Ворона Рамона

Будучи молодым человеком, я имел в распоряжении всё, кроме денег. Вот я и прибыл в город Мценск, что расположил свои пенаты в Орловской области, чтобы рубануть рублик подлиннее. Никакой другой побудительной причины не было. На перроне меня встретил бригадир Камиль, кумык, представитель одного из малых народов Кавказа. Он незадолго до только что начавшейся моей мценской эпопеи шабашил под моим чутким руководством в одной строительной конторе грязного города Палласовка Волгоградской области. Мы сошлись с ним поближе, он уехал дальше и пригласил меня. И вот я здесь.
Бригада наша состояла из трёх человек. Ещё Сейфулла, лезгин. В отличие от стройного и подтянутого Камиля слегка располневший, неуклюжий и неповоротливый. Наш объект – металлический мост, из тех, какие чаще встречаются на железной дороге, однако по нашему ездили автомобили. Хотя и торчали из дорожного полотна типичные стойки и укосины, основная часть работ ждала нас под дорогой. Нам предстояло его очищать от коррозии и красить. Стальной, клёпаный мост соединял два берега речушки под названием Мцыня, очевидно давшей название городу. Протяженность её составляла всего 10 км, и впадала она ещё в черте города в речку покрупнее, Зушу, правый приток Оки, в свою очередь впадавшей в Волгу, которая несла свои воды в Каспий. Каспий же, как самодостаточный водоём, не впадал никуда.
Хотя Мцыня обладала внушительными крутыми берегами, всё же это скорее ручей, чем речка, воды в ней едва ли по колено, несмотря на весну. Прямо под нашим объектом остались торчать чёрные деревянные пеньки старого моста, до которых лёту с нашего метров пятнадцать. Сейфулла, как оказалось, обладал богатым воображением и под мост залез лишь единожды. Он объяснил своё поведение страхом высоты. Пришлось нам с Камилем арбайтен вдвоём. Потом и его отвлекли всевозможные бригадирские дела, и заканчивать мне пришлось самому. Внизу, под дорогой затаились в ожидании наших рук высокие поперечные перегородки и мощные продолные двутавры, соединённые крест-накрест и сикось-накось всевозможными таврами и швелерами, уголками и прочими профилями, сплошь усеянные клёпками, величиной с кулак. Ну всё, с технической частью покончено, перехожу к лирической стороне дела.

Работали мы под дорогой с обеих сторон, поэтому заканчивать предстояло в середине. Я спустился как обычно под мост и с удивлением обнаружил довольно небрежно, словно наспех, свитое гнездо, сделанное из веток и каких-то строительных отходов, неказистого вида, но удобное для трёх находящихся в нём воронят, очевидно, не далее как вчера вылупившихся из яйца. Совершенно голые, без единого намёка на оперение. Они пока ещё с трудом держали огромные головы, никак не соразмерные с остальными телами, однако при моём приближении, как по команде, задирали их вверх и открывали клювы,  обрамлённые смачной жёлтой полосой. Желторотики отверзали свои пасти так широко, что без труда могли бы вывернуться наизнанку, или проглотить своего сородича, если тот не успеет вовремя открыть свою. Пока я суетился около, маленькие доппелькомочки при любом движении, как по команде, разверзались снова и снова. Голова каждого из них, даже с закрытым клювом, была никак не меньше остального тела, соединённая с ним тонкой верёвкой-шеей. "Какие вы страшненькие, и какие беззащитные,» - зачем-то я произнёс вслух. Насчёт последнего определения я, пожалуй, поторопился с выводом.
Их мамаша не замедлила заявить о своём присутствии, каркнув во всё воронье горло, и я неожиданно пришёл к окрыляющему выводу, что понимаю птичий язык. "Проваливай отсюда, чё припёрся!" И потом добавила: "Только тронь гнездо, я за себя не ручаюсь!" Мать-ворона расположилась в трёх метрах от меня, на одной из укосин, не переставая ворчать, вертя головой и крутя одурелыми глазами. Ангельский голосок она сопровождала жестикуляцией ног, поднимая и опуская их попеременно, пританцовывая, а также крыльев, вытягивая и складывая обратно. Обычные вороны не отличаются подвижностью конечностей. Ноги исключительно чтобы прыгать или ходить, крылья — чтобы летать, или сложенные на спине. Всё. Ну разве что головой вертят и другие тоже. Эта ворона жестикулировала, да так интенсивно, как итальянцы при разговоре на повышенных тонах. (Говорят же: свяжи итальянцу руки — и он онемеет). Изысканными манерами она не отличалась, и, дабы оставаться в рамках нормативной лексики, я не стану озвучивать дословно сказанное ей в сердцах, тем паче, что смысл всего монолога уже обозначен.
Я, пожалев, что у меня не имелось ничего из вороньего меню, заверив озабоченную родительницу: «Да не трону я твоих детишек», принялся за свою работу. Однако далеко не все птицы понимают русский язык (итальянские тем паче), а вороны, движимые материнским инстинктом, вообще глухи к восприятию. Она то и дело больно торпедировала меня в спину, когда я упускал её из поля зрения. Хотя вороны и отличаются умом и сообразительностью, однако инстинкт, вложенный Создателем, в данном случае материнский, пожалуй, сильнейший среди остальных, любой ум или высшее образование сведёт на нет. Хотя попытки сбросить меня на пеньки старого моста были безнадёжны, учитывая разницу в весовых категориях, инстинкт давал чёткое направление и заставлял действовать. После трёх-четырёх часов работы я решил закругляться и полез наружу. Сзади, напоследок, я услышал радостное двойное "кар-кар", и удар остроконечной торпеды в моё мягкое место. Больше, видимо, для профилактики уже, потому и менее болезненно.
Дома, обследовав себя в душе, я обнаружил синие следы от вороньих нежностей.
На следующий день я решил взять тайм-аут и дать сторонам, с позволения сказать конфликта, успокоиться. Однако работу требовалось доделать, тем более что большая часть дела сделана. На сей раз я прибыл с гостинцами и нашёл своих подопечных сильно повзрослевшими. На них появились пеньки, предвестники перьев. При первой встрече на месте глаз находились просто выпуклости. Теперь же подвижные полноценные глаза, смотрящие во все стороны, иногда мимолётно останавливающиеся на моих. Основное занятие птенцов оставалось прежним и сводилось к тому, чтобы запрокидывать голову и раззевать пасти, что они и делали с завидным постоянством. Поначалу мамаши рядом я не увидел... но услышал и почувствовал спиной. На сей раз она не отличалась прежней категоричностью своих вороньих требований, и смирилась с моим кратковременным присутствием, давая время от времени понять, что у неё всё под контролем. Господствовал видимый разлад, но воцарилась невидимая гармония.
Я с некоторым удивлением констатировал, что птенцы предпочитают докторскую колбасу любой другой и могут съесть её больше собственного веса. Пришлось пожалеть, что сильно недооценил вместимость закромов, потому как они не переставали открывать клювы, даже после столь обильной трапезы.  Я покапал в них воды из бутылки. Озабоченной мамаше я тоже кинул блин колбасы, который упал перед ней на уголок, но не удержался и полетел вниз. Ворона тут же легко снялась с места, спикировав, догнала колбасу, не дав ей упасть в Мцыню. Она сразу вернулась на прежнее место с невозмутимым видом, держа в клюве добычу. Меня впечатлил виртуозный трюк, и я отдал должное сноровке аплодисментами. Птица, видимо, поняла, что означает моя реакция и мне даже показалось, что она неуловимо преклонила голову, как настоящая артистка. Или я больше хотел это увидеть. Колбасу она есть не стала, а взяла её одной ногой, ловко балансируя на другой, и положила перед собой с явным намерением скормить потом ненасытным птенцам.
Закончив работу, я оставался ещё какое-то время около гнезда, предпринимая тщетные попытки обучить ворону русскому языку. Педагог я никудышний, зато ученик что надо. Мы пообщались на вороньем языке, причём я пытался донести до сознания птицы, что её потомству неопасен. Собеседница моя категорически дала понять: ты можешь принимать участие в диспуте, излагать свои мысли, но победить права не имеешь. Всё-таки на этот раз я покинул место действа без удара ниже спины.
На этом история закончилась вроде, да вот как-то, прогуливаясь по городу, я узнал знакомый голос среди многих «Кар-кар», что было нетрудно, моя знакомица картавила и пришепётывала. В воронах недостатка не наблюдалось в славном городе Мценске. Из небольшой стаи отделилась одна и неподалеку присела на заборчик, с любопытством взирая в нашу сторону и переминаясь с ноги на ногу. Я попытался приблизиться, но она держала дистанцию, всякий раз отлетая на метр-два, при этом едва заметно, но до боли знакомо, жестикулируя.  Мы прогуливались полным составом бригады и, когда я озвучил свои догадки компаньонам, они выразили сомнения на этот счёт: ты, мол, и одет иначе теперь. Меня они переубедить не смогли.
Пожалуй, моя безымянная ворона — совсем не безликая персона и вполне заслужила личное имя. Например, на итальянский манер. Пусть будет Ворона-Рамона!