Глава 11. Любовь причина всех бед

Втянувшись под створы шкатулки, я помчался сквозь звездное полотно. Скорость моего сюрреалистического движения все увеличивалась, и это отражалось на пространстве–времени. Это сложно объяснить, но в какой–то момент стремление вперед моего бестелесного «я» достигло некоего предела, а затем и вышло за его гипотетические рамки. Когда это произошло, привычное звездное небо ярко вспыхнуло, и подменилось бесконечной сетью. Я очутился в Царстве Рифф. Меня закрутило, встряхнуло, и потащило в эпицентр мотка…
Вшуууух!
Я обрел себя подле Врат Проклятых, на том самом месте, где попрощался с Шорохом и Ансельмом. Сейчас возле меня стоял еще Бракарабрад. Отшельник Серебряной Росы тепло мне улыбнулся.
– Король! – воскликнул Шорох, подобострастно прижимая маленький ручки к груди. – Великая и Вселипкая Рифф вернула тебя к нам сразу, как ты ушел! Вместе с Бракарабрадом овеществила тебя в Анкарахаде! Не прошло и секунды! Секу–у–у–нды–ы–ы–ы!
Ансельм оглядел меня, а затем промолвил:
– Ты выглядишь уставшим, архонт. С тобой все в порядке?
Я тоже осмотрел себя. Ни порезов, ни ссадин, ни синяков, ничего. Я был цел и невредим.
– На земле, мгновением раньше мне подарили два смертельных удара. А тут… На мне не единой царапины. Почему? – изумленно проговорил я.
Ансельм Грэкхольм будто бы ушел в себя. Взгляд его затуманился, а руки упали вдоль плеч. Затем, почти сразу, он пришел в себя и сказал:
– Праматерь сочла, что ты вновь готов явится в Анкарахаду, чтобы вить Ее Паутину. Она забрала тебя Сама тогда, когда ты…
Брат Эмилии замешкался. Подыскивая слово, он заложил два пальца в свой шарф.
… – когда ты нуждался в этом. Рифф покровительствует тебе, мой король. Поэтому неся тебя в Анкарахаду, Она омыла твое тело Своим благословением.
Ансельм вдруг резко посерьезнел.
– Праматерь исцелила твои увечья. Но учти, что это был первый и последний раз. Рифф не довольна тем, как ты, Ее архонт Дома Шелка и король Ее Рая, так беспечно дал нанести себе вред. Будь изворотливее, сильнее, быстрее, смертоноснее или Праматерь пересмотрит твою целесообразность!
– В следующий раз, мои враги умрут еще до того, как осознают это! Слава Рифф! – выдохнул я, смекнув, как надо отвечать Ансельму.
– Воистину! – поднимая булаву единственной рукой, поддержал Бракарабрад.
– Слава Праматери! Слава и почести Ей и Ее архонту! – тут же подхватит Шорох, падая ниц. – Слава королю Анкарахады и ревнителю Лаанхакады! И нашей Владычице, грозной, великолепной, достославной Рифф!
– Каковы будут твои распоряжения, мой король? – вкрадчиво поинтересовался Ансельм Грэкхольм, недвусмысленно косясь на гигантскую астролябию. Она по–прежнему вращала шестеренки, расположенные над люком. В замочной скважине люка, беспрестанно ковырялся Бицфу – один из двух ключей архонтов, ныне отошедший к Бангравейсу. Прежде чем попасть в Анкарахаду, демон Лаанхакады должен разгадать шифр восьми затворов – Тарзусов. Два Тарзуса, уже вошедшие в пазы, лежали на подложке, окружая люк. Бангравейсу осталось разгадать еще шесть комбинаций… Шесть!
– Как я помню, Лиуфуил на Испытании сказал примерно следующее – архонт Дома Шелка правит один, но опирается в своей власти на многих, – суживая глаза, произнес я. – Мне необходимо посмотреть на тех, кто руководит Анкарахадой вместе со мной. На моих поданных. У меня есть некоторые гипотезы относительно их роли во всей этой картине, но мне нужно в этом убедиться.
– Собрать преторов. Разумно, – потерев щетину на лице, откликнулся Бракарабрад.
– На собрании ты сможешь заявить преторам о своих требованиях! И они послушаются, и они склонятся, и подчинятся! По–другому не может и быть! – провозгласил Шорох, вовсю ширь, раскрывая рот. – Арахниды Анкарахады верны тебе, архонт!
– Да, отлично, но это еще не все. Есть еще что–то касающееся и вас, троих, – отметил я. – Я хочу разделить ваши обязанности. Ансельм, ты займешься сбором преторов, предполагаю, что на это уйдет какое–то время. Постарайся уложиться в рамки пяти часов.
– Будет исполнено, мой король, – сдержанно изрек Ансельм Грэкхольм.
– Бракарабрад, как ты можешь заметить, тут, у Врат Проклятых, ведущих в Лаанхакаду, нет никаких оборонительных сооружений. И это ужасно! Я не знаю, почему пауки не возвели их здесь раньше. Надеялись ли они, что архонты закроют своим телом люк Лаанхакады, это шутка, Шорох, или, что Бангравейс никогда не заарканит Бицфу, это уже даже и не важно. Я прошу тебя построить здесь, вокруг Врат Проклятых, самую кряжистую, могучую и неприступную цитадель. Мы должны быть готовы встретить Бангравейса во всеоружии.
Я взглянул на Ансельма.
– Мое самодержавие в Анкарахаде – неоспоримо. Что я велю – то и происходит.
Я перевел взгляд на Бракарабрада.
– Поэтому займись этим от моего имени. Я дозволяю тебе задействовать все ресурсы, которые только на это потребуются. Пауков в Рае Праматери неисчислимо, предприятие не должно заставить себя ждать.
– Исполню, – кивнул отшельник Серебряной Росы.
– Шорох!
– Повелевай, король! – исступлено взвыл карлик, зачем–то выпучивая васильковые глаза на мое чело. Под его взором я дотронулся до виска. Металл. Мои пальцы поползли вверх. На мне была Паучья корона, которую Ансельм вручит мне в храме Праматери.
– На досуге я штудировал Первоначала. В них мне повезло наткнуться на некую, как бы невзначай написанную строчку, намекающую на то, что Рифф сохраняет своих наиболее верных слуг нетленными. Но не в Мирах и Планах, а в самой Анкарахаде. Такое завуалированное уточнение Первоначал, я смог отнести только к одному – это архонты Рифф, павшие на Испытании.
– Какой ты прозорливый, мудрый и всеведущий! – возвеселился Шорох. – Архонты Праматери нашей Всеяркой и Всетемной, упокоены в Гробнице Пряжи! Они там! Такие же, как и были при жизни! Такие же молодые! Не усохшие, не увядшие, не сникнувшие! Такие же овеянные славой, как были до того, как пали от Губителя Живых и Мертвых!
– Ты мне их покажешь и расскажешь о них. И…
Я прервался на полуслове и, задумчиво почесав подбородок, сам себе сказала:
–  Хотя, иногда, мертвецы и сами не прочь поведать о себе.
Оторвавшись от своих мыслей, я повелел:
– Приди, Путаница.
В моей руке проступили очертания шкатулки. Изысканно–архаичная, красивая и вместе с тем отталкивающая, она замигала болотными рунами, некогда выведенными Вседержителем Рифф.
– Перенеси нас…
Замявшись, я спросил у Ансельма:
– Как называется столица Анкарахады?
– Столица? – переспросил Ансельм Грэкхольм, сцепляя пальцы замком.
– Ну, где в Анкарахаде находятся Максигалдора и дворец архонтов?
– Ааа! Ты об этом, – сообразил Ансельм. – Ее центр зовётся Гор–Архония. Там трон Рифф.
Бицфу, вертевшийся в замочной скважине, вдруг громко заскрежетал.
БУ–У–У–УМ!
Казалось, что это «бум» пронеслось по всей Анкарахаде.
Из–под люка, уводящего в зловонную Лаанхакаду, потянулся сизый пар. Так Врата Проклятых отреагировали на новый успех Бангравейса. У меня по спине заскользили капельки холодного пота. Еще один Тарзус – колесо–шестеренка, нашел свои пазы, и улегся на серебряную подложку. Теперь Бангравейса от Анкарахады отделяет уже пять Тарзусов! Пройдет совсем немного времени, и он разберется, как надо проворачивать Бицфу, чтобы вскрыть остальные затворы Врат Проклятых. О, Вселенная! С этим надо что–то делать…
– Перенеси нас в Гор–Архонию.
Вспышка, и вот мы уже все трое стоим в тронном зале архонтов. Ансельм и Бракарабрад, поклонившись, сразу направились к огромным дверям, ярящимся золотом вдали нефа. Шорох же, любовно взглянув на удивительный престол, на котором некогда восседала Праматерь, а после Нее все короли Анкарахады, робко спросил:
– Ты готов следовать за мной, архонт?
– Да, – с трудом вымолвил я. Вид Державы Рифф, отлитой из какого–то черно–серебряного металла, испускающей свой собственный приглушенный свет, декорированной драгоценными каменьями и покрытой иероглифами, привел меня в состояние легкой экзальтации. Трон, представлял собою, как бы вертикально растянутую паучью сеть, протянувшую свои концы–нити от мраморного пола до крапчатого потока. Немыслимо!
Мы зашагали к выходу. Пауки, встречаемые нами по пути (тронный зал архонтов был очень длинным и широким), завидев меня, сжимали и разжимали педипальпы, и так тянули свою шкуру на себя, превращаясь в людей с лазурными глазами. Эти люди, такие необычные, не имеющие в себе ничего человеческого, кроме облика, склоняли передо мной колени, и так и сидели, не поднимая головы, пока я от них не отдалялся. Такая реакция арахнидов на мою персону, конфузила меня и смущала. Однако я строго–настрого запретил себе тушеваться и краснеть. Я – архонт Дома Шелка, король Анкарахады и ревнитель Лаанхакады, правитель всех пауков всех Вселенных, и я должен принимать знаки уважения, ибо это угодно Рифф… эх, эх, но не мне. Сейчас бы со Снурфом погулять по Веселым Поганкам, а не вот это вот все…
Когда мы с Шорохом пошли по галереям Гор–Архонии за нами, как бы невзначай, увязалась толпа очеловеченных пауков. Стражники в голубовато–белых доспехах, при алебардах или мечах и люди в разноцветных мантиях или в иных одеждах, без единого слова, выдерживая расстояние примерно в десять футов, скользили за нами подобно неотлучным теням.
– Почему они идут за нами? – наклоняясь к Шороху, тихонечко спросил я.
– Ты король Анкарахады, – пошушукал карлик, сворачивая в коридор. – Где бы ты ни был, тут, в Гор–Архонии, или еще где, если тебе случится отдать приказ, пусть и в воздух, невзначай, внезапно, мимоходом, то его немедленно выполнят. Первый кто услышит твое распоряжение, твое наущение. Так препоручила нам наша Праматерь, наша Мудрейшая и Справедливейшая Рифф. Мы Ее арахниды – твои слуги, повинуемся тебе точно так же, как и Ей.
Шорох опустил свой голос до свистящего шепота, так, что я едва разобрал то, что он сказал.
– Сейчас они, как и все в Анкарахаде, поражены, мой король, тем, что услышали на Максигалдоре, тем, что Укулукулун опозорил народ Рифф и поставил его в бедственное положение. Им страшно, и они ждут, что ты все исправишь, переплетешь, выровняешь. Но еще они боятся того, что ты станешь подобен Укулукулуну, что ты будешь деспотом Великих и Малых Домов. Что ты будешь тираном.
– Деспотом Великих и Малых Домов?
– Когда говорят Дом Шелка, имеют в виду не только Рифф и Ее Рай, но и подразумевают Великие и Малые Дома, из которых состоит Анкарахада, из которых и сплетен Дом Шелка. Как один стежок паутины – не паутина, а лишь стежок, так и один Великий и Малый Дом – еще не Дом Шелка. Однако, как совокупность всех стежков – есть узор и паутина, так и единство Великих и Малых Домов есть весь Дом Шелка. То же и в иных Вселенных, вне Великой Паутины, там Дом Шелка – это Дома и Кланы. Например, Бракарабрад, чувственный, стойкий, заботливый, уроженец Дома Серебряной Росы. Серебряная Роса – это Малый Дом. Малых Домов – предостаточно, уйма, куча, не счесть! А вот Великих Домов куда меньше! На данный момент, из–за злобы Укулукулуна, по вине его ярости и спеси, в Анкарахаде осталось всего три Великих Дома – Дом Тобольдо, Дом Канверса и Дом Вайсарии.
Шорох поднял пальчик вверх.
– А раньше их было четыре! Не так давно Укулукулун Тобольдо, без всяких на то причин, без всяких обвинений, смел весь Великий Дом Такурра, из которого происходил старый король Анкарахады – Олькингон. Губителем Живых и Мертвых! Он рубил им головы! Рубил! Рубил! Рубил! Только этим мечом можно уничтожить души арахнидов в Раю Праматери…
– Получается, что каждый паук в Анкарахаде является отпрыском какого–то Великого или Малого Дома? И эти… пауки, что сейчас идут за нами, внутренне трясутся от того, что я могу их погубить?
Шорох сморщил нос, чихнул и печально обронил:
– Так и есть, мой король. Это твое священное право – наказывать нас или прощать.
Я резко остановился. Шорох и пауки, сопровождающие нас, тоже. Все как один, они тупили взгляд и смотрели себе под ноги.
– Арахниды Рифф, – обратился я к паукам, поправив корону. – Вам интересно кто я. Каков я. Скажу просто – я не Укулукулун. Передайте всем и каждому, что ни один Великий или Малый Дом, в том числе Дом Тобольдо, от меня не пострадает и более того… (я повернулся к Шороху) Сегодня, собрав преторов, я велю восстановить Великий Дом Такурра!
– Шаттабра! Архонт Шаттабра! Рифф! Праматерь! Шаттабра! Спаситель! Король Анкарахады! – возликовала, ошеломленная толпа.
– Бегите! И скажите об этом всем! Архонт Шаттабра, вас ценит и вас не предаст! Из любви, а не из ненависти восстанет Дом Шелка! Истинный! Тот самый, что и прежде! Здесь, в Анкарахаде, и в иных Вселенных! – крикнул я.
Заливаясь слезами радости, арахниды кинулись по разным углам Гор–Архонии.
– Они расскажут Анкарахаде о твоем благородстве, мой король! – кое–как выпрямляя спину, восхищенно провозгласил Шорох. Потом он замялся, и как бы извиняясь, продолжил: – Однако посмею проявить дерзость, и доложить тебе, мой архонт, что нынешний Великий Дом Такурра – его Сердце–Дом, укрыт чарами Укулукулуна, и мне неизвестно, можно ли туда сейчас попасть.
– Разберемся и с этим, – кивнул я, возобновляя шаг.
Спустя какое–то время, преодолев, по меньшей мере, пять или семь анфилад, мы вышли на улицу и подались к шпилеобразному зданию, похожему на древний собор, утянутый саваном из ярящихся светом платиновых линий. Гробница Пряжи, видимо одно из самых достославных мест Анкарахады, находилась поблизости от упоительного и необычайно торжественного замка архонтов. Пока мы шли через парк и ряды коленопреклонённых арахнидов, коих тут было тысячи тысяч, Шорох поведал мне, что в Гробницу Пряжи могут входить только архонт или пауки–погребальщики. Это отдельная каста арахнидов, которой Рифф на заре эпох доверила заботиться о телах, сникших на Испытании архонтов.
Когда мы, наконец, встали перед входом в Гробницу Пряжи, к нам вышли пауки–погребальщики, облаченные в синие рясы. Один из них, лазурноокий мужчина лет сорока, представившись, как Жримши, сказал:
– Архонт Дома Шелка, Шаттабра, наш владыка. Ты волен зайти в Гробницу Пряжи, а ты, Шорох, нет. Она заповедна и не для тебя. Не для раба, не для «шелкопрядного», не для претора. Ни для кого. Ты останешься здесь и будешь ждать своего короля, если он тебе это позволит.
– Мой король, что ты мне укажешь? – послушно сказал Шорох, заправляя концы выбившейся рубашки обратно в штаны.
– В Гробнице Пряжи Шорох составит мне компанию, – прямо поглядев на Жримши, отчеканил я.
– Это воспрещено правилами Рифф, о почтеннейший архонт, – ответил мне паук–погребальщик, изумленно выгибая светлые брови.
– Ты знаешь кто я?
– Шаттабра. Архонт Дома Шелка и король Анкарахады, господин над всеми пауками всех Вселенных, – непонимающе прогудел Жримши.
– А еще я человек. Смертный. Я иной, выбранный Праматерью для того, чтобы спасти Анкарахаду. И чтобы я мог это сделать, мне, скорее всего, нужно будет нарушать некие незыблемые правила, и это одно из них.
Смешавшись, Жримши растерянно огляделся, как бы пытаясь найти поддержку в окружающих нас арахнидах.
– Убрать их с твоего пути, архонт? – спросил стражник из–за моего плеча.
– Мне надо отдавать подобный приказ? – спросил я у Жримши.
– Нет, пожалуйста, в этом нет необходимости, – склоняясь, просипел Жримши, и давая мне проход. – Архонт и претор летописец–книгочей, добро пожаловать в Гробницу Пряжи.
Мы, я впереди, а млеющий Шорох за мной, прошли сквозь чудесные створы. Миновав несколько сюрреалистических чертогов и аванпостов охраны, наша компания спустилась к ядру Гробницы Пряжи. Выглядело оно так – просторная, круглая зала с прямоугольными выемками, содержащими под своими непроглядными крышками погибших архонтов. Эти вдавленные в стены монолиты–захоронения, исклеванные абрисами и иероглифами, окружали собою авантажный алтарь, из которого торчал страхолюдный меч Губитель Живых и Мертвых. Он чуточку дымился и потрескивал, как бы сердясь на всех и вся. Из его вычурной рукоятки торчали острейшие шипы – если взять, как следует то, рука потом долго не заживет.
– Три усыпальницы пусты. Три из одиннадцати, – поведал мне Шорох, быстро обойдя монолиты–захоронения. – Две из них предназначались для Бланзинсайруса и Кьюбирга.
– А третья? – задумчиво спросил я, вглядываясь в мерцающую сталь Губителя Живых и Мертвых.
– Для тебя, – мигнул Шорох. – Когда ты умрешь, архонт, Анкарахада приберет тебя, и ты окажешься здесь. Служки, погребальщики, бальзамировщики Рифф укроют тебя в саван, помажут благовониями и замуруют в стену. Потом они раскопают новую лунку в стене, и будет вновь три пустые усыпальницы! Они будут ждать архонтов! И нет чести выше, чем эта!
– Но пока принимать мне ее еще рано, – передернувшись, откликнулся я. Коротать всю оставшуюся вечность по соседству с Укулукулуном я не хотел.
– Расскажи мне о них, – попросил я, садясь на бортик алтаря.
Шорох поклонился и, пойдя по кругу, заговорил:
– Я никогда не был тут, но как книгочей и хронист Праматери, мне все ведомо об их истории, об их жизни и правлении. Десять королей, а с тобой одиннадцать. Ты уже знаешь, повелитель, что первыми архонтами были Бланзинсайрус и Кьюбирг.
Карлик ткнул пальцем на две самые крайние плиты.
– И саркофаги все еще их ждут. Последовательность царствия остальных архонтов такова: Завелти, Хай–Аношка, Былчитник, Щограс, Уцфирт, Гилбрюнд, Олькингон и Укулукулун. Все восемь королей Анкарахады, за исключением Укулукулуна пронзенного черной сталью твоего оруженосца, прошли через Испытание и, проиграв его, были сокрушены Губителем Живых и Мертвых. Этот меч… (Шорох застопорился около мистического оружия)… он, как и наша Праматерь, непостижим, смертоносен и стремителен. Ему подвластно всасывать в себя души врагов, и хранить их в себе, беречь их у себя, и оборачивать их силу и опыт на пользу своему владельцу. Губитель Живых и Мертвых может взять в руки только архонт, все иные, не коронованные, мелкие, неродовитые, не помазанные, тотчас умрут, если хотя бы дотронутся до него.
– Значит, души прежних архонтов заключены в Губителе Живых и Мертвых, ага, а я, получается, тоже могу им пользоваться?
– Мириады душ уволок в себя этот свирепый клинок, – потеребив пуговицу на манжете, откликнулся Шорох. – Можешь ли ты? Мой король… (Шорох весь скукожился) Моя непоколебимая вера в тебя обязует сказать меня «да», ведь ты архонт, и ты преодолел Испытание, но… ты не убил Укулукулуна по старому укладу. Губитель Живых и Мертвых не знает тебя. Ты не создал с ним сакральную связь, и не объявил себя его господином, поэтому…
Шорох развел ручки в стороны.
– Я стану трупом, – закончил я невысказанную мысль карлика.
– Я такого не говорил, мой архонт.
Я покосился на Губитель Живых и Мертвых. Как некая трансцендентная тюрьма, он являлся связующим звеном между узниками, теснившимися в нем, и хозяином–королем. Если я прикажу ему отдать мне воспоминания, предположим, Олькингона, то он незамедлительно сцапает ментальный образ архонта и кинет его к моим ногам. Да, но! Шорох прав относительно того, что Губитель Живых и Мертвых может заартачится и не признавать меня королем Анкарахады. Тогда я, взяв его за рукоятку, вероятно, двину кони. Однако… Мне необходимы какие–то зацепки, которые могли бы вывести меня на тропу, ведущую к началу всех бед Анкарахады. Знакомиться с Губителем Живых и Мертвых очень рискованно, а значит, испробуем пока что–то иное.
Я встал и не спеша пошел промеж монолитов–захоронений. Прикладывая перчатку к крышкам, я, применяя Запретное Ремесло, силился прощупать эфирные поветрия, всегда исходящие от мертвецов. Но сколько бы я не водил ладонью вдоль исписанных рунами горизонталей, и сколько бы ни силился проникнуться темными элегиями вовнутрь – все впустую. Я ничего не ощущал. Что–то подобное было на Пике Смерти, когда я трогал гроб Эмириус Клайн. Та тоже не отзывалась на мои «прикосновения»…
Как маг, сделавший некромантию краеугольным камнем своих штудий, я знал, что если внутри почившего тела, по какой–то причине, ну например, из–за вечной мерзлоты, мозг сохранится в своем первоначальном виде, то его можно будет, что говорится, раскрыть и почитать, как книгу. Звучит несколько шкурно и своекорыстно, но покойники – народ безропотный, никогда и ни на что не жалуются, а так как мы, по сути, в погребе и тут более чем прохладно…
– Какой из них Укулукулун, – спросил я у Шороха.
– Этот, – сразу же ответил карлик, приложив кулак к монолиту–захоронению.
Я придирчиво оглядел, казалось бы, нерушимую толщу, скрывающую под собою Укулукулуна.
– Есть идеи, как ее взломать?
– Взломать?! Зачем?! Пусть он там и спит! Пусть там и лежит! Пусть там и коснеет! Праматерь прокляла Укулукулуна! На веки вечные! – испугался Шорох.
– А если вернуться к моему вопросу, Шорох? – улыбнулся я.
– Саркофаги архонтов никем и никогда не отмыкаются, – промямлил карлик, пялясь на меня, как на умалишённого. – У меня нет ответа на твой вопрос, мой король.
– Ладненько, – хмыкнул я. – Веди сюда Жримши.
– Понял, – поклонился Шорох.
Я погрузился в размышления. Гадая над тем, получится ли у меня поковыряться в сущности Укулукулуна или нет, я не заметил того, как возвратился Шорох. Вместе с ним пришел Жримши и еще пять пауков–погребальщиков. Все они послушно застыли в ожидании моих поручений.
– Отпирай! – взлохмачивая волосы, весело приказал я Жримши. На «хи–хи», скорее всего, меня пробрало от нервов.
Если бы паук–погребальщик мог умереть дважды, то он бы точно сейчас умер.
– Мой король, Шаттабра, я, наверное…
– Ты не ослышался, отпирай его живо. У меня очень мало времени.
– Но это…
Я приблизился к Жримши.
– Это не обсуждается.
Переглянувшись с остальными жрецами–погребальщиками, Жримши, которому я видимо своим указом нанес психотравму, весь трясясь, как желе, вынул из–за пазухи какую–то трубочку. Он принялся дуть в дырочки, извлекая из трубочки разнообразные звуки. Спустя несколько трелей, крышка на монолите–захоронении щелкнула и плавно отъехала в сторону. Укулукулун, весь при парадном доспехе, со щитом и геральдическим мечом Великого Дома Тобольдо, с закрытыми глазами и выражением крайнего недовольства на моложавом лице, стоял на постаменте, широко расставив ноги. В меня сразу влился кувшин страха – ой, ой, ой, Укулукулун сейчас очнется и бросится рвать меня на части! Впрочем… Я вдохнул и выдохнул. Нет, архонт мертвее всех мертвых. Гаситель Зари, гильотинировавший ему шею, (кстати, ныне аккуратно сшитую) поставил жирную точку в его жизни.
– Вынимайте его и кладите на пол, – наконец, совладав со своей тревожностью, распорядился я.
Жримши, пауки–погребальщики и Шорох (который только всем мешал) подняли Укулукулуна и бережно уложили его подле меня.
– Спасибо. Все свободны, кроме Шороха, – промолвил я.
Когда арахниды покинули нас, я, помедлив, приподнял веки Укулукулуна. При жизни его глаза сверкали трансцендентным огнем, теперь же они были просто голубые, покрытые сетью лопнувших сосудов и вен. Ну что, подлюка, не ожидал? Мы снова встретились. Вся фанаберия (чванство, высокомерие) ушла из тебя, а вот на месте ли твоя память?
Справившись с брезгливостью, я, сняв перчатку, накрыл ладонью лоб Укулукулуна. Концентрация… За более чем три сотни лет, я проделывал такой трюк не единожды. Содеяв из своего сознания ментальный щуп, я–эфир проник в черепную коробку Укулукулуна и заскользил вниз. Темнота… Обычно, живой или мертвый, мозг всегда заполнен всевозможной информацией или хотя бы ее обрывками. В нем толкутся мечтания, вожделения, какие–то яркие события, не поддающиеся классификации эмоции, сновидения, творческие, благородные или любовные порывы, унижения, всяческие переживания и еще невесть что! Короче разносортные визуальные картины, как взаправдашние, так и надуманные. А тут… Темнота. Чем глубже мой я–эфир нисходил по витку, отвечающему за память Укулукулуна, тем больше я хмурился. А потом я постиг пресловутую истину – там и ниже ничего нет. Память Укулукулуна была стерильной. Словно бы его и вовсе никогда не существовало. Да, смерть после смерти, окончательная, бесповоротная. Редкость. Награда не для всех. Так вышло, что дух Укулукулуна исчез из всех Планов Бытия и ныне на полу Гробницы Пряжи передо мной лежит лишь его злобная оболочка. Меч–вампир, не менее могущественный, чем Губитель Живых и Мертвых, съел Укулукулуна. Нет, Гаситель Зари не заточил его в себе, а именно сожрал и переварил. Всего. Я почему–то это почувствовал. И от этой правды мне стало дурно.
– Так тебе и надо, – прошептал я, извлекая из Укулукулуна ментальный щуп–сознание.
Подняв глаза на Шороха, забившегося в угол, я успокаивающе улыбнулся.
– Все хорошо. Выходи.
Потом я поднялся и подошел к Губителю Живых и Мертвых. Что же, мне никто и не говорил, что все будет проще пареной репы. Расчекрыжить Укулукулуна и положить все нюансы катастроф на блюдечко с голубой каемочкой – разве это интересно? Пфф! Да! Я бы не отказался от такого варианта! Но, увы, придется идти дорогой поухабистее. Губитель Живых и Мертвых – тот же свидетель зверств Укулукулуна. Он ничего не забыл. И он расскажет мне, то, чего я не знаю… ну или поглотит мою душу. Одно из двух. Хех. Что–то у меня разом подмышки взопрели.
Плотно сжав губы, я растопырил пятерню. Вседержитель Рифф отрицает слабость. Она бичует сомнения, немощь и бесхарактерность. Гляди, Праматерь, твой архонт тебя не посрамит. Жутко осклабившись, я что есть силы, стиснул шипастую рукоять Губителя Живых и Мертвых.
Поначалу мне показалось, что меч–таки пропорол мою руку насквозь, но оказалось, что это не так. Шипы, коими была щедро усеяна рукоять, под нажимом моей руки вобрались вовнутрь, не причинив мне никакого вреда. Через миг после того, как я это понял, произошел контакт. В моей голове будто бы возникла абсолютно синяя вуаль. Я мог видеть и ее, и то, что меня окружало – Шороха, распростертого Укулукулуна и захоронения архонтов. Вуаль дрогнула, а затем потусторонний голос, словно бы пробиваясь через завесу, бесстрастно сказал:
– Ты архонт, я вижу это.
– Да, – ответил я сам в себе.
– Допущение, возможность. Ты человек. Не арахнид.
– Тоже, да.
– Ошибка, аномалия.
– Такова воля Рифф.
– Правда, без искажения.
Губитель Живых и Мертвых замолчал, но через секунду спросил:
– Почему был нарушен порядок? Причина.
– Если ты имеешь ввиду, из–за чего Укулукулун был убит не тобой, то отвечу кратко: На нашем Испытании выпал Экдизис Войны. Ты участвовал в нем на стороне Укулукулуна. Твой прошлый хозяин пал от моего меча. Его нет в Анкарахаде. Теперь ты будешь служить мне.
– Истина. Отрицание. Он – не мой прошлый хозяин, а ты – не будущий.
– Но я король Анкарахады, а значит ты – мой.
– Нет. Докажи.
– Давай, я вызываю тебя на поединок! – решив идти до конца, крикнул я в себе.
– Принимается.
Неожиданно синяя вуаль, подрагивающая у меня в разуме, обволокла меня полностью. И я уже стоял не в Гробнице Пряжи, но в индиговой комнате. В ее пустоте сам по себе висел Губитель Живых и Мертвых.
– Приготовься, – предупредил меч.
– Начали!
Губитель Живых и Мертвых плавно подлетел ко мне. Его лезвие метило мне в шею. Я уклонился и, выхватив Альдбриг, что есть мочи, вдарил по эфесу парящего клинка. Сноп искр, скрежет и пирует – Губитель Живых и Мертвых, совершив маневр в воздухе, атаковал меня сверху, снизу и сбоку. Я парировал его молниеносные удары, и межу тем соображал – как можно победить того, кто не способен умереть?! Бзынь! Альдбриг пересекся с Губителем Живых и Мертвых, прошелся по его лезвию и сразу же ударил опять. Волшебный клинок архонтов тут же контратаковал. Он тяпнул по Лику Эбенового Ужаса, едва не отрубив мне пальцы, перевернулся и ткнул снизу–вверх, обрезав мне подбородок. Первая кровь! Что–то ее не видно на Губителе Живых и Мертвых. А–а–а, у него–то ее нет! Досадно! Что–то я поторопился со своей идеей, потягаться в силе с клинком Рифф. Ой, поспешил!
Я замешкался и пропустил еще один порез, уже серьезнее, у лопатки. Так, спокойнее, Калеб, спокойнее, если есть состязание, значит, в нем есть и возможность победы, как для одного, так и для другого участника. А если нет? Я отпрыгнул и, выставив Альдбриг впереди себя, бабахнул по Губителю Живых и Мертвых посохом. Изуверский череп Лика Эбенового Ужаса, случайно поймал лезвие колдовского меча распахнутыми челюстями. Губитель Живых и Мертвых дернулся, но вылезти из тисков не смог – он застрял! Пользуясь этим, я, напрягая все мышцы правой руки, обрушил на него Альдбриг. Бам! Бам! Бам! Колдовской клинок архонтов внезапно сместил центр тяжести, и, крутанувшись, сбросил с себя Лик Эбенового Ужаса. Мой посох отлетел в сторону, и теперь меня защищал только Альдбриг. Я вовремя отскочил из–под хлесткого замаха. Тычок, и снова мимо! Припечатав Губитель Живых и Мертвых Альдбригом, и вновь не причинив ему никакого вреда, я стер с брови кровь – подарок ответного удара. Тролль тебя подери! Я все больше проникался тем, что мое положение весьма и весьма шатко. Губитель Живых и Мертвых не ведает усталости и ему не страшны стальные увечья… Так, без паники!
Меч пропорол мне плечо… Отпячиваясь, как краб, я искал хоть малюсенькую лазеечку, к тому, чтобы выстоять… Бзац! Пригнувшись, я перекатился и, подхватив Лик Эбенового Ужаса, принял на себя новый град ударов. Магия… Ну как тут сосредоточиться! А что если…
Эх, вот будь я чуточку ловчее! Но ведь один же раз уже повезло! Часто мотая Альдбригом перед Губителем Живых и Мертвых, я вынуждал его чаще бить по моему мечу, а не по посоху. Я уже давно приметил то, что стены индиговой комнаты, в которой мы рубились, имели выщерблены. Если, предположим… Ой, мое бедро! Эта рана могла стать особенно серьезной. Если задета артерия… В напряжении хрустя зубами, я, уже превратившийся в кровавую промокашку, вдруг опять прихватил Губитель Живых и Мертвых своим посохом. Извернувшись, как змея, я, едва не получив слепую рану в легкое (колдовской меч архонтов пытался вырваться из Лика Эбенового Ужаса) стиснул колдовской меч за рукоятку. Треклятые шипы! Вот это подлость! Они пронзили мою ладонь! Я закричал, однако, сделал то, что собирался – вогнал Губитель Живых и Мертвых в глубокую щель, затаившуюся в кладке. Колдовской меч архонтов завертелся в ней, словно юла. Он хотел выбраться из плена, но у него не получалось. Секунды… Они нужны, чтобы обрести магический контроль. Вопреки агонии, терзающей мое тело, я стал настраивать себя на чаротворение. Чем же жахнуть по летающему мечу?! Огнем? Нет! Морозом! Да что ему с него будет! Нет! Молнией! Только разозлится! А чем?! Смекалка – как же я рад, что она не покидает меня в таких вот щекотливых ситуациях!
Губитель Живых и Мертвых – это уникальный, зачарованный Рифф меч–личность, прибравший к себе столько душ, сколько мне и не снилось. Он невероятно могущественен и разрушить его, видимо, если кто и может, то только Вседержитель. Я же не Вседержитель, да и планы такие не строю. Моя цель дать Губителю Живых и Мертвых попробовать на вкус блюдо, которое он наверняка еще не пробовал, блюдо, которое называется «страдание». Сопричастный к тайнам Тьмы, я знаю, что любая душа, содержит в себе энергию. И эта энергия может быть, как со знаком плюс – положительной, так и со знаком минус – отрицательной. И тут вопрос – много ли узников, томящихся в Губителе Живых и Мертвых, обожают своего поработителя? Ответ – ни одного. И это значит, что их энергия точно будет со знаком минус. Идем дальше. Анкарахада – Царство Рифф, населенное почившими пауками, то бишь их душами. Сколько арахнидов в Анкарахаде любят Праматерь? Ответ – все. Получается, что энергетика их душ имеет знак плюс. К развязке. Любой маг, для творения заклинаний, прибегает к Вселенским флюидам. Он аккумулирует их, мнет в себе словно пластилин, а потом, вжух, являет что–нибудь волшебное. Призраки, фантомы, полтергейсты, витая по долам и весям, непроизвольно распространяют свои эманации – с них никакое чародейство не состряпаешь, но если позволить им заполнить тебя, то можно почувствовать либо душевное тепло, либо холод. Что же в данном случае я собирался сделать? А вот что… Открыв свое «Внутреннее Око», я стал принимать в себя эмоциональную энергетику Анкарахады. Мгновение… и в меня будто бы влился океан странных мироощущений, принадлежащих душам арахнидов. Выделив из них главное «любовь к Рифф», я перенаправил поток эманаций на Губитель Живых и Мертвых. Свет только кажется безобидным, но если его луч пропустить через увеличительное стекло – он обожжет. Души–мученики в Губителе Живых и Мертвых, через сталь, соприкоснувшись с душами–благоденствиями, пересеклись своими разнополярными энергетиками. Подпав под полюса Тьмы и Света, горя и радости, Губитель Живых и Мертвых, не ведая до сего мига, что такое боль, энергетически вскипел. Наверное, что–то похожее происходит с раскаленной кочергой, когда ее опускают в ледяное ведро. «Не смертельно, но уж очень неприятно» – вероятно так бы сказала кочерга, если бы могла говорить, колдовской меч архонтов, однако, изъясняться умел, и потому он заорал:
– Сдаюсь! Закончим!
– Признаешь ли ты меня своим новым хозяином?! – не унимая напора эманаций, сумрачно вопросил я.
– Да! Согласие! Частичное!
– Почему только частичное?!
Провернувшись в индиговой кладке, Губитель Живых и Мертвых проскрежетал:
– Я предназначен только для арахнида! Не для человека! Заблокировано! Тебе не изменить это! Не стать мне властелином! Никогда!
– Тогда ты ответишь на мои вопросы! – грозно надавил я.
– Компромисс! Договоренность!
– Принимается.
Тяжело дыша, я отпустил рукоятку Губителя Живых и Мертвых и, выйдя из потока эманаций, отшагнул назад. Колдовской меч архонтов тут же вылез из трещины и завис ровно напротив моего сердца. Один удар – и я мертвец. Заливаясь кровью, я, тем не менее, гордо подняв подбородок, спросил:
– Ты чтишь Праматерь?
– Я – Ее оружие. Преданность.
– Ты хранишь в себе воспоминания Укулукулуна?
– Только о том, кого он убил. Иного во мне нет.
– То есть тебе ничего не известно о том, как Укулукулун потерял Бицфу?
– Нет.
– А про Штормы Смерти, ты что–нибудь знаешь?
– Нет.
Надежда на то, что Губитель Живых и Мертвых, как в зеркале, покажет мне лиходейства Укулукулуна лопнула, как мыльный пузырь. Нет заключенного – нет и его реминисценций. Ну, логично, что еще сказать. Ах ты–ж, пы–ж! Укулукулун же таскал с собой Губитель Живых и Мертвых и днем, и ночью! Разве у меча нет своей собственной памяти об их, ммм, взаимоотношениях? Что–то помимо совместных убийств! Например, как они вместе любовались закатами, или путешествовали в далекие страны, или разговаривали о том, о сём! Да, что угодно! Меч обязательно что–то да расскажет, но только, если его грамотно спросить! А может и не он сам…
Подумав (это сложно, когда раны ужасно саднят), я кивнул на синюю вуаль, позади Губителя Живых и Мертвых и задал новый вопрос:
– Ты можешь выпустить из себя души для разговора со мной?
– Частично. Не всех.
– Архонтов? – спросил я, зажимая пальцами кровоток на бедре. Моя голова кружилась.
– Нет. Отказано.
– Тогда ответь, есть ли в тебе душа, что знала Укулукулуна лучше прочих?
– Да.
– Я желаю поговорить с ней.
– В рамках компромисса. Три минуты.
– Почему всего три?
– Иначе ты останешься здесь навсегда. Судьба. Смерть.
– Ладно.
Губитель Живых и Мертвых дрогнул, а потом из его острия вытекла аметистовая капля. Она опала на пол и, вспучившись, обернулась женщиной, примерно тридцати двух тридцати пяти лет. Нос, глаза, уши, волосы – ничего примечательного.
– Душа носит имя Ампирия. Твое время пошло.
– Где я?! – закричала Ампирия, испуганно оглядываясь.
– Ты по–прежнему во «мне», – прогудел Губитель Живых и Мертвых.
– А ты кто?! – поворачиваясь ко мне, вновь крикнула Ампирия.
– Он король Анкарахады. Стал им после Укулукулуна. Ты будешь говорить с ним, – ответил Губитель Живых и Мертвых.
– Значит, мой муж мертв, – понуро промолвила женщина, вглядываясь в мое лицо. – Ты убил его?
– Да.
– Было Испытание… Но почему? Чем он провинился перед Рифф?
– А чем ты разгневала Укулукулуна? – вопросом на вопрос устало отозвался я. – Из–за чего он убил тебя?
Ампирия обратила взгляд вдаль.
– Я любила Укулукулуна, но потом, так случается, я… встретила другого мужчину. Я честно сказала об этом Укулукулуну, и тогда он вонзил в меня этот меч. Я… Я не держу зла на мужа, ведь… Я сама предала его чувства, и… узнай хоть кто–нибудь в Анкарахаде, что жена архонта … Наверное, я заслужила смерть, однако мне очень горько, что я получила ее на глаза у нашего сына!
Женщина смахнула набежавшие слезы.
– Эфоэ Тобольдо… – протянул я.
 – Ты знаком с ним?! – встрепенулась Ампирия.
– Видел один раз. На Максигалдоре.
– Я любила Укулукулуна, правда любила, и подарила ему Эфоэ. Тогда мы жили в Гамбусе, а Укулукулун… Такой красивый, сильный и добрый, он подолгу не бывал дома. То, что он король, я и Эфоэ поняли только тогда, когда вознеслась в Анкарахаду.
– Добрый? – недоверчиво переспросил я.
– Укулукулун, да, это про него. Иногда, по необходимости, он становился тверже алмаза – но таким и должен быть архонт Рифф. Несгибаемым, справедливым, царственным, – грустно улыбнулась Ампирия.
– Останешься – умрешь. Уйдешь – продолжишь жить, – объявил Губитель Живых и Мертвых.
– Я ухожу, – ответил я.
– Принято.
– Погоди. Я буду пользоваться тобой, пока добровольно не передам тебя другому архонту. Подтверди мне это.
– Частичное согласие. Да, но только, как оружием и только в Анкарахаде и Лаанхакаде. За их пределами – нет. Обращение к душам во мне – нет. Иначе смерть. Добровольная передача архонту только через его сражение со мной внутри меня – да.
– Этого мне достаточно.
Индиговая комната померкла, вся синева и Ампирия, втянулись в Губитель Живых и Мертвых, а меня вышвырнуло куда–то в темень.
Я стоял все там же где и до этого – в Гробнице Пряжи, промеж монолитов–захоронений. Шорох с воплями бегал вокруг меня. Тут же находился и бледный Жримши с пауками–погребальщиками.
Убрав руку с Губителя Живых и Мертвых, я осмотрел себя – ни единого пореза! Чудесно! Прелестно! Вероятно, что единоборство между мной и колдовским мечом архонтов прошло по совершенно особым, даже экстраординарным правилам. Мои травмы были самыми настоящими, да, но только в Квази–Пространстве самого клинка – в некой реальности, существующей исключительно в мыслящем предмете! Если я вдруг в нее «вернусь», то обнаружу, что жить мне осталось минуту, а то и меньше! Здесь же, в Анкарахаде, Губитель Живых и Мертвых не причинял мне вреда, поэтому я по–прежнему цел и невредим! Класс! Когда–нибудь потом, я обязательно сяду за свой стол в Шато и напишу трактат о том, чем Индивидуальные Реальности чародейских изделий отличаются от Натуральных Планов! А багаж знаний–то какой! Я побывал в Губителе Живых и Мертвых, а до этого еще в волшебной палочке Зоже–Оже и сингулярности–трюме Ригеля! Мне есть чем похвастаться перед… Перед кем? Да хоть бы перед Бертраном! Перед ним и Эмилией! Все уши им прожужжу! А–ха–ха!
– Мой король! – взвизгнул Шорох, падая ниц. – Ты будто бы оглох и ослеп! Я кричал тебе! Кричал! Взывал! Но ты никак не реагировал! Не отзывался!
– Я общался с Губителем Живых и Мертвых. Кое–как, но мы поладили, – улыбнулся я одними губами, затем обратился к Жримши:
– Засунь, пожалуйста, архонта обратно в его шкаф. Только проследи, чтобы и моль к нему не забралась тоже, а то (я кивнул на роскошную шевелюру Укулукулуна) такие чудесные волосы пропадут.
– Моль? – смешался Жримши.
– Я все время забываю, что в Анкарахаде к шуткам относятся прямо–таки буквально.
– А в чем тут шутка, архонт? Моли в Гробнице Пряжи – нет.
– Забудь.
Я безбоязненно достал Губитель Живых и Мертвых из алтаря, вложил его в ножны (они сами собой появились на моем поясе рядом с Ситри), и поманил за собой карлика.
– Пошли, Шорох, думаю, что скоро у нас начнется прием у преторов.
Покинув Гробницу Пряжи, мы вышли на улицу. Шорох, в свойственной ему пиететной манере, предложил мне переодеться перед грядущим мероприятием во что–нибудь «свежее». Я не возражал – являться к преторам и другим важным особам Анкарахады замызганным и грязным, в порванном, где только можно и нельзя тряпье – было бы неправильно.
Направляясь к замку архонтов, я, отхлебнув Бодроса, принялся анализировать свой поход к старым королям Анкарахады; Дух ненавистного мною архонта, вместе со всей своей персонификацией, растворился в Гасителе Зари. Надменный манекен, втиснутый в короб – вот и все, что осталось от Укулукулуна. Мне нисколечко его не жаль, изверга и садиста, притеснителя и диктатора, жуткого монстра, не считающегося ни с чьей жизнью (моей в особенности!), и все–таки… Таким он стал, очевидно, не так давно. Губитель Живых и Мертвых, едва не укокошивший меня в бою, хоть и висит теперь на моем поясе, света на печальные загадки не пролил. Впрочем, наше знакомство вышло, ой какое полезное! Ампирия, жена Укулукулуна, сама того не ведая, дала мне важную наметку, да не одну, а сразу две. Заглавная наметка звучит так – некогда Укулукулун был иным – образцовым королем Анкарахады, благородным, возвышенным и великодушным! Мог ли Укулукулун, получив нож в спину от любимого, эээ, паука, озлобиться на весь мир и потопить его в своей ярости? Да легко! Мужские сердца ранимы! А если прибавить сюда еще и страх позора – жены от королей Анкарахады, думаю, уходят так не часто, то картина уже начинает приобретать первые штрихи! Вторая наметка такова – при убийстве Ампирии присутствовал Эфоэ. Вот он–то и дополнит слова матери своими! Уверен, ему есть, что мне сообщить!
– Шорох, Укулукулун же не всегда был плохим архонтом? Ну, злонравным, мстительным и свирепым?
– Некогда он был иным! Гуманным! Милостивым! Щедрым!
– А как давно?
– По меркам Анкарахады недавно, мой король.
– А про жену Укулукулуна, ты что скажешь?
– Она ушла из Анкарахады. Вознеслась к Праматери – так нам объявил архонт.
– Когда это случилось?
– Примерно тогда же, когда изменился Укулукулун. В сторону зла, насилия, гнета.
– Отлично, спасибо.
Шорох, я и опять куча увязавшихся за нами арахнидов вошли в Гор–Архонию. Миновав несколько лестничных маршей и анфилад, мы попали в громадную комнату. Обставленная роскошным мебельным гарнитуром, а также невообразимой утварью, она нежно благоухала какими–то фруктовыми фимиамами. За хрустальным огромным окном открывался вид на жемчужины–красоты – Гробницу Пряжи и Максигалдору, а дальше, за плеядой серебристых пилонов–башен тянулась дуга–черточка – это набережная, обласканная волнами черничного моря. Я так залюбовался этим, не ведающим изъяна великолепием, что посмотрел на Шороха, только когда он трижды кашлянул в кулачок. Своими покашливаниями карлик пытался привлечь мое внимание к золотой, на колесиках, стойке для одежды. Ох, какие же наряды на ней висели! Достойные всех королей Анкарахады! Я так смутился, представив, как на мне все это может сидеть, что, по–моему, открыл рот. Ну не по мне такие пышные облачения! На Укулукулуне оно–то смотрелась бы в самый раз, но я такое не ношу! Слава Вселенной, что тут нет Эмилии, а то она бы живенько заставила бы меня сейчас все это перемерить!
В дверь постучались.
Явился Ансельм Грэкхольм, а с ним Бракарабрад. Оба они недвусмысленно покосились на Губитель Живых и Мертвых. Мучаясь в примерочной, я слушал их доклады. Преторы, в полном составе, ждали меня в тронном зале, ага (эй, куда эту петлицу просовывать?), а строительство крепости у Врат Проклятых уже началось (какие же неудобные панталоны, нет, обойдемся без них!), да не просто началось, а уже шло невероятным темпом!
Спустя какое–то время, я высунул голову из–за шторки, прервав этим рассказ Бракарабрада, и потребовал принести мне черную мантию. Лучше еще раз сразиться с Губителем Живых и Мертвых, чем прибыть к Первым, словно свадебный торт! Шорох, переглянувшись с Ансельмом, поспешил выполнить мое указание.
– Вот так! Да! То, что нужно! А, ребята? Что, ну что? Загляденье? – воскликнул я, надев на себя привычные, хоть и чересчур богато покроенные вещи.
Мой новый комплект одежды был такой: невероятно мягкие замшевые сапоги и такие же штаны, мантия, отороченная у горла и рукавов, алмазами, и плащ с фибулой Рифф – песочные часы с лапами–ответвлениями и спиралью вверху.
Оглядев меня с ног до головы, Ансельм осторожно высказал мнение, что мне хорошо бы еще разок померить во–о–о–он тот костюм, но я наотрез отказался. Пусть сам это носит, если хочет!
Подмигнув отражению в зеркале, я ломанулся в ванную комнату, расположенную в этих же покоях. Вогнутый, неровный кратер, уставленный по бортику всевозможными лосьонами, притирками и шампунями, словно бы ожидая меня, бурлил водной негой. Эх, вот бы тут поотмокать с бокальчиком «белого сухого»! Однако праздно нежиться в пене я себе позволить не мог. Поэтому как следует, натёршись мочалкой и несколько раз окунувшись в кратер, я наскоро вытерся, оделся, и вот он я!
Я шел по холлу, а за мной три моих помощника – Бракарабрад, Шорох и Ансельм. Настраивая себя на то, как надо себя вести перед преторами, я, конечно, внутренне переживал, но вида тому не показывал. Не сбавляя шага, я рассказал Ансельму историю о том, как меня затянуло в Путаницу, и что я увидел в ней странную карту со светящимися, манящими точками.
– Как я и говорил тебе ранее, архонт, Путаница – это «не просто туннель, приводящий тебя в Анкарахаду». Она проводник по Великой Паутине, по времени и пространству, – после полуминутной паузы отозвался Ансельм Грэкхольм. – Праматерь желает, чтобы ты знал – Она…
Ансельм запнулся, и потер тугой шарфик у горла. Он как бы то входил, то сразу выходил из транса. Он слушал то, что говорил ему Бог, и перефразировал это, как мог.
– … Она любит делать подарки тем, кто дорог Ей. А ты для Нее, как... приемный сын. Да, так правильно сказать. Рифф всё известно про тебя. Про тебя и твои чаянья, которые связаны не только с Анкарахадой, но и с землей, где живут близкие тебе люди. Праматерь видит в тебе пламень изменения, а это одно из Ее Начал. Рифф одобрят его. Поэтому…
Ансельм взялся ладонями за виски, зажмурился, обмяк, потом продолжил:
– Дом Шелка – Ее Дом. На земле было много храмов посвященных Рифф. Ныне – почти все из них разрушены и пусты. Это плохо. Ужасно. Однако, в этих храмах, хоть они и брошены, по–прежнему зиждется сила Праматери. Те точки, что ты видел на «карте» – это «Блюнгеры», алтари–благословения. Они там, в тех храмах. Раньше перед ними восхваляли Рифф, привлекали к себе Ее внимание. Помнишь, Блюнгер в Гамбусе, король? Через него тебе Шорох передал послание Праматери. Что тебе предстоит Испытание.
– Да! Такой алтарь со шторкой, а за шторкой был прозрачный, светящийся конус!
– Блюнгеры выглядят по–разному. Если ты призовешь Путаницу, находясь на земле, и вновь войдешь в нее, то сможешь мгновенно перенестись к любому храму Праматери. Буде он рядом, или же в ином, отдаленном месте мира. Ты можешь сделать это, как один, так и вместе с кем–то, если ты того пожелаешь. Но и это еще не все. Когда ты шагнешь к Блюнгеру, Путаница пометит то место, из которого было совершено путешествие. Выполнив все свои дела, ты, повторно позвав Путаницу, можешь повелеть ей вновь вернуть тебя назад к Блюнгеру или в «Пометку». Мистическая способность, доступная лишь единицам… Как тут, в Анкарахаде, так и на земле, теперь, по воле Рифф, она – твоя.
– То есть, по сути, с помощью Путаницы я могу перепрыгнуть Великий Лес и очутиться в Соединенном Королевстве или даже в Бурунзии или Империи Хло, а затем, когда потребуется, переправиться обратно туда, откуда я изначально отправлялся к Блюнгеру? – благоговея перед мощью Путаницы и даром Праматери, произнес я.
– Да, куда угодно, где есть Блюнгер. Да, и опять к Блюнгеру или к Пометке. Расстояние для Путаницы – не имеет никакого значения, – подтвердил Ансельм. Потом он нелепо улыбнулся и сказал:
– Праматерь чувствует твою искреннюю благодарность, мой король. Ей… приятно.
– Это так… – только и смог вымолвить я.
Мое сердце трепыхалось, как синица в клетке. Телепортация!… Вот куда захочу – там и появлюсь! Только Вседержитель может так одарить!… Я в шоке! Да в каком шоке! Я ошеломлен! Под впечатлением! Так, ух, потом об этом подумаю, а то сейчас голова кругом пойдет…
Затормозив у громадной двери, я кивнул Лиуфуилу – он был глашатаем на Испытании. В бордовой сутане, опоясанный дорогим черным ремнем и с кулоном на груди, юноша отвесил мне полупоклон.
– Архонт, – вкрадчиво произнес Лиуфуил, буравя Губитель Живых и Мертвых лазурными очами. – Готов ли ты принять преторов?
– Да, – ответил я, выпрямляя спину.
Лиуфуил толкнул створы…
Ух! Сколько пауков! В помещении, перед троном короля, полукругом расположились кресла (не меньше сотни), а в них восседали преторы (почти все в личине людей, а иные, и таких было мало, в своем естественном обличии). За преторами толклись еще арахниды, уже стоя. Когда я вошел – преторы встали, а Лиуфуил возвестил:
– Отпрыски Праматери и Ее чада! Перед вами Шаттабра – архонт Дома Шелка, король Анкарахады, властелин всех арахнидов всех Вселенных! Я – Лиуфуил, Вестник и Изречение Рифф, говорю: склонитесь!
Грянули барабаны.
– Архо! – взревели пауки.
Вступили трубы и флейты.
– Шаттабра!
Барабанная перепалка.
– Архо! – проскандировали пауки.
Опять трубы.
– Шаттабра!
Еще несколько раз барабаны.
– Рифф! Рифф! Рифф!
Я сел на трон, за которым притаилась все та же верная мне троица. Я смотрел на преторов и кое–кого из них я тоже узнал – вон та молодая леди в первом ряду – это вершитель Канханация. По словам Укулукулуна, произнесенным на Максигалдоре, я помню, что она всего на ранг ниже архонта. В Соединенном Королевстве ее аналогом, наверное, был бы наместник провинции. Если короля на месте нет, то вместо него правит наместник. Может и тут так? Как бы там ни было, а именно Канханация храбро вынесла вердикт о виновности Укулукулуна, а потом и утвердила наше Испытание. С ней явно не забалуешь, она серьезная тетя. Впрочем, главный здесь архонт – и это я, а она – вершитель, и не более того. Канханация беззастенчиво рассматривала меня своими яркими глазами. Рядом с ней сидел Енорх – владетель серых теней. В надвинутом капюшоне и черно–белой маске он казался неживым. На Испытании Енорх помыкал «серыми тенями» – пауками–стражниками, поэтому допустимо предположить, что он, генерал Анкарахады. Енорх и Канханация, когда Укулукулун клялся их прикончить, вроде как держались вместе. Наблюдение! Слева от Енорха примостился Щипиш. Одутловатый, престарелый мужчина, весь в белом. Его титул мне неизвестен, но он тоже, без сомнения, значимая фигура в Раю Праматери. Щипиш ведает Заповедями Рифф. Сейчас в его дряблых руках, изъеденных пигментными кляксами, покоилась Лемниската – священная книга арахнидов, самолично написанная Праматерью. Она то сияла незамутненной белизной, то будто бы источала из себя первозданную ночь. На ее обложке мигали выпуклые буквы, сделанные из электрума. Они то расширялись, то уменьшались, то изгибались, а то и вовсе исчезали. Такая книга есть только одна в Анкарахаде (да и вообще, где бы–то ни было). Я поводил глазами. Такс, вон ту мадам зовут Рихтвайра. Она знаток церемониалов Анкарахады. На Испытании Рихтвайра подтвердила, что меня и Бракарабрада связывает обряд Нити, проведенный Пастасарамой. Ныне, Рихтвайра, откинувшись на атласную подушку, казалась глубоко задумавшейся. Кто еще, кто еще? У–у–у! Броция – искусница швов Дома Шелка. Она с обожанием глядела на Укулукулуна тогда, и с ненавистью на меня сейчас. Подле Броции были другие преторы, разделяющие ее настрой. Но все молчали. Все ждали, что я скажу. Мой экспресс–анализ длился, от силы, несколько секунд.
Ко мне наклонился Шорох, и прошептал:
– Мой король, ты родился… человеком, и поэтому не знаешь… На Совете есть те, кто проявляют к тебе неуважение.
– Какое?
– Они смеют оставаться в личинах арахнидов, – тихо поведал мне Бракарабрад. – Ты, архонт, но ты иной, и тебе не доступно оборачиваться пауком. Они позорят тебя этим.  Превозносят так себя выше тебя. Что они пауки, а ты – нет. Разреши мне их приструнить?
– Какой отдать приказ, мой король? – осведомился Ансельм, цепко осматривая собравшихся в зале арахнидов.
– Я сам.
Я встал с трона и, показав пальцем на громадного (что твой медведь!) паука, громко истребовал:
– Ты! Выйди сюда и назовись!
Все преторы разом повернулись к тому, на кого ткнул мой перст. Арахнид покачался из стороны в сторону, после чего очень быстро, и вместе с тем плавно, выбежал на центр подиума. Его гигантские клыки, загнутые вниз, и мощные лапы с когтями могли бы внушить ужас кому угодно. Но я даже бровью не повел. Кто тут архонт?! Он или я! Так, коленки, я запрещаю вам трястись…
– Я – Вайкоргар из Дома Тобольдо! Претор жала и иглы! Несокрушимый воин Рифф! – проревел арахнид.
– Добавляй «мой король»! – тут же потребовал Лиуфуил, стоя на специальной трибуне.
– Мой… король, – чуть помедлив, нехотя проворчал Вайкоргар.
Мне показалось, что претор жала и иглы ведет какую–то странную игру, понятную только арахнидам. Что он насмехается надо мной, и так низвергает мой авторитет, с трудом завоёванный на Максигалдоре.
– Перевоплотись в человеческую форму, – потребовал я.
– Я скорблю по королю Укулукулуну Тобольдо, и мой траур – мой настоящий вид – мое право, дарованное мне Рифф! – резко ответствовал Вайкоргар. Повернувшись к Щипишу, он громыхнул: – Подтверди, претор заветов и предопределений!
По тронному залу пробежал гул голосов. Канханация сощурилась и что–то прошептала Енорху, а Броция откровенно ухмыльнулась.
– Тишина! Тишина на Совете! – потребовал Лиуфуил, после чего он осведомился: – Разрешаешь ли ты, король Анкарахады, ответить Щипишу на вопрос Вайкоргара?
– Да.
Тогда претор поднялся и, открыв священную книгу Праматери, зачитал:
– Из Моего Уклада, Моего Распределения. Буде мелкий, Мною сотворенный из Сонма захочет воздать честь ушедшему на Испытании архонту, то дозволяется ему сделать Это. Пусть носит обличие свое натуральное, до тех пор, пока не начнет линять. Пусть носит и не снимает. Но если же снимет – пусть кается и более не делает Этого, ибо честь его теперь грязна.
Я приблизился к Вайкоргару.
– Я уважаю твой траур, но ты не уважаешь меня, а через меня Рифф!
Я схватил арахнида за лапу.
– Ты – лжец, потому что сегодня ты выглядел, как человек!
– Нет! – вырвав лапу из моих рук, – прорычал Вайкоргар. Он отпрыгнул назад, выставил вперед клыки и зашипел.
От наглости ли Вайкоргара, или от того, что я как–то разгадал его хитрость, а может из–за того, что он мне не подчинился, не знаю, но по залу пронеслись многочисленные охи и ахи.
– Хватайте его! Он несет угрозу королю! – в ужасе крикнул Лиуфуил.
Серые тени, до этого таившиеся у стен, по мановению Енорха, бросились к Вайкоргару, но я осек их взмахом ладони.
– Стойте!
Серые тени застопорились, а Вайкоргар, растопырив педипальпы, зарычал.
– Эфоэ Тобольдо! – позвал я.
Юноша, так похожий на Укулукулуна, поднялся со своего места и встал рядом с Вайкоргаром. Чело Эфоэ обрамлял затейливый венец, убирающий его длинные волосы за плечи. В лазурном взгляде юноши читалась тоска и боль, но все же он не тушевался и предстал передо мной с высоко поднятой головой.
– Архонт, – ровно произнес Эфоэ, слегка поклонившись.
– Ты стал главой Великого Дома Тобольдо после смерти отца?
– Это так, – подтвердил Эфоэ.
– Хорошо, тогда слушай, – повелел я, вновь бесстрашно приближаясь к Вайкоргару. – Там, откуда я родом, сюзерен никого лично не наказывает и не казнит. Это делают его вассалы. Я – твой сюзерен, а ты – мой вассал. Поэтому я отдаю Вайкоргара на твой суд…
– Преторы! Арахниды! Моя вина не доказана! – перебил меня Вайкоргар. – Разве таким (паук показал на меня когтем) должен быть король Анкарахады?! Разве он справедлив?! Разве он честен?! Не такого архонта желала бы нам Праматерь! Укулукулун из Великого Дома Тобольдо, лишь по случайности сгинувший на Испытании, до такого бы не опустился! Не опозорил бы пустословием ни себя, ни Ее!
Что тут началось! Преторы повыскакивали со своих кресел и стали кричать – кто друг на друга, кто на Вайкоргара, кто на Эфоэ Тобольдо, кто на Лиуфуила, а кто и на меня.
– Все верно! Да! Тысячу раз да! Укулукулун был невероятно мудрее! – орала Броция.
– Если бы ты поступила так, то Укулукулун бы просто снес тебе башку Губителем Живых и Мертвых! Такова была вся его мудрость! – с кресла на галерке, отвечал ей ором какой–то претор.
– Укулукулун был из нашего вида! А он!...
 – Праматерь выбрала Шаттабра, и я настаиваю!...
– В Лемнискате!...
– Прикончи его, мой король! При всех! При нас! Дай ему смерть Ее мечом!...
– Для чего, Эфоэ, ты?!…
– Пусти ему кровь!...
– Да, что он о себе возомнил!? Перед ним архонт Дома Шелка!...
– Да разве это архонт?! Он блеклый! Дряблый!...
– На Испытание он так себя не вел!...
– Вайкоргар защищен правилом Лемнискаты, а значит Самой Рифф!...
– Он из людей!...
– Архонт, разорви их всех!...
И все в таком же духе.
– Великая Рифф! Да, как вы смеете творить такое! – заорал Лиуфуил, от возмущения топая каблуком ботинка.
Бракарабрад с булавой в единственной руке побежал ко мне. Вероятно, он хотел оттеснить меня от Вайкоргара, воинственно вздыбившего ворсу на шкуре. Енорх отдавал указания серым теням, а Канханация широко шагала по направлению к нам. Шорох что–то пищал, и только Ансельм Грэкхольм, прямой как стрела, застыл с каменным выражением лица – нет сомнений, что Рифф сейчас наблюдала за бесчинством арахнидов его глазами.
– Молчать! – рявкнул Лиуфуил уже громким колдовским голосом. – Спокойствие! Молчать! К порядку! Постыдитесь себя!
Когда серые тени, под дирижёрством Енорха, угомонили пауков (вся катавасия так же быстро закончилась, как и началась), я продолжил говорить, обращаясь к Эфоэ:
– Я не обязан объяснять, но все же сделаю это, потому что так хочу. Он был человеком сегодня. При трансформации из одной формы в другую какое–то время на существе или человеке, не важно, остаются некие сакральные отметины, говорящие о недавней метаморфозе. Вон то пятно (я показал на белую кляксу на брюхе паука) было бы другого цвета, если бы Вайкоргар меня не обманул.
– Да! И что?! Я менял свою форму! – сплюнул Вайкоргар. – Но ради тебя… пришлый, безродный, плюгавый выскочка–король, я ничего делать не буду! Только арахнид может править Анкарахадой! А ты мне никто!
И опять арахниды принялись шуметь, браниться, гомонить и давать мне советы.
– Его нужно заточить в темницу!...
– Архонт, где твой Губитель Живых и Мертвых! Заруби им его!...
– Лжец!...
– Человек! Не прядильный! Так, где же Вайкоргар покривил?!...
– Выволочи его на Максигалдору, архонт! Срази его, как Укулукулуна!...
– Кто он такой?!...
– А ты кто такой?!...
– Дом Тобольдо всегда был гнилым! Ненавижу всех Тобольдо! Всех и каждого!...
– Он вытер свои грязные лапы об Выбор Рифф!...
– Но он высказался за нас! И пусть не всё в его словах...
 – Один арахнид из Великого Дома Тобольдо уже довел Анкарахаду до ручки! Если ничего не предпринять – придет конец! – перекрикивая толпу, ответил я.
– Тишину! Тишину в зале! – гаркнул Лиуфуил так, что задребезжали стекла.
– Взять его под стражу, – распорядился Эфоэ, когда преторы смолкли.
– Так удиви меня! Предприми! Уйми Штормы Смерти! Забери Бицфу у Бангравейса! Что, кишка тонка? Тонка–а–а–а! – кричал Вайкоргар – дюжие арахниды Дома Тобольдо (не серые тени) тащила его к выходу из зала.
– Всему свое время, – ответил я в след удаляющемуся Вайкоргару.
– Король, – склонив колено, промолвил Эфоэ Тобольдо. – За свое неуважение к тебе Вайкоргар будет наказан со всей строгостью. Я обещаю.
– Я бы советовала тебе сейчас свернуть Паутинное заседание, король, – изрекла Канханация. – Все очень возбуждены выходкой Вайкоргара. Для арахнидов… (вершитель сурово поглядела на ёрзающих преторов) … привычен кулак, плеть, власть, закон. А это собрание, архонт… отличается от того, что ожидало большинство из нас. Твоим слугам нужно успокоиться и переосмыслить свое поведение. Такие они.
К нам подошли Енорх и Ансельм.
– Думаю, что стоит прислушаться к вершителю Канханации, мой король, – тихо сказал Ансельм Грэкхольм, то замирая, то вздрагивая всем телом.
– Разумно, – согласился я.
 Повернувшись к глашатаю Праматери, я сказал:
– Сообщи преторам, что сегодня я их отпускаю.
– Завершение! Архонт Дома Шелка и Анкарахады!...
Глядя на то, как преторы покидают свои кресла и идут к дверям, я проговорил:
– Эфоэ, Канханация и Енорх, я бы хотел переговорить с вами наедине. В месте, где нас не смогут подслушать.
– Прошу следовать за мной, – попросил Енорх.
Выйдя из тронного зала, мы спустились по лестнице вниз, а там, завернув налево, оказались в приемной, охраняемой серыми тенями. Пройдя ее насквозь, наша компания очутилась в комнате с двумя диванами и тремя импозантными стульями, окружающими низкий стол. За стулом, который Енорх пододвинул ко мне, было единственное окно.
– День, отмеренный тебе в Анкарахаде, скоро закончится, – шепнул мне на ухо Бракарабрад.
– Спасибо, – отозвался я.
Енорх и Канханация устроились на одном диване, Шорох и Ансельм на другом, а Эфоэ и Бракарабрад на стульях возле меня.
– На Испытании я видел, что ты, Канханация и ты, Енорх, ратовали за правду. За то, чтобы Укулукулун был обличен. Вы показались мне беспристрастными и непредубежденными. Я привык доверять своему сердцу, поэтому хочу, чтобы сейчас вы были со мной и… стояли за Рифф, как и раньше.
– Пусть твое сердце тебя не подведет, мой король, – глухо отозвался Енорх, из–под черно–белой маски.
– Эфоэ, – обратился я к юноше. – Я… Я скорблю по твоему отцу. Поверь, я знаю, что такое терять близких пауков.
– Говори, как тебе привычно, архонт. Хоть мы и другие, не такие, как ты, мы понимаем твои слова, – проговорила Канханация.
– Терять близких людей, – кивнул я.
– Об этом ты собирался сообщить мне, мой король? О своей жалости? – спросил Эфоэ Тобольдо. – Мне она не нужна…
– Предполагаю, что это так, – вздохнул я. – Я тебе сейчас кое–что расскажу, а ты – дополни меня. Твои свидетельства, возможно, станут ключом к нашему спасению.
– Если мне будет, что сказать тебе, архонт, то я ничего не утаю, – поглядев на Канханацию и Енорха, с напряжением в голосе откликнулся Эфоэ.
– Мне известно, что Укулукулун убил твою маму – Ампирию…
– Нет! – вскакивая со стула, крикнул Эфоэ.
– Также я знаю, что ты присутствовал при этом.
– Я…
– Не надо делать такой вид. Об этом мне поведал Губитель Живых и Мертвых. Об «этом» и не только.
– Значит, ты смог разговорить колдовской меч отца. Тогда тебе все ясно, – с ноткой безысходности воскликнул Эфоэ, опадая на стул. – Что ты со мной сделаешь? Для этого ты позвал сюда Енорха и вершителя Канханацию? Чтобы они предали меня Закрытому Суду?
– Я пока не решил, как поступить с тобой. Мне нужны детали, – произнес я, внимательно следя за реакцией Эфоэ.
– Мне…
Я применил старую уловку, которая называется «я знаю правду, но хочу услышать ее от тебя» или иначе, как зовет ее Бертран – «расколи орешек». Обычно «расколи орешек» используют, когда есть некие смутные догадки, но подтвердить их нечем, или почти нечем. Тут важно, чтобы «орешек» думал, что если он сам всё расскажет, то, что уже якобы знает «раскалыватель орешков», то его неминуемое наказание будет более мягким. Чтобы уловка удалась, нужно хорошо разбираться в психологии и в тонкостях актерского мастерства. Мимика, жесты, интонация, взгляд, поза и расстояние до собеседника – также играют тут немало важную роль. Делая вид, что мы в курсе всего и вся, я и Бертран, покололи много «орешков».
– Только начни, пожалуйста, рассказывать все с самого начала.
– Раз уж так все… Да, хорошо.
Эфоэ поглядел на меч Рифф, дернул щекой, после чего отрывисто заговорил:
– Скрывать мне теперь нечего. Ведь, Губитель Живых и Мертвых все тебе выложил. Мама влюбилась в Лимсу Такурра. У нее не было от меня секретов, и я с самого начала знал об их романе. Их чувства росли и… папа бы все равно…. Рано или поздно он бы заподозрил что–то неладное, а мама была не из тех женщин, что уничижают своих мужей закулисными интрижками.
Эфоэ стукнул кулаком по подлокотнику.
– Да! Отец был король! Что с того?! Мама разлюбила его и прямо сказала ему об этом! Тогда… тогда…
Из лазурных глаз Эфоэ брызнули слезы.
– … Тогда, услышав ее признание, в тот миг, отец сошел с ума! Он изменился! Разом стал другим! Да, так бывает, если твою душу сжигают на костре! Отец выхватил Губитель Живых и Мертвых и пронзил ее!  О, Рифф! Он не собирался так поступать! Он был предан ей всем сердцем! То из–за отчаяния!...Она… просто… я… мне… Я любил их обоих. И ее, и его… Отец тогда был подобен духу мщения… Он вылетел из покоев и помчался в Дом Такурра. Такова была сила его ярости, что он сравнял этот Великий Дом Анкарахады с землей. Губитель Живых и Мертвых отсекал головы у арахнидов… Отсекал, отсекал, отсекал… Это было ужасно… Отец схватил Лимсу и определил ему чудовищную кару. Было бы легко убить его Губителем Живых и Мертвых, но папа… Он не желал, чтобы Лимса до конца времен был заточен вместе с мамой. Нет! Вместе – никогда! Папа потащил Лимсу Такурра к Вратам Проклятых. Там, вдев Бицфу в затвор, он вышвырнул его в Лаанхакаду, чтобы Бангравейс вечно забавлялся с ним, мытарил, пытал! Все это было при мне. В назидание. За мое молчание. За мою утайку.
Эфоэ скривил губы.
– Мама не хотела бы такого! Она была мягкой, уступчивой, милосердной! Ради ее памяти, ради ее имени, я решил освободить Лимсу из Лаанхакады! Вернуть ему свободу! И чтобы он удрал, спрятался! И чтобы отец никогда не нашел его! Однажды, я стянул Бицфу с пояса отца и полетел к Вратам Проклятых! Почти невозможно, да, но у меня получилось это. Я вставил Бицфу и повернул. Я дурак и глупец. Я не ведал того, что делаю, ведь только архонты, по воле Рифф, могут пользоваться ключами Анкарахады и Лаанхакады. Как только Бицфу провернулся, меня будто бы парализовало – это Бангравейс окутал меня своими грубыми чарами. Голос в голове спросил – «Эфоэ Тобольдо, сын архонта, дозволяешь ли ты мне забрать Бицфу?». На меня снизошла такая невероятная боль, что я не в силах был ее терпеть и ответил – «да». Тогда Бицфу провалился в замочную скважину и завертелся с другой стороны! Со стороны Лаанхакады!
– Тебя следует казнить на Максигалдоре, – хрипло сказал Енорх.
– Тихо, – повелел я.
Трагично хмыкнув, Эфоэ продолжил:
– Отец очень любил меня, очень. Когда я перепуганный до смерти простерся ниц у Врат Проклятых, явился отец. Он почувствовал, что Бицфу… его утрату… Я… Я рассказал ему все, как есть, хотя он и сам понял, что произошло. Отец даже не отругал меня. Но… его лицо так жутко посерело… Он будто бы разом состарился на тысячу лет.
Эфоэ встал и подошел к окну.
– Мой папа… Укулукулун был архонтом и королем Анкарахады многие века. Невероятно умным и рассудительным. Он единственный в Анкарахаде мог слышать Рифф… Спрашивал ли он у Нее совета? Что Она ему сказала? Не знаю. Однако отец попытался исправить ситуацию. Он осознавал исключительную опасность, исходящую от Бангравейса, и поэтому не мог позволить себе выйти с ним на бой – один на один. Не из–за страха быть сокрушенным, нет, смерти отец не боялся, а из–за того, что если бы он проиграл, Анкарахада осталась бы без архонта. Если бы отца не стало, Бангравейс бы вылез в Рай Праматери, и некому было бы его уже тогда остановить.
– Давай уже, двигайся ближе к делу, – нервно потребовала Канханация.
Юноша смешался, и тогда я сказал:
– Не перебивайте его никто. Третий раз повторять уже не буду.
Канханация мотнула головой, а Эфоэ, собравшись с духом, стал говорить дальше:
– Метод, которым отец собирался возвратить себе Бицфу, был радикальным и предельно рискованным, но видимо, наиболее верным. Чтобы побороть Бангравейса, отец решил воспользоваться могуществом всей Великой Паутины. Но чтобы дотянуться до каждой нити Великой Паутины, и впитать в себя их силу, ему нужно было снять с Анкарахады защиту Праматери – Габитус – божественный покров, отделяющий Анкарахаду и Лаанхакаду от иных Вселенных. У отца был Ситри (Эфоэ многозначительно посмотрел на мой пояс с оранжевым ключом). Им он закрыл четыре светильника «Опеки» и убрал так Габитус Рифф. И тогда, случилось то, что и должно было случится. В Анкарахаду проникло Зло. Из Серединного Мира, который расположен ближе всех к Раю Праматери, к нам ворвались Штормы Смерти. Отец был готов к этому, или думал, что готов. Нам уже не узнать этого… Заполучив мощь всей Великой Паутины, папа направил ее во Врата Проклятых.
Голос Эфоэ Тобольдо задрожал.
– У него не получилось отобрать у Бангравейса Бицфу, но и Бангравейс, окутанный силой Великой Паутины, более не мог крутить ключ изнутри Лаанхакады. Так, папа… Он стабилизировал положение Анкарахады. Это была отсрочка, но не победа – отец заимел время, чтобы подумать, как действовать дальше. Папа стянул швы Габитуса, приоткрыв светильники «Опеки», но не до конца, так чтобы энергия Великой Паутины не прекращала воздействовать на Бангравейса. Штормы Смерти тоже поубавили свой пыл, впрочем, так как Габитус был натянут не полностью, они и не ушли совсем. Виноват во всем я, а папа… Была ли хоть одна секунда, в которую он не думал о том, как все вернуть на круги своя? Уверен, что нет.
Эфоэ Тобольдо вновь сел на стул. Ладони его рук, как и щеки, были влажными.
– Рифф видела, что отец попал в патовую ситуацию. Что он никак не может найти из нее выход. Может Ее это злило? Да что уж там… Она устроила Испытание.
Эфоэ замолчал, но потом почти сразу продолжил голосом полным скорби:
– Я должен сказать тебе, архонт, что–то очень важное, то, что сразу должен был рассказать… Отец был центром мистического коловорота, сдерживающего Штормы Смерти и Бангравейса. И как только ты выиграл на Испытании, мой король, швы на Великой Паутине тотчас разошлись – Габитуса нет, а Бангравейс вновь прильнул к Вратам Проклятых. Он крутит Бицфу. Шаткое равновесие, которого добился мой отец, теперь уничтожено.
– И ты так об этом спокойно говоришь?! – взъярился Енорх.
– Мне больше нечего добавить, мой архонт, – проигнорировав восклицание Енорха, проговорил Эфоэ. – В твоей власти меня покарать. Только это уже ничего не изменит.
– Ты сказал, что Укулукулун любил тебя. Но на Экдизисе Жертвы, на заклание, он выбрал тебя, а не себя, – задумчиво промолвил я.
– Я повторю это еще раз и еще сотню раз! Да! Любил! Очень! И именно поэтому он отдал на Экдизисе меня! Пойми, в Анкарахаде миллионы арахнидов! Если было бы можно, отец, не раздумывая, принес бы в жертву себя! Но ему непременно нужно было жить! Ради Анкарахады! Чтобы продолжить оберегать нас, своих поданных! Он хотел победить на Испытании любой ценой! И я бы сам поступил точно так же, как он…
– Архонт! Время! – гаркнул Бракарабрад.
– Путаница! – сразу позвал я.
В моих руках появилась шкатулка Рифф.
– Как ты догадался, что Вайкоргар становился человеком?! – как–то поняв, что я сейчас уйду, воскликнул Эфоэ Тобольдо.
– Я блефовал. Люди часто это делают, – улыбнулся я. – Верни меня назад, Анкарахада!