился над фантомной картой мира – это мне понятно. Я мог двигаться по ее ирреальной шири и рассматривать отдельные, выделяющиеся по масштабу объекты – тот же вулкан Вугу в Горах Заботы или Крутильник – огроменный песочный водоворот в пустыне Бао–Мяо, что в Бархатных Королевствах. Красота же, ну! Однако чувствую, что подоплека карты кроется не в наблюдениях за природными прикрасами, а именно в распознавании тех малюсеньких блестящих точек–маячков. Для чего они? В чем их предназначение? Они – это какие–то ориентиры? Зачем Путаница их так «выделяет»? Это пища для размышления… Спрошу потом у Ансельма или Шороха об этом…
Небесный Взор Анкарахады, воспылавший огнем в моих глазах, потух так же внезапно, как до этого и проявился. Об этом мне подсказал опустевший бокал – его глянцевый бочок больше не отбрасывал блики синевы…
– Вот она, Калеб! Посылать Готика, что–то искать – все равно, что обречь дело на провал! Все сам!
Это вернулся Маэтри. Он держал подмышкой пеструю книгу.
– Ага.
– Эй! Ты выглядишь каким–то огорошенным. Что–то случилось, пока меня не было?
– Нет, нет, все нормально! Давай продолжим наш разговор!…
… Мы простились с Маэтри и Готиком очень тепло. Чародей пожелал нам крепкого здоровья, хорошего настроения и счастливого пути, куда бы он нас не завел. Мы не открыли ему нашу цель в Великом Лесу, как и он не рассказал нам, что побудило его жить вдали от всех людей среди сонма живорезов. Твои секреты – это только твои секреты и ничьи больше.
Готик, на прощание, каждого из нас обнял. Фридлейф, как по мне, он стискивал в объятьях чуть дольше, чем предписывает тому этикет. Но осуждать юного подмастерье тут нельзя, можно только снисходительно ему улыбнуться. Еще мою улыбку вызвал Умняш, он же Пухляш–Казимяш, император Казимир Солнечный Дракон. Он, Эйджа–Кудряш и Цифиона–Шерстяная тоже пришли (Готик выпустил их из хлева) сказать нам «пока».
 – Бе–е–е! – недвусмысленно заорал Умняш, боднув меня головой в бедро.
Схватив барана за рога, я по–доброму его потрепал.
– Мое почтение, Ваше Величество! Вы были отличным императором!
– Бе–е–е!
– Счастливо оставаться! – крикнул я, направляясь к воротам замка.
Люгли с восседающей на нем Фридлейф цокал впереди, а мы с Брюмом шлепали за ними. Вот и ворота, а там крутой уклон. Спустившись с пригорка, я, кинув об землю Капри, воззвал к Юнивайну. Долетев до высоко выросшей травы, и не коснувшись ее, сапфировые створки завибрировали, но не раскрылись. Я нахмурился, а затем повторил попытку. И еще два раза. Эх, Сол’Фимитриэль не солгала – видимо Юнивайн был занят чем–то важным и потому не откликался на мой призыв. Поглядев снизу вверх на Фридлейф Аторэ, я пожал плечами.
– Придется идти пешком.
– Пойдем! – довольно кивнул Малыш Брюм.
– Но куда? В какую сторону? – чуть улыбнувшись, спросил я.
Вопрос был риторическим, но рыцарь–плютеранец, восприняв его серьезно, неопределенно махнул рукой вперед.
– В ту. Или в ту. В любую.
– Хорошо, – не стал спорить я, не спеша, следуя по тропинке.
– Твой Юнивайн не отозвался, – проговорила Фридлейф.
– Это значит, что узнать дорогу в Вестмарку можно только одним способом.
– Он мне не по душе.
– Знаю.
– Что за способ, братья?
– Помнишь, маскарадного праздничного брата?
– Угусь! – подтвердил Малыш Брюм, грузно шагая рядом со мной. – С рогами и хвостом! Для праздника!
– Ммм… Так вот, он был хорошим фокусником, а я тоже фокусник, но похуже.
– При чем тут фокусы и праздничный маскарадный брат? – заинтересовался рыцарь–плютеранец.
– Маскарадный брат выделывал всякие трюки при тебе, там, к примеру, полет в котелке по небу, помнишь? А я так не могу. Я, чтобы фокус вышел, должен находится один.
– А? Один? Зачем один? А мы? Фокусы с тряпкой ты показываешь при нас. Из нее достаешь еду. И с огнем, и с пожаром выделываешь. Перед уходом Отец Аска сказал, что это нормально. Что ты особенный. Чтобы я не удивлялся.
– Вот и сейчас не удивляйся. Твоему вороньему брату нужно, чтобы в этот раз за ним никто не подсматривал, – промолвила Фридлейф. – Он совершит фокус, но без нас, а когда мы вернемся – скажет нам в какую сторону идти за Фабианом.
– Верно, все верно, – подтвердил я.
Воительница луны почти сразу догадалась, о чем я толкую. Если Сол’Фимитриэль Малыш Брюм как–то уложил в своем сознании, как друга брата, то вот, ой не факт, что это произойдет еще раз. На этот раз в мой Круг Призыва, который я собираюсь начертать в самое ближайшее время, может попасть призрак, дух, фантом или даже инкуб или гоэтия – и тогда рыцарь–плютеранец, непременно, кинется вперед со своим молотом. Зачем нам это? Если Брюма поблизости не будет, то я, зачинив горемычный обряд, легко узнаю нужную нам информацию.
– Секретный фокус! – подняв палец вверх, расхохотался Малыш Брюм. – Ты – ворон, старший брат! Вороны все хитрые и ловкие!
– Именно! – сказал я, глотнув Бодроса. – Давайте остановимся вон на той полянке. Там как раз деревья смыкаются. Вы за них зайдете и меня не увидите.
– Будем играть в прятки!
Я поднял бутылку и поглядел сквозь нее на солнышко – почти пустая!
– Наконец–то твое пойло подошло к концу! – с явным облегчением заметила Фридлейф, направляя Люгли к вязам. – Теперь ты вновь будешь есть обычную пищу. Я рада.
– А вот я – нет, – искренне ответил я.
Мне почему–то стало очень жаль того, что Бодрос вот так вот взял и закончился! Да он в сто раз лучше любой картошки, морковки, творога, яичницы и… воды? Да! С ним мне не надо пить, не нужно есть! Я всегда полон сил и не хочу спать! Мои мысли ясны и я прекрасно себя чувствую! А главное, в последние дни меня постоянно тошнит, и вот, когда я вкушаю Бодрос – желудок моментально успокаивается! Словно бы в него попадает чудодейственное лекарство! Это же восхитительно!
Наверное, употребление мною Бодроса, чем–то схоже с пищевым укладом Грешема, который придерживается строгой монодиеты. Да, я согласен с этим, но это только если смотреть поверхностно. Если копнуть чуть поглубже – разница очевидна. В отличие от крови микстура из Мира Тьмы не делает из меня всеми ненавистного монстра, охотящегося за невинной жертвой! Никаких злобных инстинктов! Никаких плотоядных настроев! Никаких социальных нарушений в угоду своему брюху! А? Так же? Все так! Да и видом я от Бодроса не меняюсь! Клыков там и когтей, как у вампира у меня нет!
Нет, Бодрос – это нечто уникальное и я, если окажется такая возможность, постараюсь раздобыть его еще. Ничего плохого со мной не случится – это точно, ведь я уже выпил целую бутылку Бодроса, да и Софи сказала бы мне о каких–нибудь негативных последствиях от его принятия, если бы они были. Даже не сомневаюсь в этом!
Думая о Круге Призыва и о том, что в него может затянуть призрака или духа, я теперь несколько подправил свои изначальные планы. Низшие создания Мира Тьмы, населяющие Великий Лес, хоть и могут нашептать, где сокрыта Вестмарка, Бодроса мне не принесут. Мне нужен Высший демон из самой Бездны, такой как Софи или Глимус… Разумеется, что звать гоэтию, инкуба или суккуба опасно, но я готов пойти на этот риск. Я хочу получить Бодрос!
– Пошли за мной, – позвала Малыша Брюма Фридлейф. – Оставим вороньего брата наедине с его фокусами.
Когда рыцарь–плютеранец и воительница луны скрылись за переплетением веток, я, усевшись на булыжник, взялся расчерчивать изуверскую пентаграмму. Выводя продолговатым камушком контур звезды, я, вместе с этим, ткал в себе мистические образы «Защиты от Зла».
Достаточно простой по своей структуре, этот колдовской пакт–барьер, по моему мнению, является лучшей гарантией того, что призванный Высший не сможет переступить пентаграмму, не сделав определенных, очевидных для меня, как призывающего, действий. Если не вдаваться в подробности, то «Защита от Зла» – это некий клубок ассоциаций, которым маг опутывает Круг Призвания. Чаще всего, по понятным причинам, призывающий обволакивает пентаграмму думами о Мире Света, о Небесах, о всяких святых реликвиях и, разумеется, о Самом Урахе. О, нет, тут не надо быть священнослужителем или ярым инквизитором, но только хорошим фантазером. Кстати недавно, вспомнив о пакте–барьере, я смог обдурить королевского инспектора Ханну Нитвурд в Осприсе, явив перед ней трехмерную проекцию знака Ураха. Впрочем, сейчас не о том. Чтобы разбить «Защиту от Зла» и переступить через Круг Призвания существо из Мира Тьмы должно побороть себя, свою брезгливость и свой страх – представить и произнести вслух то, что вообразил себе маг. И тут, зачастую, срабатывает примитивный инстинкт самосохранения – почти любой обитатель Мира Тьмы отвергает уже саму мысль о том, чтобы воплощать в себе картины торжества Света. Демоны, тут я обобщу, испытывают от таких фантазий муку тяжелую и для них грубую. Однако нет никаких гарантий того, что «Защита от Зла» не даст бесу перейти за ограждающую черту, ведь из их числа есть стойкие, мудрые и невероятно могущественные индивиды. Поэтому, закончив выводить пентаграмму, я, заключив ее в сферу «Защиты от Зла», также стал дополнительно карябать руны–обереги у каждого угла звезды. Каждая такая руна – «Слово–Боль» – достояние Самого Назбраэля. Простое и незатейливое, как дыба, при необходимости любое «Слово–Боль» причинит призванному телесное увечье. Если кого–нибудь ударить палкой по голове, то этот, кто–нибудь будет ошеломлен. Так и тут. Если ситуация сложится так, что возникнет угроза для моей жизни, то я почти наверняка успею расплести свои чары и изгнать создание обратно в Мир Тьмы. 
Покончив корпеть над охранными иероглифами, я встал, потянулся и осмотрел свой Круг Призыва. Убедившись, что все мои обводы не имеют изъянов, я сам себе кивнул, покрепче стиснул Лик Эбенового Ужаса, сосредоточился и мысленно произнес:
Из Мира Тьмы приди на зов
Пробейся в Явь из–под Низов
Из серы и огня восстань
Ответ мне на вопрос достань
Круг Призыва засветился приторным малиновым светом. Потом всю пентаграмму объял сплошной пожар магического пламени – происходил чей–то переход из Мира Тьмы в наш мир. Прошло пару секунд, и огонь внезапно унялся. Теперь внутри Круга Призыва кто–то был. Я надеялся, что мое воззвание каким–то чудом услышит Сол’Фимитриэль, но явилась ко мне не она. Рослый и худой, с бледной кожей, гладковыбритый демон с глазами–солнцами, черными губами и водопадом желто–красных волос ниже плеч без всякого выражения на молодом лице неотрывно глядел точно на меня. Затем он дернулся и так дотронулся до «Защиты от Зла». Поморщившись, словно обжегся, призванный из Мира Тьмы, отшагнув к центру пентаграммы, лениво протянул:
– Беспокоить меня – великого Сал–Вазара – лучшее, что ты смог придумать? Ты совершил ошибку, смертный. Готов ли ты к ее последствиям?
Я глубоко вдохнул и выдохнул.
Демон, который попался в мои спиритические сети, был «нечестивым». Нечестивые – это особый народ, населяющий громадный и кощунственный город–крепость Гавань Кровавых Звезд, всецело принадлежащий королеве Мира Тьмы Альстад. Как гласят легенды, в неизмеримо далеком прошлом, королева Мира Тьмы бродила в одиночестве по тогда еще пустынной Бездне. В какой–то момент она дошла до глубокой каверны, в которой стояли странные огненные изваяния. Альстад – Черноволосая Кобра и Госпожа Черных Свечей сразу догадалась, что в них дремлет некий живой дух, родившийся вместе с Бездной, но так и не очнувшийся ото сна. Тогда Альстад явила свою сущность Созидателя, дарованную ей Назбраэлем. Она хлопнула в ладоши, и все эти огненные изваяния разом превратились в мужчин и женщин. Помазанники удушливых, ирреальных недр смотрели на свою пробудительницу глазами полными Предвечного пламени.
Нечестивые одарены магическими способностями больше, чем гоэтии и суккубы, однако и тем и другим уступают по физической силе. Коварные, двуличные, вероломные, изворотливые, обожающие интриги и зрелища, где кровь льется ручьем, они слывут в Мире Тьмы самыми могущественными заклинателями и самыми лучшими наемными убийцами. В Бездне к ним относятся со смесью страха и уважения. Нечестивые, по праву считающие себя наиболее древними выходцами Мира Тьмы, фантастически умны, хитры и безжалостны.
– Ты будешь служить мне, – приказал я.
– Правда? Ну, допустим, – усмехнулся Сал–Вазар, как бы невзначай вновь трогая «Защиту от Зла» пальцем, и опять морщась. – Чего же ты от меня хочешь, смертный?
От нечестивого, закутанного в золоченую мантию, пахло гарью и дымом. У его бедра висел ятаган, всунутый в черные ножны, а на поясе, в специальных углублениях, толклись разноцветные пузырьки. Хвоста и крыльев у Сал–Вазара не было, зато имелись некрупные черные рожки, загнутые назад.
Внимательно следя за нечестивым, я ответил:
– Для начала скажи, в какой стороне лежит Вестмарка.
Не поворачивая головы, Сал–Вазар плавно отвел руку себе за спину.
– Она на севере. Не отклоняясь от направления – выйдешь туда, куда тебе нужно.
– Как долго мне придется добираться до Вестмарки, если идти в нее пешком?
Сал–Вазар скучающе пожал плечами, неторопливо оглядел сферу «Защиты от Зла» своими сияющими глазами–солнцами, потом улыбнувшись, сказал:
– Ты спрашиваешь, но ничего не даешь мне взамен своих вопросов, Калеб Шаттибраль.
– Откуда ты узнал мое имя?
– И снова вопрос? Хорошо, отвечу, ведь я не могу этого не сделать, так? Ты же обязал меня повиноваться твоей воле, – рассмеялся Сал–Вазар, демонстрирую мне длинные иглообразные зубы. – Преграда, что стоит сейчас между тобой и мной, созданная для того, чтобы я не разодрал тебя на куски, порождение твоего разума. Касаясь ее, я вижу не только Бога Света и Его воинство Небесное, но и тебя, твое я, твою персонификацию. Ты удивлен? Понимаю. Не все слуги Назбраэля умеют такое, как я, но и я – не все.
Тряхнув желто–красными локонами, нечестивый взялся большими пальцами за свой пояс.
– Я не только теперь знаю твое имя, но также еще и то, что тебе нужен Бодрос. Тебе почему–то повезло… наткнуться именно на меня. Удача? Я в нее не верю, но все же… В Гавани Кровавых Звезд я заведую всеми алхимическими лавками, и кое–что из снадобий всегда ношу с собой.
Сал–Вазар щелкнул пальцем по серебряной крышке бутылки.
– Вот он – Бодрос, но я не отдам тебе его бесплатно.
– Какова твоя цена? – ощущая жжение в горле, хрипло спросил я.
– Ага, теперь уже не я, но ты собираешься мне служить? Это становится интересным, – елейно промолвил Сал–Вазар. – Давай так, сегодня я лишь попрошу тебя отпустить меня обратно в Мир Тьмы. Если честно, то ты оторвал меня от очень важного дела. Я тороплюсь, а ты меня задерживаешь.
– И все?
Сал–Вазар улыбнулся. Его острые зубы плотоядно блеснули под черными, как смоль губами.
 – Конечно. Ведь бутылка, что я тебе оставлю, не бесконечная. Рано или поздно – Бодрос у тебя закончится, и тогда ты вновь меня позовешь.
– К тому моменту ты уже придумаешь, что взять с меня за новую порцию зелья?
– Именно.
Отстегнув от пояса цепочку с фиолетовой тарой, Сал–Вазар поставил ее себе под ноги.
– Будучи темным магом, ты знаешь, что, так как ныне мы заключили сделку – ты меня отпускаешь, а я отдаю тебе Бодрос, то по Закону я не имею права тебя обмануть. Но все же я отмечу – Бодрос не отравлен. Пей на здоровье. Пока оно у тебя есть.
– Спасибо тебе говорить не буду.
– Скоро увидимся, Калеб Шаттибраль, скоро увидимся, – предрек Сал–Вазар. – Я вернусь, и спасибо ты мне еще скажешь, а может, даже будешь ползать передо мной на коленях, улещивая и пресмыкаясь. Ты уже решил, на что ты будешь готов ради Бодроса?
– Проваливай.
Наклонив Лик Эбенового Ужаса влево, я, выставив ладонь вперед, мысленно произнес:
Уйди обратно в Серный Край
Владыке Тьмы поклон отдай
Не нужен более ты мне
Сейчас же растворись во Мгле
Повязанная со мной сакральным обрядом, пентаграмма тут же воспламенилась. Огонь вмиг заполнил Круг Призыва, и, не выйдя за рамки «Защиты от Зла» так же внезапно затух. Внутри было пусто. Сал–Вазар отправился обратно в Мир Тьмы, а я получил то, что хотел – узнал о том, что Вестмарка находится, где–то на севере и пополнил запас Бодроса. Ха! И то, и то отлично! Конечно, точностью ответ нечестивого не блещет, но тут мне нужно было уяснить, куда шагать – там, ближе к делу, я вновь прибегну у Запретному Ремеслу и уже выясню все детали более подробно.
Отерев со лба бисеринки пота, и засунув новоприобретённую бутылку поглубже в сумку, я потопал к зарослям деревьев, чтобы вновь воссоединиться с Брюмом и Фридлейф.
Мог ли Сал–Вазар надуть меня в том, что Бодрос безопасен для приема вовнутрь? Ммм, и да, и нет. Есть правила «Призыва из Бездны». Демону позволяется их нарушить, но без всяких гарантий на какую–либо безопасность. Я заарканил Сал–Вазара тлетворным заклятьем – и то есть издевка Назбраэля разрешать чарам смертных внезапно хватать кого–то из его слуг. Звучит бредово? Отнюдь. Бог Тьмы одобряет любую форму насилия. Кто на кого оденет хомут? Демон на смертного или смертный на демона? Я, познавший изнанку Тьмы лучше прочих, могу уверено заявить, что Назбраэлю абсолютно все равно кто над кем возвысится. Главное, что Он получит удовольствие от страдания того, кто окажется не удел. Рожденные в конфликте угнетения и истязания – отдаляющие от Света грехи, усиливают Назбраэля и укрепляют Его власть. И только это тут важно.
Так вот про правила. Их составитель все тот же Назбраэль. Он утвердил следующее: призванный обязан либо подчиниться вызывающему, либо должен оспорить свой плен. Еще в первую секунду, как очутился на земле, Сал–Вазар прощупал мою «Защиту от Зла» и понял, что пронять ее нахрапом будет не просто. Вместе с тем нечестивый углядел руны «Слов–Боли» – и это тоже, хоть и вида он не подал, ему показалось малоприятным. Так и каков тут итог? Незамысловатый. Пока я бы не дал на то добро, ну или до тех пор, пока бы у меня не закончились силы держать «Защиту от Зла», Сал–Вазар, по заповеди Назбраэля, не смог бы самостоятельно покинуть Круг Призыва. А сколько в теории я бы мог подпитывать своей мощью Круг Призыва? Час, два часа, сутки или больше? Тут не угадаешь. И Сал–Вазар гадать не стал, но тут скорее, потому что он, как сам обмолвился, спешил вернуться к важному делу. Плюсом тут еще идет и следующее, нечестивый, по всей видимости, предположил, что я, если он заартачится выполнять мои приказы, стану его пытать. Я бы, конечно, так не поступил, но, по сути, мне бы ничего не помешало ужать сферу «Защиты от Зла» так, чтобы она легла поверх кожи Сал–Вазара. Агония, ниспосланная Светом, пусть ненатуральным, пусть воссозданным в сознании, но Светом. Всеотец заполнил бы его разум! Прихвостни Назбраэля так боятся Ураха, что Его образ и аспекты Его Естества, губят их плоть не хуже меча. Серэнити даже не догадывается о том, чем Тьма иногда бичует Тьму. Она бы оценила. Впрочем «Защита от Зла», хоть штука и действенная, но для боя не приспособлена. Если бы я столкнулся с Сал–Вазаром лицом к лицу, то фантазируй не фантазируй, вне определенной, метафизически подготовленной площади, где возможно сжатие заклинания, «Защита от Зла» бы не сработала – нечестивый изрубил бы меня своим ятаганом, как вареную свеклу. Вот так.
Сейчас Сал–Вазар решил, что овчинка не стоит выделки, и не стал тягаться со мной в силе из–за такого пустяка, как «где Вестмарка» и «Бодрос». Надуй меня Сал–Вазар с Бодросом или со стороной света, и Назбраэль похвалил бы нечестивого за то, что тот так ловко обвел меня вокруг пальца, а сразу за тем уничтожил бы его за нарушение правила «Призыва из Бездны». Правила жуткого, древнего и невероятно пагубного, такого, которого мы, маги, если честно, плохо понимаем. И горстка пепла бы только от Сал–Вазара и осталась. Тут остановлюсь и чуть–чуть поправлюсь про «не стал тягаться со мной в силе». На данный момент «не стал», потому что не был готов к встрече со мной. Но потом, как Сал–Вазар и обещал, если я вновь буду вершить Черный ритуал, он вернется. Нечестивый запомнил меня, меня и то унижение, пусть и негласное, что ему довелось испытать, потакая моим прихотям.
И он захочет отомстить мне.
Да–а–а–а… Именно Сал–Вазар, теперь настроенный на меня, а уже не кто–то другой, непременно явится и «Защита от Зла», в тот миг, должна уже будет претерпеть структурные изменения – иначе нечестивый ее разобьёт…
Я отыскал друзей на поваленном стволе здоровенного ясеня. Малыш Брюм бездумно пялился куда–то вдаль и ковырялся в носу, а Фридлейф Аторэ точила об шлифовальный камень свой изогнутый кинжал.
– Ну как? Фокус удался? – вскинула на меня глаза воительница луны.
– Да.
– И куда нам, старший вороний брат?
– Наш путь к тем холмам, и дальше за них.
– Значит на север, – утвердила Фридлейф, подзывая Люгли.
– Вперед, братья! За Фабианом! – обрадовался Малыш Брюм, победно поднимая Колотушку вверх.
Сколько мы уже идем по Великому Лесу? Обиталища вампиров пока так и не видать. Дни уходят в прошлое один за другим, и, мне кажется, я уже давно перестал их считать. Однако кое–что могу сказать точно – лето уступило место осени. Спустя год, Колхикум, вернувшийся в Великий Лес, как художник, истосковавшийся по мольберту, принялся разрисовывать чащу желтыми и красными акварелями. Ах, как же вокруг все красиво, и вместе с тем… таинственно. Воздух полнится туманом. Сверху тихо опадают листья. Укладываясь под ноги, заполняя овраги и канавы, они находят так себе последнее пристанище. Зреет шиповник и брусника, лопнувшая слива также лежит в их зарослях. Частенько моросит дождь – мантия мокнет, я ворчу себе под нос. Трещит костер, и он чем–то отличается от тех костров, что разжигаются в иные месяцы. Есть в отсверках его пламени что–то волшебное, чарующее и мистическое.
Я все подмечаю, как в себе, так и в Царстве природы; Тени, миражи, серое небо и редкие раскаты грома, где–то вдали. Блуждающие огоньки, мотыльки, сумерки, затерянные во времени отголоски минувших эпох, мифы и легенды, шорох жухлых трав и отрешенные мысли. Это все я! Вопреки всем невзгодам я наслаждался миром, совершающим свой самый странный и непостижимый коловорот. Миром, что как зеркало отражает мою натуру.
Сколько бы я не швырял Капри об землю, Юнивайна как не было, так и нет… Где ты, о призрачный конь Оплота Ведьм? Все ли у тебя хорошо? Может ты в беде? Я волнуюсь за тебя...
Следуя на север, мы всегда стараемся избегать стычек с живорезами. Иногда нам это удается, иногда нет, и тогда приходиться сражаться. В основном нам попадаются гоблины или оморы, числом в десять–пятнадцать особей. Ничего серьезного, но ослаблять внимание нельзя… Если зазеваешься – умрешь.
По вечерам, укрывшись на ночлег в безопасном месте, мы часто беседуем друг с другом. Фридлейф Аторэ рассказывает нам о том, каков был Тумиль’Инламэ при короле Пиримиэле, малыш Брюм делится незамысловатыми историями об ордене Плютеранцев, а я с полуулыбкой поминаю приключения Грозной Четверки. За разговорами мы сближаемся и приоткрываем двери в свои души. Эльфийка из бабушкиных сказок, сентименталист–маг и блаженный рыцарь – все такие разные и так легко нашли общий язык. Почему так? Наверное, это от того, что каждый из нас подсознательно чувствует – товарищ тебя не предаст. Что он тот самый, верный и надежный. Да, еще в Тысячелетнем Громе, когда Аска и Лузановиэль Аторэ представляли мне моих новых спутников, меня будто бы что–то кольнуло внутри. И теперь я понимаю, «что». Вселенная подчас преподносит нам ценнейшие подарки. Нет, речь не о золоте, алмазах, сапфирах или недвижимости в Гельхе, а о друзьях. Да, дружба не клеится за неделю или месяц, однако она крепнет, и сама по себе воздвигает фундамент совместного будущего. Мое подсознание, закаленное опытом столетней жизни, отметило Фридлейф и Брюма, как «своих». Ныне, все больше узнавая прекрасную воительницу луны и несокрушимого рыцаря–плютеранца, я вплетаю их в свою судьбу. Неразрывной нитью, вынутой из–под самого сердца.
Однако в нашем совместном походе не все идет так гладко, как мне бы того хотелось. Есть в нем и яблоко раздора, а если конкретнее – Бодрос. Фридлейф постоянно пытается у меня его отобрать и понукает Брюма ей помочь в этом. По первой рыцарь–плютеранец пропускал ее воззвания и упреки мимо ушей, но потом его будто бы переклинило. Он стал говорить мне примерно следующее: «это вредная вода, старший вороний брат!» или «эта гадость сожжет все твои кишки, старший вороний брат», или «я не буду копать тебе могилу, старший вороний брат», «когда ты помрешь, кинем тебя тут, старший вороний брат, и тогда Отец Урах тебя не найдет». Чушь, конечно, но мои друзья почему–то вбили себе в головы, что Бодрос меня сглодает. Нет ни одного признака того, что микстура хоть как–то подрывает мое здоровье! Я могу присесть сто раз или отжаться пятьдесят! Всем бы быть такими живчиками, как я! Брр! Оставьте меня в покое!
Упреки упреками угрозами, но грош им цена без действий.
В один из дней, подобрав удачный момент, Малыш Брюм схватил меня со спины и сорвал с плеча мою сумку. Он кинул ее Фридлейф Аторэ и та, пока я, пыша злобой, пытался вырваться из стальных тисков великана, без всякого зазрения совести залезла в нее перчаткой. Ээээй! В чужие вещи! Без всякого спроса! Да какой там спрос, прямо на моих глазах! Ах ты, остроухая…
Эльфийка вынула бутылку, и что есть мочи стукнула ее об булыжник! Раздался противный звон, но тара не разбилась – вероятно, что Сал–Вазар наложил на нее «Противоударное» заклинание! Тогда Фридлейф попыталась открутить крышку – и тоже ничего! Резьба на крышке словно бы сплавилась с бутылкой. После этого, присовокупив вопль досады к моим хриплым обещаниям расправы, эльфийка зашвырнула Бодрос куда–то в кусты. Такое часто бывает, что некими зачарованными предметами может воспользоваться только их владелец. Я не удивлен тому, что бутылка из Мира Тьмы, «признав меня своим хозяином» и попав в руки Фридлейф, пыталась сохранить себя в целости. Как только Малыш Брюм меня отпустил, я тут же кинулся искать Бодрос. Весь трясясь от страха, что настойка Сал–Вазара по случайности бултыхнется в какую–нибудь кротовую нору, я, плюхнувшись в листву, стал разгребать ее руками.
– Вот он! – облегченно заорал я во все горло, а потом с ненавистью в голосе добавил: – Проходимцы! Предатели! А если бы я его потерял?! А?! Сивые бороды, я вас спрашиваю!
– Он тебе не нужен! Фиалковый рыцарь ты или тряпка? – хватая меня за волосы, не менее громко закричала эльфийка. – Из–за него ты весь высох!
Извернувшись по–змеиному, я подсечкой скинул Фридлейф на землю.
– Ишь, принцесса тут нарисовалась! Судит она, что мне нужно, а что нет!
Мы закатались по лиственным сугробам.
– Мы так тебя потеряем! Ты не спишь уже много недель!
– Я дремлю! Научился как дельфин! С открытыми глазами!
– Прекратите, братья! Ух, глупые! Ослы! Дубины!
Что–то шандарахнуло мне по голове и я обмяк. А! Ммм! Это кулак Брюма поздоровался с моим черепом! Привет, привет! Ой, все так вертится теперь вокруг… Фридлейф завалилась сверху меня. Из ее носа потекла кровь.
Несомненно, что Бодрос я никому не отдал! Да, кукиш с маслом! Вопреки всем нападкам друзей, он остался со мной! Да! Такой вкусный, густой и питательный! Чего они ко мне прицепились, как клещи?! Для них – скатерть «На любой вкус», для меня – Бодрос! Так и никак иначе! Хорошо, что бутылка Сал–Вазара оказалась волшебной. Она выглядит, как все обычные поллитровки, но, по сути, ее объем неизмеримо больше. В среднем, я делаю из бутылки по два глотка в день, и по всем законам логики Бодрос уже давным–давно должен был бы закончится. Но тара из Мира Тьмы по–прежнему полна, как и раньше. Может быть, деморализованный Сал–Вазар что–то напутал и дал мне «бездонную» бутылку? Их немного, но такие бывают. Очень надеюсь на это…
В одну из стоянок после того, как мы совершили умопомрачительный марш–бросок сквозь кущи Великого Леса, я, умастившись на пень, промолвил:
– Вампиры пьют кровь.
Услышав такое внезапное заявление, Фридлейф снимая с себя сапоги, недоуменно застопорилась, а Малыш Брюм сплюнул:
– Они – нечисть, которую Отец Урах ненавидит! Моя Колотушка расплющит их! Шмякнет всех и каждого! Да так, что прямо поперек пупка треснут! Как орех в щипцах!
– Для чего ты сейчас объявил эту всем известную истину? – разминая стопы, заинтриговалась Фридлейф Аторэ.
Единорог, улегшийся возле эльфийки, воздев на меня свои удивительные глаза, мелодично заржал. Мол – зачем?
– Вот и Люгли спрашивает тоже.
– Вопрос не про вампиров, а про эльфов и единорогов.
– Не понимаю тебя, Фиалковый рыцарь, – отозвалась Фридлейф Аторэ, массируя пятки. Затем утомленно растопырив пальцы ног, она положила руку на прилегшего рядом Люгли. – При чем тут мы?
– Сказания – дело в них, – почесав за ухом, тихо откликнулся я. – Помнишь, я рассказывал о том, что Серэнити выпила Живой Воды?
– Да. Чтобы продолжить сражаться с Десницей Девяносто Девяти Спиц, – обронила воительница луны, надевая сапоги обратно.
– Во имя Отца Ураха! – уверенно пропыхтел Малыш Брюм.
– Именно, – подтвердил я глядя на рыцаря–плютеранца, потом, повернув лицо к эльфийке, сказал: – Из–за этого она могла умереть в любую минуту.
– Как и ты от Бодроса, – ввинтила Фридлейф, швырнув в меня охапкой прелых листьев.
– Я о Живой Воде, – принимая грудью зелено–бурый ворох, проговорил я. – Я полюбил Серэнити, и стал искать способ, как избавить ее от влияния волшебной микстуры. Тогда, еще не заимев скол Амасты и наговор Джеда Хартблада, все мои мысли сводились к одному – освободить подругу от Живой Воды – невозможно, кроме как… Единственное, что ее могло спасти – это мифическая кровь эльфов или единорогов. Ведь, если их испить, падет любое проклятие. Не скрою, что хоть по некоторым заметкам, такая кровь могла не только лечить, но и калечить, я все равно жаждал наткнуться на какую–нибудь древнюю лабораторию, чтобы… да, знаю, что нереально и где–то даже кощунственно, но я хотел заиметь ее… Ныне, все обошлось как нельзя лучше. После Величия Света, Серэнити Темная не только очистилась от Живой Воды, но и, скорее всего, стала бессмертной. Однако вопрос у меня остался. Ваша кровь чудодейственна?
– Вот ты к чему клонишь, – как–то печально улыбнулась Фридлейф Аторэ.
– Ты что? Собрался пить кровь?! Нашего худого, щуплого брата?! И его коня?! – сжимая кулаки, рыкнул Малыш Брюм. – С катушек съехал? Дураком стал?
Покинув пень, чтобы избежать безрассудного удара (вдруг рыцарь–плютеранец кинется меня колотить? Такое уже бывало), я вздохнул:
– Нет. Успокойся. Сядь, пожалуйста.
– То, про что ты поведал мне, не имеет ничего общего с тем, как оно есть на самом деле, Фиалковый рыцарь. Выпей Серэнити хоть пинту моей или Люгли крови – Живая Вода не оставила бы ее. Слухи о том, что наша кровь целебна, распускались жрецами Хрипохора. Так они понукали живорезов охотиться за нами, убивать нас.
Фридлейф прильнула к шее Люгли.
– Поголовное число живорезов имеют смутное представление о том, как врачевать болезни. А болеют они часто, и мрут из–за этого пачками. Такая панацея, как кровь эльфов, обещающая мгновенное исцеление, ценилась ими на вес золота. Тумиль’Инламэ восстал из пепла, и, предвижу, что жуткую ложь, скоро вновь вспомнят.
Помолчав, воительница луны добавила:
– Потом уже, когда мы одервенели под заклятием Захваша, эти небылицы о нашей крови, так статься, в искаженном виде дошли и до Соединенного Королевства. И некому было уже их оспорить.
– Спасибо огромное, за то, что поделилась со мной своими знаниями! Еще одной загадкой для меня стало меньше!
– Какими знаниями? – покачала головой, Фридлейф Аторэ. – Не подходят сюда эти слова. Просто так есть, и все.
– Это я и имел ввиду, – быстро поправился я. – Кто, что будет есть на обед?...
Двигаясь в Вестмарку, нашим маршрутом руководила Фридлейф. Как непревзойденный следопыт, она всегда безошибочно определяла, где север, и какими тропами, в том или ином случае, лучше идти, чтобы не повстречаться с живорезами. Однако настал день, ознаменовавшийся сразу двумя событиями; Первое – бутылка с Бодросом неожиданно опустела. А второе – воительница луны, заведя нас на высокую, почти не заросшую деревьями гряду, объявила, что если мы и дальше будем держаться прежнего направления, то по всем признакам через несколько недель войдем в страну гоблинов Залуссию, и Вестмарка вряд ли находится, где–то там. Поэтому Фридлейф Аторэ, с великой неохотой, предложила мне вновь воспользоваться умением «показывать фокусы», чтобы разузнать, куда нам теперь топать. Я живо согласился с ее доводами, а Малышу Брюму было начхать.
Дождавшись, когда рыцарь–плютеранец и эльфийка уйдут из поля зрения, я занялся оформлением Круга Призыва. Меня потряхивало и знобило. Может это от волнения, что в этот раз у Сал–Вазара не окажется с собой Бодроса? Или я просто нуждаюсь в отдыхе? Я не про тот отдых, чтобы поспать, нет, тут Бодрос все держит под контролем, а про тот, где нет бесконечных треволнений об том, об этом, об пятом и десятом.
Намарав пентаграмму, я выставил «Защиту от Зла» и «Слова–Боли».  Я размял шею, прошелся взад–вперед, и, сосредоточившись, властно позвал:
Из Серных Недр появись
И за задание мое берись
Немедля, сразу, вот сейчас
Предстань пред мною ты тотчас
Я творил подобные заклинания сотни раз. Поэтому, когда Круг Призыва никак, казалось бы, не отреагировал на мое четверостишие, я лишь еще больше укрепил свою концентрацию. Демоны, коих чернокнижник зовет из Бездны, это не обычные призраки. Они умны, изобретательны и увертливы. Те же нечестивые, хоть и не могут не явится на Зов вызывающего, но способны несколько отсрочить свой приход, буквально на секунду – одну–другую–десятую. Такая задержка стоит им дорого. Демонические существа энергетически выгорают, противопоставляя себя Навету Назбраэля «Призыва из Бездны», однако зачастую оно того стоит. Неискушенный в призыве маг может замешкаться, подумав – «что я сделал не так? Почему у меня ничего не выходит?» и неосознанно распустить нити чар. Тогда сущность из Бездны, мучительно дожидаясь этого мгновения, вдруг выпрыгнет из Круга Призыва и накинется на него. И я ставлю, что семь к двум, что тварь из Мира Тьмы победит.
Так и тут. Сал–Вазар, к счастью, разыграл известную мне карту. Круг Призыва внезапно обдало дымом, а затем в «Защиту от Зла» ударилась бледная ладонь. И я, и Сал–Вазар при таком контакте получили порцию боли. Я – столкнувшись с ментальным давлением, а нечестивый с «проекцией» Небес. Я выставил перед собой Лик Эбенового Ужаса, а ладонь, из непроглядной, мутной пентаграммы, вновь бабахнула об стенку «Защиты от Зла». От напряжения меня затошнило, но я выстоял, и, подведя посох с озлобленным черепом к буферу, отгораживающему меня от Сал–Вазара, сквозь стиснутые зубы прошипел:
Сожму тебя страданьем
Огнем, морозом, наказаньем
И молнией получишь тоже
Чтобы вскипел ты в своей коже
Я исключительно редко пользуюсь наговорами. За последний год я применял их раза три или два. Когда заключил Джейкоба в кинжал гномов на Куркумных Болотах, когда боролся против баньши на кладбище Хомтриков, и ломая волю Лика Эбенового Ужаса. Вроде так? Спиритические манипуляции, оформленные голосом, требуют соответствующей подготовки или определенной ситуации, поэтому я стараюсь обойтись без них. В данном случае имела место быть «та самая» ситуация. Прямые заклинания Стихии, как и агонии Запретного Ремесла, не прошли бы через поволоку пентаграммы, поэтому мне нужно было использовать потенциал Круга Призыва, а конкретно мистерии «Слов–Боли» Назбраэля, пробуждающихся от «прямого» приказа. Когда я окончил проговаривать последнюю строчку магического стихотворения, руны, намаранные подле углов шестиконечной звезды, взъярились радужным пламенем и эфирным подобием себя залетели в Круг Призыва. Что было дальше, я не увидел, но хорошо услышал. В беспросветном гари нечестивый жутко заорал, по всей вероятности, ощутив на своей шкуре «Слова–Боли». Ураган, полнящий Круг Призыва, вмиг рассеялся и предо мной предстал растрепанный Сал–Вазар. Нечестивый полусидел полулежал, облокотившись на выставленные назад руки. Его глаза–солнца пылали яростью и обидой, а лицо кривилось в мучении, ниспосылаемом моими рунами.
– Неплохая попытка, – сухо сказал я, отдергивая от Сал–Вазара чары «Слов–Боли». – Если ты еще хоть раз выкинешь что–то подобное, то я забуду, что такое милосердие. Зажарю тебя, а потом сброшу обратно в Бездну, прямиком на сковородку к Назбраэлю. Чтобы ты допекся. Ты меня понял?
Нечестивый поднялся, отряхнулся и, вздернув подбородок, с вызовом ответил:
– Время на моей стороне, смертный. Ты же – все равно умрешь.
– Хочешь продолжить увеселения? Так ты не стесняйся, попроси меня об этом, – хмыкнул я, вновь вздымая Лик Эбенового Ужаса. Через пустые глазницы черепа полился огонь.
– Не сегодня, – отворачиваясь от меня, изрек Сал–Вазар. – Чего тебе надо на этот раз?
– Где Вестмарка?
– На севере.
– Это было в тот раз. А в этот?
Нечестивый раздраженно вздохнул и выдохнул. Осмотревшись, он буркнул:
– Тебе надо поменять направление и теперь идти на восток. Там ты уже не запутаешься. Земли Вестмарки не похожи на остальной Великий Лес.
 – Хорошо.
– Это все?
– Нет.
– А что еще?
Сал–Вазар расплылся в жуткой улыбке.
– Ааа. Опять Бодрос?
– Да, давай мне новую бутылку.
Нечестивый откинул назад косу красно–желтых волос и покрепче затянул пояс с прикрепленными к нему тарами. Потом он достал ятаган из ножен и, направив его на меня, сказал:
– А ты заставь меня.
– Напрашиваешься?
Опять поглядев на глумливый череп Лика Эбенового Ужаса, Сал–Вазар, ответил:
– Сейчас, пока… в твоих силах отобрать у меня Бодрос, но только потому, что он у меня с собой. Сегодня я дам тебе его, но… Ты же пристрастился к нему? Твоя бутылка опять опустеет.
– Допустим, и?
– Твой мозг, как у мышки? – ядовито улыбнулся Сал–Вазар. – В следующий раз, когда ты будешь нуждаться в Бодросе и кликнешь меня, то знаешь, что я сделаю?
– Что же?
– Специально не возьму его на нашу встречу.
– Тогда ты получишь незабываемую ночку или памятный денек. Смекаешь, о чем я или твой мозг еще меньше, чем у мышки?
– Может так, а может, и нет, – безразлично пожал плечами Сал–Вазар. – Я буду бороться против тебя, и возможно одержу победу. Тогда я с удовольствием тебя убью. Не быстро, медленно, с наслаждением. Но, если верх одержишь ты, то, пытай или не пытай меня, Бодроса уже тебе не видать, как своих ушей. Я не могу умереть, находясь в Круге Призыва, так как «он» пребывает во власти Назбраэля, и поэтому, в конце концов, ты отпустишь меня, Калеб Шаттибраль. Отпустишь, а сам будешь горько плакать и стенать – где же мне теперь взять Бодрос?
– Я могу разорвать с тобой эзотерическую связь и призвать другого демона из Мира Тьмы.
– Я шибко сомневаюсь, что какой–либо другой слуга Назбраэля, пусть к тебе придет хоть сам Варахурт, будет иметь при себе Бодрос. И что тогда? Ты останешься ни с чем. По закону «Призыва из Бездны» «темный» может, оставить магу только то, что у него есть при себе. Будет ли кто–то из моих братьев и сестер заискивать перед тобой и нести Бодрос? Чуешь подоплеку? Это раз. А два – а ты спроси меня – а легко ли его достать в Мире Тьмы? Удивишься, но это проблема. Поэтому… А сколько ты выдержишь без Бодроса?
Нечестивый убрал ятаган в ножны, и, показав черным ногтем на меня, продолжил:
– Ты, жалкий смертный, а я – великий Сал–Вазар, управитель всех алхимиков в Гавани Кровавых Звезд! Но я готов пойти тебе навстречу и снабжать тебя Бодросом каждый раз, когда он тебе понадобится!
– С чего бы это в плешивой собаке Назбраэля проснулась такая щедрость? – ни секунды не веря в добрые намерения нечестивого, спросил я.
– Собака – это ты. Жалкая и скудоумная, – осклабился Сал–Вазар. – Я же не щедрый, а расчетливый.
– Прямо, как один мой знакомый тролль говоришь.
Нечестивый кивнул на мою сумку.
– У тебя есть при себе вещи, которые в Мир Тьмы попадают не так уж и часто. На любом рынке за них можно просить выгодную цену. Очевидно, что ты, хоть и всего лишь замухрышка человек, но на земле подобных тебе, как бы это лестно не звучало, мало. Единицы умеют создавать Круг Призыва, и еще меньшее число из них, способны достучаться до «Высших», до таких, как я. Поэтому я предлагаю тебе выгодный взаимообмен.
– Огорчу, но мои пожитки тебя вряд ли заинтересуют.
– Отнюдь, – смерив меня огненным взглядом, хитро улыбнулся Сал–Вазар. – Давай поступим вот как, я тебе оставляю полнехонький штоф Бодроса, а ты мне, скажем, отдашь пузырек с «болеутоляющим», свой поломанный посох и все деньги, что есть при тебе.
– Три предмета менять на один? А не много ли ты просишь? – возмутился я.
– А для чего тебе все это в Великом Лесу? – урезонил меня Сал–Вазар. – Посохом ты все равно не пользуешься. Бодрос, кстати, если ты его выпьешь при боли, лучший эффект окажет, чем твоя настойка. А монеточки… Ну попробуй расплатиться ими с омором за пинту эля. Думаю, что он с радостью тебя сожрет, а деньги твои выбросит в канаву. Они ему ни к чему.
– Тебе–то все это зачем? Все то, что ты перечислил, даже с натяжкой богатством не назовешь. «Слова–Боли» испепелили в тебе весь рассудок? Что ты намерен поиметь в Мире Тьмы за кусок нефункционирующего посоха и горсть монет? Насмешки?
Сал–Вазар наклонил голову, как бы думая, рассказывать мне о своих планах на мои вещи, или нет. Потом он все–таки заговорил:
– Золото Соединенного Королевства более чистое, чем то, что добывают на рудниках Мира Тьмы. Твой посох… Ночь Всех Усопших? Он сделан из дуба... эти деревья не растут на пепельных угодьях. Его получится реализовать, как коллекционный предмет или смастерить из него что–нибудь новое… Что же до «болеутоляющего», то мне просто интересно изучить его состав. Я чувствую, что реагентов, из которых оно сварено, в Мире Тьмы также нет.
Разумеется, я понимал, что Сал–Вазар ведет какую–то двойную игру. Что выгоду получит он, а не я, однако… мне необходим Бодрос! Нечестивый, рассказывая о том, каковы мои шансы обзавестись Бодросом в будущем, хоть и несколько преувеличил свою значимость в этом предприятии, в целом, не солгал. Если Сол’Фимитриэль, которая в некотором роде моя должница, предположим, погибла сражаясь с Глимусом и Бингсом Флаерсом, то действительно, вряд ли кто–то из демонов станет суетиться, выискивая мне животворящий напиток. А если еще учесть… ну тут верить Сал–Вазару, конечно, нельзя, но и факт такой отрицать тоже, что Бодрос – редкая штука в Мире Тьмы, то… принимаю условия Сал–Вазара? Ах! По сути–то кошелек с деньгами, который мне выдала Серэнити в Ильварете, сейчас только оттягивают лямки на моей сумке. Болеутоляющее… его создатель знаменитая Ирен Пипия… ай, да, к троллю под хвост, без него обойдусь! Вот с Ночью Всех Усопших расставаться жалко, ведь, я с ним исходил столько дорог, но… Я не уверен, что даже воссозданный вновь, он будет служить лучше, чем Лик Эбенового Ужаса. Нет, он ослабеет. Поэтому…
– Я согласен на твои условия. Но только потому, что я так хочу, а не ты, – напуская в голос скуки, изрек я.
– Тогда объявляю – наша сделка заключена, – слащаво хохотнул Сал–Вазар. Он щелкнул бляшкой на поясе, после чего вынул из лунки крохотный пузырек. Аккуратно ставя его на землю, нечестивый промолвил:
– Не бойся, смертный. Может показаться, что я оставляю тебе всего лишь наперсток, но это не так. Его не меньше, чем у предыдущей моей тары. Угощайся. Упивайся. Хрипи и дохни.
– Ты не смеешь меня обмануть, – отчеканил я, вынимая из сумки то, что запросил Сал–Вазар.
– Да–а–а, – протянул нечестивый смотря, как обломок Ночи Всех Усопших залетает (при помощи левитации) за рамки «Защиты от Зла». – «Призыв из Бездны» моего правдивого и благородного Властелина не дает мне такое право.
– Хватит тявкать, – обрубил я, дождавшись, когда Сал–Вазар сграбастает посох, кошель и пузырек.
– Говори себе такое почаще, – издевательски рассмеялся нечестивый. Подмигнув мне своим сюрреалистическим глазом, он зловеще изрек:
– Ты уже воняешь, как труп.
Я зачитал Черное заклинание–изгнание:
Сгинь, испарись, пропади
В Мир Тьмы опять упади
В озеро льда угоди
И спесь там свою охлади
–Ахх ты!..
Сал–Вазар исчез. Его угрозы уже порядком меня достали, поэтому я, поддавшись импульсу гнева, решил закинуть нечестивого в местечко, как говорится, поприятнее. Сал–Вазар, освобожденный из–под эдикта «Призыва из Бездны», но все еще скрученный моим магическим посулом, сейчас бабахнулся в какой–нибудь намертво замерзший водоем. Нет, нет, Бездна не вся горяча, как утверждают некоторые. Есть в ней и территории, полностью принадлежащие льду. По последнему визгу Сал–Вазара, я могу счесть, что мою шутку он оценил по достоинству.
Распустив чары «Защиты от Зла» и растерев носком сапога руны «Слов–Боли», я поднял с всё еще дымящейся почвы мензурку из Мира Тьмы. Надо придумать, как получать Бодрос не отдавая Сал–Вазару ничего взамен… Но это потом. Пока меня ждут другие неотложные дела. Я так слаб… Спиритический сеанс выпил из меня все силы. Прокашлявшись, я глотнул Бодроса. И о чудо! Тело тут же перестало ломить. Я выпрямился и облегченно улыбнулся. Да, так намного лучше! Я и Бодрос – теперь вместе навсегда!