Глава 17. Отшельница Туманной башни

Вжух! Путаница перенесла меня обратно в Тотенхофер. Я пригладил волосы рукой, выдохнул и, вспомнив, что обронил у двери носовой платок, вышел в коридор. Подняв «беглеца» и подмигнув Утинию, в скуке облокотившемуся на стену, я вдруг увидел Аврору Вайнхебер и Амалию Рихтер, ведущих беседу у маленького фонтанчика. Тоже приметив меня, Аврора призывно махнула перчаткой. Я подошел и отвесил полупоклон.
– Мое почтение, леди.
Амалия Рихтер пробежалась по Авроре Вайнхебер красными глазами, после чего, переведя их на меня, с улыбкой (клыки!) промолвила:
– Не обижайтесь, но я вас покидаю. Этот день меня вымотал, и я мечтаю прилечь на кровать.
– До скорого свидания, – вновь поклонился я.
Амалия Рихтер хмыкнула и ушла к себе в покои. Когда дверь за ней закрылась, Аврора Вайнхебер, не глядя на меня, нахмурилась, а потом, повернув ключ в замочной скважине, мягко сказала:
– Заходи.
– В такой час?
– Да, я прошу.
– Хорошо.
Пропустив меня вперед, вампир зашла следом. Щелкнул шпингалет. Я ожидал увидеть, что–то помпезное, однако опочивальня Авроры была достаточно скромной. Пару картин в массивных рамах, диван из черной кожи, манекен для доспеха, шкаф с книгами и второй с одеждой, столик с вазой, разожжённый камин, а перед ним два кресла на толстых ножках, у дальней стенки полупрозрачная ширма, а за ней двуспальная постель – вот и вся обстановка. Я уставился на картины. Первые две были повешены рядом – рослый мужчина, стоящий посреди сражения, с мечом наизготовку, и какая–то женщина, идущая по зеленой траве, на фоне раскидистого дерева, словно бы позабыв обо всем, глядели с холстов друг на друга.
– Отец очень любил мою мать. И он так и не смирился с тем, что она не смогла перейти в вечность вместе с ним. Теперь они вместе. Навсегда, – тихо проговорила Аврора, также останавливаясь перед изображениями.
– Так бывает? В Мире Тьмы?
– Мне хочется в это верить.
– В то, что для любви нет преград?
– Бенедикт найдет ее. Где бы она ни была. У Назбраэля или Ураха. Мама была смыслом всей его жизни.
– А потом им стала ты, – сказал я, дотрагиваясь пальцем до плеча Авроры. – Ты так похожа на свою маму.
– Папа говорил так же.
– А какой смысл жизни у тебя?
– Я… (Аврора стала подбирать слова)… Я чувствую его… Я чувствую то, что раньше казалось мне сказкой, которая не для меня. Я отрицала ее, а порой что и высмеивала, а теперь…
– Ты тоже кого–то полюбила?
– Я не знаю. (Аврора Вайнхебер отвернулась) Наверное, это так можно назвать.
– Любовь меняет всё, к чему она прикасается. Она окрыляет и дарит вдохновение. И ты уже не ты, а кто–то иной, готовый на все ради своей второй половинки. Любовь – это то, ради чего стоит жить, – улыбнулся я. – И стоит умереть.
– Любовь, любовь… Я даже и не подозревала, что она когда–нибудь может прийти ко мне вот так, без всякого стука и предупреждения… За столько лет, и в такой короткий срок… Бывает ли такое? Вижу, что бывает.
– Твой избранник, он… – начал было говорить я, но вампир резко оборвала меня на полуслове.
– Почему ты не хочешь спать?
Аврора сняла с себя литой нагрудник и, водрузив его на манекен, отошла к окну.
Не сообразив, что сразу ответить на вопрос, относящейся к совсем иной тематике, я затянул молчание. Аврора раздернула тяжелые шторы и вновь повернулась ко мне. Луна, огромная и круглая, как блин, обволокла силуэт вампира белыми лучами. Аврора словно бы засияла. Сейчас она выглядела таинственно, элегантно и как–то по–особенному чарующе. Позади Авроры, как грозный страж, вздымал ввысь свои шпили древний Лившихтмах; Город высокомерный, жестокий и презрительный, город, в котором Аврора Вайнхебер стала экзархом ночи и хозяйкой ковена Чистой Крови. Меня словно бы громом поразило! Она–то и есть, та самая роза Вестмарки – яркий символ своего бессмертного народа! Обворожительная, гордая и невероятно могущественная, других таких, как Аврора Вайнхебер не сыщешь во всей Олфолии!
– Дай мне пузырек, из которого ты пьешь, – приблизившись ко мне, попросила Аврора.
Я вздохнул, залез в сумку, а затем протянул вампиру мензурку, внутреннее боясь, что она мне ее больше не вернет. Зачарованная пробка, которую до этого мог открутить только я (по крайней мере, так было с прошлой тарой, которую у меня отобрали Брюм и Фридлейф), легко поддалась пальцам вампира. Аврора поднесла нос к горлышку, понюхала, потом отдала мне мензурку обратно.
– Это Бодрос. О нем говорила эльфийка и теперь в этом удостоверилась и я, что это он, – вынесла свой вердикт Аврора Вайнхебер, усаживаясь в кресло. Сев напротив экзарха ночи, я сказал:
– Да. Он дает мне возможность быть работоспособным круглые сутки. Сон мне теперь не нужен. Вернее, не так. Я будто бы дремлю, но не погружаюсь в сновидения окончательно. Чувствую, что творится вокруг меня и могу сразу отреагировать, – не стал юлить я.
– Я следила за тобой, подмечала и слушала. Ты похож на меня, на вампира. Еда и вода уже не для тебя, твоя кровь – Бодрос.
– Что–то в этом есть, – согласился я. – Что ты знаешь о нем?
– Кое–что, – закидывая ногу на ногу, отозвалась Аврора Вайнхебер. – Бодростевельник – дурманно пахнущий цветок с лепестками чудесной красоты. В Мире Тьмы он растет только вокруг Арены Боли, полностью принадлежащей Генералу Ужаса по имени Белетодор. Ежедневно на Арене Боли, гигантском таком амфитеатре, в сражениях друг с другом истязаются мириады существ. Что–то по типу гладиаторских игр, но в таком масштабе, что сложно себе представить, если ты сам этого не видел.
– Ты видела?
– Да, отец показывал мне в Жасмине, но ты меня не перебивай. Вот кровь этих существ, стекающая по специальным желобам на лужайки за Арену Боли, и кормит Бодростевельники. Некоторые алхимики Мира Тьмы, получив личное дозволение Белетодора собирать Бодростевельник, варят из него Бодрос – микстуру чудодейственную и очень опасную. (Аврора Вайнхебер расправила плечи) Я бы советовала тебе отказаться от приема Бодроса, как можно скорее. Пока ты еще в силах это сделать.
– Спасибо. Я обдумаю это, – уклончиво ответил я, беспрерывно мучаясь от желудочной колики.
– Думай сейчас и принимай решения правильно, потому что потом, если ты ошибешься, за тебя уже буду думать я.
– Что это значит?
– Многое, и дело тут не только в Бодросе. Со своей зависимостью ты покончишь, – туманно отозвалась Аврора Вайнхебер, откидывая голову на пуфик и так пряча лицо в тень. Только ее сиреневые глаза, прикованные ко мне, как два волшебных фиала, блестели неземным светом.
– Я не понимаю тебя, – растерянно сказал я, бережно беря в ладони поврежденную руку Авроры.
– А что тут понимать?
– Бедняжка! Как же тебе больно! – воскликнул я, ощупывая наскоро накрученные бинты. Они насквозь были пропитаны кровью.
– Как ее зовут? – проигнорировав мое восклицание, проговорила Аврора Вайнхебер.
– Ты не против, если я разверну ткань? Может мне удастся тебя полечить.
– Как ее имя? – повторила Аврора, а я, так и не сообразив о ком речь, сказал:
– Чье?
Аврора Вайнхебер подалась вперед, и теперь блики огня, исходящие из камина и крутящиеся по нашим креслам, вновь упали на ее лицо. Аврора была очень серьёзной и сосредоточенной. Ну, еще бы! Такую рану получить от Жасмина! Веселиться тут не будешь! Ладонь разодрана и сухожилия порваны! Если бы такое произошло со мной, то я бы выл не переставая, а она – нет, терпит, и обходится без всяких слез! Мне бы ее выдержку и самообладание! Кстати, еще чуть–чуть и я точно начну подвывать, если не хлебну Бодроса! Желудок тянет, как клещами… Так, Калеб, соберись!
– Той девушки, что тебе нравится.
Негативная энергия, достояние Самого Назбраэля, способна врачевать только тех, кто носит на себе печать Его Тьмы. Вампиры из Племени Ночи – добрые они или злые (потому что разные они бывают, Грешем, Грешем, ты снова используешься тут, как пример) могут быть омыты ее экстрактами себе во благо. Если бы Аврора не была вампиром, то я бы ей ничем и не помог, а так… приятно иногда побыть в роли Серэнити. Полуприкрыв глаза, я стал пропускать через свои пальцы волны мрачной волшбы, ядовитой для одних, светлых, и целительной для других, потаенных и сумрачных, для таких, как Аврора Вайнхебер.
– Почему ты о ней спрашиваешь?
Аврора смерила меня долгим оценивающим взглядом, как бы решая, что–то для себя. Затем будто бы сама себе она сказала:
– Он не шутит. Он, правда, не понимает. Странный, но в этом мне будет тогда и проще…
– Проще, в чем?
– Ты мою историю знаешь, Калеб, а я твою – нет, – склонив головку набок, музыкально–мягко заговорила Аврора Вайнхебер. – Я стала считать тебя своим другом, ведь, только благодаря тебе я смогла пробиться в Мендергольф, освободить Амалию, а потом покарать Вайница и вернуть себе Лившихтмах. И вот, как о друге, мне интересно узнать о тебе и этот момент.
– Я тоже думаю о тебе, как о друге! Ты замечательная! – со всей теплотой отозвался я, наблюдая за тем, как ладони Авроры возвращается прежний вид.
– Замечательная? Для начала сойдет… (Аврора мило заулыбалась) Я дорожу дружбой с тобой и, поэтому желаю быть радушной и приветливой с близкими для тебя людьми, с теми, кто делает тебя счастливым. Я – вампир, да, но это не значит, что я не умею быть такой. (Аврора накрутила на пальчик локон) Эта девушка, что живет в твоем сердце, м–м–м, она же важна для тебя?
– Более чем.
– Значит, она важна и для меня. Встретившись с ней, а произойдет это обязательно, я сразу же окружу ее заботой и вниманием. (Аврора Вайнхебер захлопала ресничками) Может, мы даже станем лучшими подругами, а? Как тебе такой расклад?
– Это звучит прекрасно! Ее зовут Эмилия! Я уверен, что она тоже будет рада знакомству с тобой!
– Эмилия, значит, – промурлыкала Аврора, до хруста сжимая здоровую руку в кулак (еще чуточку потерпи, я почти закончил возиться с ладонью!) – Опиши мне ее.
– У нее длинные каштановые волосы и удивительные зеленые глаза, похожие на изумруды. Она невысокая, ростом с тебя. Где–то шестьдесят пять или шестьдесят шесть дюймов, вряд ли выше, – стал вспоминать я. – Эмилия неизменно привлекает к себе все мужское внимание. Куда бы мы с ней не зашли, в трактир, в театр или во дворец, неважно, всё, все смотрят только на нее. Ох, сколько же раз мне приходилось ставить ее назойливых ухажеров на место. Много!
– Такая–то она уж прямо красотка?
– Раньше я этого не замечал. То есть это очевидный факт, но я всегда относился к ней, как к младшей сестре. Ведь, мы столько всего пережили вместе! Но, вот, за последний год, я будто бы рассмотрел ее иначе. И это стало для меня откровением. Я думаю об Эмилии постоянно. Как она? Где она? Что с ней? Не голодает ли? Не холодно ли ей? Я беспокоюсь.
– Может это не любовь, а страсть? И она пройдет?
В моих руках лежала узкая ладошка Авроры Вайнхебер. Целая и невредимая.
– Мои чувства к Эмилии выросли стремительно. Могут ли они так же быстро увянуть? Если честно – я не знаю, но пока они во мне есть и горят словно бы пламя в костре.
– И что? Соперников у тебя нет?
– Есть. Мой самый близкий друг – Бертран Валуа. Он любит Эмилию всю свою жизнь, и… вот у него это точно не страсть.
– Ты волнуешься? – бесцветным голосом спросила Аврора.
– Я не хочу делить с ним Эмилию, однако… Готов ли я порвать с Бертраном все отношения из–за нее, я тоже не знаю. Но это возможно. Я не исключаю этого. И от этого мне стыдно и горько.
– Будешь с ним драться за нее?
– Если все пойдет по худшему варианту, то будет Бертран.
– А ты?
– Я не хочу ему навредить. Наверное, если он вызовет меня на дуэль, то я буду защищаться. Пытаться как–то его вразумить или охладить.
– Бертран любит Эмилию и для него не стоит вопрос – «да» или «нет», а ты мечешься и сомневаешься. (Аврора Вайнхебер поднесла ладонь к своим глазам и покрутила) А что сама Эмилия? Каково ее мнение о Бертране и его ухаживаниях?
– Она его не подпускает к себе, но и не отталкивает до конца. И так много лет кряду.
– Эмилия так забавляется?
– Нет, явно нет. Впрочем, почему она так себя ведет, я ответить не могу.
– И всегда при этом рядом оказывался ты?
– Часто.
– Девушки кокетничают с теми, кто им нравится, но и не только. Иногда, желая вызвать ревность у, так скажем, предмета своего обожания, девушки нарочно начинают флиртовать с другими мужчинами. Может ли твой Бертран тут быть для Эмилии, хм, неким инструментом, играя на котором, она все время пыталась затронуть твои сердечные струны?
– Мои?
Аврора Вайнхебер блекло улыбнулась и поглядела в камин.
– Твои, да, а не его. Чтобы показать тебе свою ценность. Чтобы ты разозлился и тоже начал ее обхаживать.
– Понимаю, куда ты клонишь. Нет, Эмилия никогда не рассматривала меня, как пару.
– Откуда ты знаешь, что у нее лежит на душе?
– Ниоткуда, но тогда я чего–то недоглядел. Но это вряд ли.
– Почему?
– Можно же сказать прямо – Калеб ты мне небезразличен, я люблю тебя и хочу выйти за тебя замуж. И тогда я все пойму.
– Тут я соглашусь. С тобой, видимо, иначе и никак…
– А?
 – Так и что Бертран?
– Годы и годы, я всегда сочувствовал ему и его безответной любви. Он несчастен в этом плане, но надежды не теряет. Бертран, вообще, упертый меры нет. Если что решит, то уже не отступит, пока не доведет дело до конца.
– Сдается мне, что когда ты откроешься ему, то он тебе сочувствовать не станет. 
– Да. Но и подлости от него я не увижу. Он человек чести.
– А, уже не друг, значит, а человек чести. С этого все и начинается, – хмыкнула Аврора Вайнхебер.
– Нет, если говорить про него, то это неотделимые вещи. Он скорее даст пырнуть себя ножом, нежели чем опустится до какой–нибудь низости.
– Эмилия, Бертран и ты. Все вроде очевидно, но мне кажется, что ты что–то не договариваешь.
– Если только то, что Эмилия попала под чары Тауруса Красного Палача и теперь половина ее лица стала похожа на печеное яблоко. Снять проклятье с нее можно, но пока только теоретически, а как это сделать практически, ведает только Вселенная.
– Таурус, Таурус… Получается, что Эмилия стала страшной и, вероятно, такой и останется?
– Так говорить грубо, Аврора.
Я встал с кресла.
– Но ты все равно считаешь ее хорошенькой? – глядя на меня снизу вверх, спросила Аврора Вайнхебер. Мое замечание она пропустила мимо ушей.
– Да. Доброй ночи, миледи.
– Иди, – отозвалась Аврора, отворачиваясь от меня к окну.
Я пожал плечами и пошел. Уже у самой двери я различил едва слышный шепот «Эмилия». Я обернулся. В кресле, на котором только что сидела Аврора Вайнхебер, было пусто. Сквозняк, забирающийся через открытую форточку, теребил тяжелые шторы. Куда она улетела?
Пройдя мимо зевающего Утиния, я зашел в свои апартаменты, а потом, уже на ватных ногах, посетил ванную комнату. Мне было очень худо. По большей сути я оборвал разговор именно поэтому, а не из–за того, что Аврора как–то недостойно отозвалась об Эмилии. Открыв кран, я опустил голову под струю холодной воды. Меня тошнило, а в глазах все плыло. Потом меня вырвало желчью, смешанной с кровью. И крови ныне, увы, было куда больше, чем в прошлый раз. Изнутри во мне все горело пожаром. Я задыхался и, как рыба, ловил ртом воздух. Желудок, кишки и легкие сдавливало спазмами жуткой боли. Секунда, спазм, секунда и снова спазм. Я кривился и корчился. Да что со мной такое–то! Трясясь словно бы в лихорадке, я, отбросив Лик Эбенового Ужаса и отцепив от пояса Альдбриг, сейчас казавшийся мне тяжеленным булыжником, упал на колени и стал затравленно рыться в сумке. Где он… где… о, Вселенная, милая моя, я умру без него, где… Я, кажется, стонал и плакал, но, наверняка сказать не могу, так как оглох и почти ослеп. В бешенстве и страхе, я вывернул сумку наизнанку, а потом ударил кулаком по плитке. Только цветные пятна! Как мне понять, где среди них Бодрос?! И тут приступ агонии захлестнул меня окончательно – уж слишком мало капелек Бодроса касались моего языка в Анкарахаде. Утратив в себе все человеческое, я принялся крутиться и извиваться наподобие ужа, наощупь ища пузырек в разбросанных на полу вещах. Он… нет… а–а–а… он… нет… меня вновь вырвало, а может и нет, я уже не знаю… я уже и зверем–то не был… неразумный кусок мяса, попавший в плен кощунственных пыток, вот кто я есть... По моим венам текут реки расплавленного железа… И это все из–за Бодроса! Я ненавижу его! Ненавижу! Ненавижу–у–у–! О, пожалуйста!... нет, нет, нет… он–ли!
Я поднес к губам мензурку и сделал глоток. Бодрос, проклятый, Бодрос… Цитрусовая сладость, смешанная с кокосовым молоком, малиной и миндалем, влилась в мое пересохшее горло. Слух и зрение вернулись ко мне моментально. Я услышал свой хрип, схожий по интонации с предсмертным, и увидел себя, мокрого и грязного, валяющегося в куче своего же барахла. Меня отпустило. Бодрос, принимаемый мною без всякого контроля, поработил мое тело, а главное дух. Вот теперь, с приходом этой мысли, я зарыдал по–настоящему. Ихор, изготовленный из смерти, несчастья и вечной гибели, искуситель, скрывающийся под видом святого, лукаво втерся ко мне в доверие, и погубил меня. Виновата ли в этом Сол’Фимитриэль впервые давшая мне его отведать? Нет. Я сам причина этой беды. Суккуб его дважды в меня не вливала, и, я убежден, что вот она–то, как раз, мой Бодрос сейчас бы сама и забрала. Так…
Нужна ли мне поддержка, чтобы победить свою зависимость или я все еще верю в то, что справлюсь с ней сам?
Я кое–как поднялся и стал складывать вещи обратно в сумку.
Быть может уже надо окончательно признать, что Бодрос сильнее меня? Но если так, то к кому же мне обратиться за помощью? К Фридлейф? Нет! Только не к ней! Я сгорю от стыда, если явлюсь к ней с этой проблемой. Эльфийка скажет «я же говорила!», а потом добавит с такой презрительной интонацией, на которую только она и способна, «тряпка ты, а не Фиалковый рыцарь!» и будет права. К Авроре? Ага, вот так сразу она со мной нянчиться и стала. У нее своих дел невпроворот. К Амалии Рихтер? Реакцию экзарха ночи предугадать нельзя, но, скорее всего, она только посмеется надо мной. Эмилия… вот единственный человек, которому я нужен во всем мире! Моя дорогая подруга, ты бы в лепешку расшиблась, но что–нибудь бы да придумала, и ни за что бы меня не бросила … Где ты моя, дорогая и… любимая? А что, если Аврора Вайнхебер ткнула пальцем в небо и попала. Что если я не люблю Эмилию? Что если все это ширма, блажь и ребячество? А, Калеб? Есть у тебя ответ? Вот именно, что нету. Почему во мне так все разрозненно и размыто? Может, я стал думать только о себе, о своих мечтах и желаниях? Что если я стал эгоистом? Таким я никогда не был, но как судить себя со стороны?
А есть ли у меня эти мечты и желания? С Бодросом я почти перестал думать о родителях, о Квиле Лофирндвале, о Дине и Лешпри Хельбертах, о Юнивайне, о Бертране, о Ригеле, о Серэнити, об Эмириус Клайн, о Эшли Шторме и Парабелле, и о всех других… Даже Эмилия…. Я сказал Авроре, что мои мысли прикованы к Эмилии… Я же так сказал? Я уже не уверен, абсолютно ни в чем… Бодрос, Бодрос… я думаю о нём, а не об Эмилии…
Собрав все свои манатки, я встал и поглядел на себя в зеркало. Я ли это? Что твой скелет. Осунувшийся, весь бледный, исхудавший. С Бодросом я превращаюсь в вешалку для одежды. Длинная, тонкая, и с накиданными сверху пальто да шапками. Трумди–думди–думс! Вешалка оживает и бежит, а все, кто есть в гостиной, падают в обморок! Я ухмыльнулся – а что, хорошая шутка, разыграю так Бертрана, когда он приедет ко мне в Шато! Эх, Бертран… лишь бы мы не потеряли своего лица друг перед другом.
Вновь воспользовавшись раковиной, я как смог вновь привел себя в порядок. Затем я покинул ванну и, благодаря всех богов за то, что мои стенания не дошли до ушей Фридлейф и Утиния, завалился на свою кровать. Я был полон сил и вместе с тем, впервые за несколько месяцев, хотел спать.
Я зевнул.
Нет, как бы безумно это сейчас не прозвучало, но от Бодроса нельзя отказываться сию же минуту. Почему? Потому что это равносильно самоубийству! Если я покажусь в Анкарахаде в таком жалком виде, то Рифф, возвеличившая архонтов, как Своих самых сильных и стойких воинов, церемониться со мной не будет, и моментально прибьет. Мне оно надо? Разумеется, что тут ответ очевиден. Чтобы не погибнуть раньше времени, я поступлю вот как. Я исполню поручение Праматери (тем более что кое–какие догадки, как его провернуть у меня уже есть), а потом, отложу все, (да пусть хоть все сгорит в огне без меня!), и одержу победу над Бодросом! Закую себя в цепи, как Эмириус Клайн и всё, либо нормальная еда и питье, либо ничего! С таким подходом хочешь или не хочешь, а дурную привычку отбросишь!
Лежа на кровати, я, вытянув руку над собой, поглядел на мензурку и широко улыбнулся. В бутылочке, оставленной мне нечестивым, на самом ее донышке еще плескался Бодрос! Я отпил из нее, да, но он не закончился! Может еще хватит на разок, или на два! Какое же это облегчение...
Поэтому, пока, чтобы не попасть под ярость Рифф, я буду пользоваться услугами Сал–Вазара. Это вынужденная мера! Сам я, конечно, предпочел бы избавиться от Бодроса, порвать с ним! Я же об этом думал пару мгновений назад?
С блуждающей полуулыбкой на лице я провалился в сновидение. Я не заснул, как таковой, а будто бы был вынут сам из себя. Мое сознание стрелой вылетело из окна и, в одно мгновение, пролетев над Лившихтмахом, понеслось куда–то вдаль. Великий Лес, Соединенное Королевство, Лес Скорби, вжух, и я уже стою в Оплоте Ведьм. Вокруг меня горели скрюченные свечи, полыхающие разноцветным пламенем, а чуть выше, на подиуме, возлежали ворожеи. Одна из них, Велимарта – хранительница зеркал, приметив меня, протянула заостренный коготь вперед. Я обернулся. За моей спиной, в исполинском красном цветке, сложив ссохшиеся руки на впалой груди и скрестив под собой ноги, сидела Петраковель. Я сразу все понял. Оракул всех ворожей была мертва, и меня, ведьмака и побратима Обители, спасшего весь Лес Скорби от жажды (как вспомню, Шоб–Коб–Дуба, ревущего над Древним Источником по Фчифчи, аж мурашки по коже начинают бегать, так мне жалко его было) позвали с ней попрощаться. Я вновь поднял голову вверх. Сотни ворожей смотрели точно на Петраковель. Они словно бы чего–то ждали. Я вздохнул и выдохнул, после чего опять заставил себя обратить взор на цветок. Его лепестки медленно потянулись друг к другу, и я при этом испытал неподдельную грусть. Петраковель много помогала мне; Она излечила меня от вампиризма, преподнеся противоядие, которое лично я никогда бы не нашел (да и никто бы не нашел, потому что, по всей вероятности, его сварила сама Петраковель). Она дала мне возможность поглядеть в зачарованные зеркала, перенесшие меня и друзей в Великий Лес, к Милтару Бриззу. Она отважно вырвала меня из лап Укулукулуна, когда, казалось бы, никакой надежды у меня уже не было. Она присматривала за мной и делилась советами, своевременно направляя меня на нужную дорогу. Петраковель – добрая, таинственная и мудрая, мой самый необычный наставник и благодетель полностью скрылась в бутоне красного цветка.
Когда это произошло, ворожеи хором затянули:
– То, что вышло из земли,
В неё и вернись:
Кости к костям, семя к семени.
Совершится круг, обретётся единство,
Познавший – да переродишься вновь.
Завершивший путь – уйди навсегда.
Среди духов больших и малых
Среди материи цветной и бесцветной
Скользит река времени, а в ней – ты
Не жалей, не оглядывайся, свершай
Кости к костям, семя к семени
Совершится круг, обретётся единство
Черна земля молодую вскормит
А старую – пожнет и перемолотит
И нет в том ни печали, ни радости
Так есть и так останется
Вовеки–вечные, и за их пределами
После этого сакрального наговора подул студеный ветер. Он задул свечные огни и погрузил всё во мрак. Когда колдовской свет опять вспыхнул, я увидел, что все ворожеи и цветок исчезли. Теперь я находился на извилистой тропе, которая стелилась куда–то в туманную взвесь. В воздухе пахло чем–то пряным, ощущались и благовония. Видимость была сокращена до трех–четырех футов – марево обступало меня со всех сторон.
– Ступай, – послышался голос откуда–то сверху.
Накинув на себя капюшон, я углубился в мглистую поволоку. Вездесущий туман облизывал мои сапоги и огибал стволы скособоченных древ–исполинов, затапливал низины и омывал глыбы смолянистого камня. Кое–где из дымного флёра проступали очертания постаментов и чаш, мерцающих звездным сиянием. У поваленных плит с истертыми буквами возлежали драгоценные камни и минералы, бери–не хочу, да только без надобности. Небо, затянутое тяжелыми дождливыми облаками, было сродни мистическому антуражу. Я шел по дороге усеянной сникшей листвой и, к своему удивлению, не испытывал никакого страха. Когда на моем пути попался колхикум, я заулыбался. Это наудачу! Нежно проведя перчаткой по розовому соцветию, я отправился дальше и так и брел, пока не уткнулся в гигантскую лестницу, уводящую в недра многовековой башни.
– Поднимайся, – позвал все тот же голос.
На первом этаже башни скопилось множество листьев и веток, принесенных сюда непогодой. Там и сям в ржавых держателях потрескивали неугасимые факелы. В их свете и в тенях, что отбрасывали стародавние перила, я взошел на самый верх. Посреди зала, у зеленовато–серого алтаря, поблескивающего изумрудной крошкой, вытянувшись в полный рост, стояла молодая ворожея; Сверкающий венец из неизвестного металла покоился на ее длинноволосом челе. Очень красивая сама по себе, эта ворожея была мне незнакома, и я растерянно глядел на нее, а она, между тем, пристально рассматривала меня своими удивительными слегка узкими глазами – ярко–желтым, как янтарь и бежево–коричневым. Одежда ворожеи была расшита бордовыми и серебряными нитями, а на шее она носила амулет в виде солнца, прильнувшего щекой к луне.
В башне ворожеи было множество сундуков, амфор, шкатулок, затейливых приборов и книжных шкафов, заставленных всяческими книгами. Волшебство, переплетенное со сновидениями леса и поросшее мхом тайны, тянуло здесь разум в мир грез и фантазий. Я чувствовал, что сюда нельзя попасть просто так, что эта башня, как и сама чаща, дают найти себя лишь тем, кто носит под сердцем чудаковатую прозу, тем, кто еще верит в легенды. И в любовь…
Тем временем, очи ворожеи всё всматривались в мои глаза. Я знал, что сейчас она не только видит меня в реальности, таким, каков я есть, но и за ее пределами, в неосязаемом мире, сотканном лишь из энергии, пронзающей все сущее. Затем, как бы удостоверившись, что я – это я, ворожея, наконец, промолвила:
– Ведьмак, свечи Петраковель отгорели и оплавились. Они угасли, но в их твердеющем воске все еще есть желание, и оно завещано мне.
– Завещано?
Ворожея провела ногтями (именно ногтями, а не когтями!) по хрустальному аквариуму, водруженному на алтарь. От прикосновения мутная вода в аквариуме стала прозрачной, и я увидел множество пиявок, ползающих по его дну. 
– Завещанный. Фата–моргана своевольна и избирательна, не всем она покровительствует и не всегда. Петраковель знала это, знаю и я, Бакабуевальса, отшельница и лесная колдунья.
– Я рад познакомиться с тобой, Бакабуевальса. Я – Калеб. Но все же, что значит завещанный?
– Приданный, отданный, врученный.
– Это хорошо или плохо? – припомнив, что ворожеи часто изъясняются метафорами, спросил я.
– Обременительно, – поджав губки, отозвалась Бакабуевальса, вновь прожигая меня глазами.
– Если достопочтимая Петраковель перед смертью желала, чтобы ты присматривала за мной, то ты точно можешь этого не делать. Я никому не хочу быть в обузу, – отозвался я. – Спасибо, за то, что пригласили меня на… похороны.
– Пертурбации фата–морганы иного мнения, ведьмак. Они не мои, они относятся к Петраковель, к ее отношению к тебе. Но фата–моргана просит меня, и я не отвергаю ее просьбы.
Бакабуевальса повела рукой, и вот она была перед алтарем, и вот она уже сбоку от меня. Мгновенная телепортация!
– Высокоствольник помнит тебя, сумеречный дол шепчет мне о тебе. Вода, вода журчит, а жажда ушла. Лес благодарен тебе. Мышка, волк, лиса, лепрекон – все кличут тебя избавителем. Мой род вторит им, и род моего другого рода подтверждает это. Цвигильгард тоже согласен. Горбатое Логово опустошено странниками ночи, но уцелевшие буревестники поминают героя, не зная его имени. Но мне этого мало, ибо все изменчиво. Прежде мне надо понять.
У меня промелькнуло в голове – а Петраковель говорила мне, что настанет время и Вальгард Флейт сокрушит Горбатое Логово живорезов! Что сможет–таки! И, ведь, смог! Интересно, теперь в Горбатом Логове правит Тьма или Боги–Идолы вытеснили вампиров после смерти Флейта?
– Что понять?
– Не свернул ли ты со своего сверхъестественного пути.
Я пожал плечами.
– Если бы я знал, то ответил бы тебе, но я этого не знаю.
Ворожея обошла меня и вновь встала сбоку. Дотронувшись до моей сумки, она промолвила:
– Сова знает.
После этого высказывания я не удержался и еще раз с интересом оглядел ворожею. Сова – знает! А–ха–ха–ха! Ладно, ладно! Я не смеюсь (а то еще молнией меня шарахнет!) Как и все ворожеи Бакабуевальса была вся словно бы неземная и непостижимая, но! Кое–что очевидное, отличающее ее от всех сестер и братьев, в ней присутствовало тоже; Во–первых – у нее вместо когтей растут ногти. Во–вторых – у нее зубы идут всего в один ряд, а не в два. И в–третьих, тролль побери, ворожея стоит на ногах, и готов побиться об заклад, что ей это не сложно, так как ее позвоночник не искривлён природой! Да она бы сошла за человека, если бы не вот эти вот магические, смотрящие в душу узковатые глаза, и мраморная кожа! И еще! Она была потрясающе красива! Даже на мои непредвзятые мироощущения!
– Сова?
– Я такая и не иная, потому что ворожея я лишь на одну половину, на другую половину я дриада. Гром и молнии – забавы неба и на тебя я их насылать не стану, даже, когда все пойму, – проговорила Бакабуевальса, уловив движение моих мыслей (еще, глядя на человеческую ауру, ворожеи умеют отделять правду ото лжи – солгать не получится, ведьма узнает об этом). 
– Прости, пожалуйста, я не нарочно, – сказал я, прикладывая руку к груди. Вероятно, я покраснел, потому что ворожея слегка (впервые) улыбнулась:
– Я вижу твою искреннюю теплоту по отношению ко мне, твои чувства не умеют лгать, и оттого мне приятно.
Опять прикоснувшись к моей сумке, Бакабуевальса пояснила:
– Сова, подарившая тебе брошь.
– Добрая отшельница, ты, правда, понравилась мне, но я не понимаю абсолютно ничего.
Мне показалось, что Бакабуевальса чуть расстроилась (ведь сова же в курсе всего, что тут еще не ясного?!). Она надула щечки и, отойдя от меня на пару шагов, перевела свои всеведущие узковатые очи на хрустальный аквариум. Затем ворожея произнесла:
– Я разыщу сову и тогда мы поговорим с тобой вновь. Здесь. В Туманной башне.
– Я буду счастлив вновь увидеть тебя, Бакабуевальса, и сову, конечно, тоже!
Ворожея опустила ладонь в аквариум, и я резко открыл глаза. Я лежал в своей комнате, в Лившихтмахе. За окном вставало солнце, и я последовал его примеру. Мне все это приснилось? Да нет, не приснилось. Уж все так явно было. Петраковель умерла, и теперь э–э–э моим попечителем стала Бакабуевальса, отшельница и хозяйка Туманной башни. Заботу обо мне, что говорится, передали по наследству. Впрочем, ворожея (хоть она только наполовину ворожея, но мне так проще для себя ее воспринимать) еще не решила для себя, брать меня на поруки или нет. Для начала она хочет понять, не сбился ли я со своего сверхъестественного пути и в этом ей поможет сова. А что за сова? Ворожея говорила о сове так, как будто бы та знает меня, а я ее. Я хлопнул ладонью по подоконнику. Ну, конечно! Когда я свел Шоб–Коб–Дуба с Фчифчи, то Древний Источник очистился, и весь Лес Скорби сразу кинулся пить. И вот тогда, когда я скакал на Юнивайне обратно к Оплоту Ведьм, ко мне на плечо спланировала сипуха, держащая в клюве медную брошку. Я вынул брошь из внутреннего кармана сумки (для мелких вещей) и поглядел на нее. Перо – в пол фаланги мизинца. Я прицепил брошь к себе на мантию – если мы встретимся с совой, то ей будет приятно, что я ношу ее сувенир. Сужу по себе! Лично я люблю, когда кто–то пользуется моими презентами! Интересно, та сипуха тоже радуется таким мелочам? Ладно, это все шутки. Лучше бы я не засыпал – тоска по Петраковель будет теперь следовать, как неотлучный спутник. В этом огромном мире, где каждый сам за себя, друзья ценятся на вес золота – я бы отдал все, что у меня есть, только бы Петраковель была бы жива. Но Смерти монеты не нужны. По Ее воле цикл всегда будет замыкаться сам на себя и от могилы нам никому не убежать.
Ко мне в дверь забарабанил чей–то пудовый кулак. Я встрепенулся и открыл. На пороге стояли Брюм и Фридлейф.
– Утречко! – поздоровался я.
– Ждутречко! – в свойственной ей манере отозвалась воительница луны. – Ты спал? Нет?
– Немножко.
– Вот как? Пьешь Бодрос и спишь? – сощурила глаза Фридлейф.
– Прикорнул чуть, да.
– Опять врешь?
– Нет.
– Ну, раз так, то давай, пошли к твоей вампирше! Пусть выполнит свое обещание и спасет принца Фабиана!
– Фабиан! – вскидывая Колотушку на плечо, проревел Малыш Брюм. – Где тут Фабиан?! Мой брат, который станет мне третьим отцом и вашим братом!
– Хорошо, хорошо, только для начала покушайте. День предстоит, думаю, долгий.
Я пропустил друзей в комнату.
– Еда, питье и молитва! – возвестил рыцарь–плютеранец, сразу же усаживаясь за маленький стол.
– Только молись, пожалуйста, не вслух, а внутри себя, – попросил я, разворачивая скатерть «На любой вкус».
– Еще чего! Почему?!
– Чтобы не мешать молиться и нам, – ответил я, кладя перед Брюмом свиную рульку и буханку бурого хлеба.
Так как рыцарь–плютеранец по–прежнему находился под воздействием гипноза, завязанного магическими струнами на моем восприятии, то спорить он не стал. Его и без того всегда некрупные мысли и соображения сейчас были погребены под толщей нерушимого заклинания. Впившись короткими желтыми зубами в мясо, он, пропустив молитву (гипноз неизменно брал своё), занялся поглощением пищи. Спустя полминуты к нему присоединилась и Фридлейф. Эльфийка пожелала на завтрак яичницу, сметану, сырники, бекон, горячий чай и кукурузные лепешки с паштетом из индейки. И что? Она все это съест, что ли?! Ух, какая прожорливая принцесса! И, ведь, ест и не толстеет!
– Приятного вам аппетита.
Брюм рыгнул.
– Уверена, что в Зинат Альфадах мы так просто не зайдем, – отхлебнув из кружки, уведомила меня Фридлейф Аторэ, покосившись на Малыша Брюма. – Из–под контроля Блюдера Рови уже ушло два города, и третий он без боя не сдаст.
– А в Лившихтмахе значит, боя не было? – осведомился я, присаживаясь рядом с воительницей луны. – Или те десятки вампиров из Рубиновой Тьмы, которых мы тут порубили, не в счет?
– То десятки, а будут сотни. Это уже совсем иной сказ, – отозвалась Фридлейф Аторэ, откусывая кусочек от лепешки.
– Для Колотушки так веселее! Грешники все! Грешники! – прорычал Малыш Брюм, бездумно уставившись глазами на вазу.
– Это прекрасно, что твои вампирши хотят уничтожить Блюдера Рови – такого же кладбищенского сосальщика крови, как и они сами. Но. Сколько у них есть воинов и сколько их есть у Блюдера Рови? – стала размышлять Фридлейф, наливая себе вторую кружку чая. – Если в Лившихтмахе нас вообще никто не ждал, и мы смогли ударить по нему, и с тыла, и с фланга, то в Зинат Альфадахе такого уже не будет.
– Что ты все повторяешь твои да твои? Они не мои вампирши.
– А чьи?
– Явно, что каждая принадлежит только себе!
– У, да ну?
– Вот тебе и да ну.
– Одна из них так не думает.
– А?
– Та, что помельче ростом, но с амбициями побольше.
Я непонимающе пожал плечами.
– Пока мы лишь можем гадать на кофейной гуще. Как, что, да кабы. Сейчас главное, что мы приблизились к своей цели – к Фабиану. По всем признакам принц жив, иначе Аспид–Хаттон уже давно бы разнес всю Вестмарку на щепки.
– Ага. Но поторопиться бы нам не мешало.
– Все в щепки! Всех врагов Ураха! Колотушкой бах–бах–бах! – гаркнул Малыш Брюм, отшвыривая в угол обглоданную кость.
– Иногда я склоняюсь к мысли, что чары, которые на нем лежат – лежат правильно, – поморщила носик Фридлейф Аторэ. – Но это не значит, что я их одобряю! Как только мы заберем принца – вампирша их снимет!
– Я лично прослежу за этим, – пообещал я.
В дверь постучали. Переглянувшись с друзьями, я открыл. К нам явилась Сильвана, позади которой топтался Утиний. Бодрая и подтянутая, она деловито проговорила:
– Выспались?
– Как младенцы, – отозвался я, складывая скатерть «На любой вкус» в четыре оборота.
– Какое лакомство ты вспомнил! Я с удовольствием одного бы слопала! – плотоядно заулыбалась Сильвана.
– Со стрелой во рту тебе бы это было сложно сделать! – процедила воительница луны.
– Какое безобразие! А если бы тебе не покровительствовала Амалия Рихтер, то ты бы так же себя вела? – хмыкнула Сильвана, насмешливо меряя Фридлейф Аторэ красными глазами.
– Да!
– Красиво поешь! А фехтуешь ты так же? – Сильвана недвусмысленно покосилась на Филириниль.
– Хочешь проверить?
Я с раздражением всплеснул руками.
– Давайте, вот только не надо, пожалуйста, не будем ссориться! И уж точно фехтовать!
Мне надоело, что Фридлейф вечно задирает всех вампиров. Ау, мы в Вестмарке! Тут вампиры на каждом шагу! Это их страна! Я понимаю, что она дочь бесстрашного Легии Аторэ, но неужели ее отвага, передавшаяся по наследству, со временем переросла в бестолковую дерзость! Благодарю все звезды за то, что ее выпады здесь кое–как терпят, а могли бы не терпеть! Почему Аврора не заколдовала и ее тоже?! Мне было бы куда легче!
– Я? С кем–то ссориться? Да было бы с кем, – фыркнула Сильвана. – Вас ждут экзархи ночи. Прошу за мной.
Мы вышли из комнаты и направились вдоль коридора, потом поднялись по лестнице и миновали еще три пролета. Вампиров по пути нам встречалось много. И все они были чрезвычайно импозантны! Облаченные в ливреи, фраки, пышные платья или доспехи, они при виде нас останавливались и принюхивались, а иные из них еще и облизывались – вероятно, ощущали нашу теплую кожу и горячее дыхание. Томные взгляды на нас тоже бросали, и лично мне от этого было как–то не по себе. Когда тебя обсматривают и внутренне трепещут, от того какой ты можешь быть вкусный, то чувствуешь себя мягко сказать не в своей тарелке! Наша компания (я, Фридлейф, Брюм, Сильвана, Утиний и еще три воина Чистой Крови) прошла по залу, уставленному рыцарской атрибутикой, после чего завернула в анфиладу, которая привела нас к створам ворот, вышиной около восьми футов.   
Стражник с алебардой пихнул створы, и мы зашли вовнутрь.
Амалия Рихтер, Аврора Вайнхебер, граф Брендон, Анна, Лейбниц, Хеймель, Клейд, а также еще пара незнакомых мне венценосных из Чистой Крови застыли подле стола с разложенной картой Вестмарки. Когда мы приблизились, то Анна мне улыбнулась, Амалия Рихтер дернула щекой, а Аврора, до этого что–то говорившая, оборвала свою речь, чтобы обратится к нам:
– Надеюсь, что ваша ночь в Тотенхофере прошла спокойно?
– Да, миледи, сердечно за это благодарим, – ответил я.
– Я дала вам обещание вызволить принца из плена. Свое слово я сдержу. Сегодня мы зайдем в Зинат Альфадах и обезглавим Блюдера Рови. Когда это случится – Фабиана можете забрать себе.
Амалия Рихтер отрицательно махнула рукой.
– Твой план, который ты нам только что представила, слишком прямолинеен и опасен. Если мы остановимся на нем, то еще даже не дойдя до Флёрштайна, потеряем треть, а то и половину всех наших воинов. В данной ситуации так поступать неприемлемо, так как армия у Блюдера в разы больше, чем у нас. Рубиновая Тьма возьмет победу своим числом.
– В чем суть идеи? – спросила Фридлейф Аторэ, пробегаясь взглядом по карте. Я тоже на нее посмотрел – три города, окруженные болотами с запада и востока, и изгибом реки с севера. Арт Паури с твердыней Мендергольф был самым южным Оплотом Тьмы, Лившихтмах с замком Тотенхофер располагался чуть выше и восточнее Арт Паури, а Зинат Альфадах с цитаделью Флёрштайн стоял на пригорке, ближе к северу, почти у реки. Я покрутил карту так и эдак, однако понять в какой части Великого Леса находится Вестмарка, так и не смог.
– Штурмовать Зинат Альфадах нам на данный момент нечем, а действовать нужно немедля, пока Блюдер Рови не оправился от поражения в Лившихтмахе и не подготовился к обороне, как следует! Поэтому я предложила всем и каждому обернуться летучей мышью. По воздуху мы перелетим за стены Зинат Альфадаха, а потом устроим резню во Флёрштайне. Будет молниеносный налет – антропоманты и их гиены даже опомниться не успеют, как будут уже мертвы! – проговорила Аврора Вайнхебер.
– Арбалеты и луки, да будет тебе известно, экзарх ночи, придумали не просто так, – покачала головой Амалия Рихтер. – Несомненно, что можно залететь с разных сторон города, однако, предчувствую, что на всех стенах у Блюдера уже приготовлено много стрелков. И колдунов тоже. Такой подход к делу нерационален. Рубиновая Тьма готова к этому. 
– Стрела, как и магия, не всегда попадает в цель, и особенно в летящую, – отозвалась Аврора Вайнхебер. – К тому же, если рассуждать чисто логически то, как нам иначе пробиться в Зинат Альфадах? Его фортификации такие же мощные, как и в Арт Паури и Лившихтмахе. Их возводили с тем расчетом, что они должны выстоять против всех орд Хрипохора и волшебства Хаоса. Отец рассказывал мне, как долго Вальгард Флейт пропитывал свои крепостные валы Кровавыми Чарами. Огонь, лед, молния, да любая энтропия – их не возьмет. Взорвать их нельзя. Требушеты будут тоже бесполезны. Буревестники ни один раз приходили под стены Зинат Альфадаха, но обратно из них уже никто не возвращался. Разве мы станем исключением?
– Теоретически можно было бы подогнать к воротам таран или попробовать достать их издалека катапультой. Ворота не зачарованы, как стены и при должной настойчивости их получится выломать, – проговорил граф Брендон. – Впрочем, Рубиновой Тьме разделаться с нами в таком случае будет гораздо проще. На подступах нас закидают дротиками и камнями, и, конечно же, польют смолой.
– Как и угостят магией, – добавила Анна.
– Магия у антропомантов, такая, что попадет – рад не будешь, – присовокупил Хеймель. – А мишени на земле, всегда выглядят привлекательнее мишеней в воздухе. Любому стрелку сподручнее целиться вниз, а не вверх. Кстати, думаю, что арбалетом, что жезлом – особой разницы нет.
– Если зайдем с «парадного», то точно погибнем, – подытожил граф Брендон.
– А если полетим, то выживем и угостим Рубиновую Тьму клинком, – утвердила Аврора Вайнхебер.
– Я считаю, что Блюдер может напасть и сам, – пробормотал Лейбниц.
– Нет, по крайней мере, не сейчас. Он осознает, что если выйдет из Зинат Альфадаха, то ему конец. В открытой схватке его антропоманты нам не ровня, – не согласился Хеймель.
– Это ты так думаешь, – заупрямился Лейбниц.
– Хеймель прав, антропоманты Рубиновой Тьмы имеют преимущество, только находясь в обороне. К бою лицо к лицу они не приспособлены. Блюдер это понимает, и поэтому в ловушку его не затянешь, – сказала Аврора Вайнхебер.
– Хм, но почему нет? Может и правда попытаться его как–то выманить из Зинат Альфадаха? – произнес вампир из Чистой Крови.
– А затем окружить и прикончить, – поддержал другой вампир, облаченный в мрачные доспехи.
– Может связаться с кем– то из слуг Вальгарда Флейта? Не все же венценосные Порхающей Ночи верны Блюдеру. Наверняка есть те, кто его ненавидит. Их даже подкупать не придется, – задумчиво протянула Анна. – Воткнут ему нож в спину, да и всё.
– Все ваши варианты перекладывают дело на «завтра», завтра Блюдер Рови будет сильнее, чем сегодня, – отрезала Аврора Вайнхебер.
– Всегда полезно выслушать всех, однако, когда я сказала, что «Рубиновая Тьма готова к этому», это значит, что в Зинат Альфадахе уже ждут нашего прихода. И чтобы застать противника врасплох нам нужно преподнести ему нечто нестандартное. То, что приведет его в замешательство и заставит бежать от нас без оглядки. (Амалия Рихтер перевела глаза с карты на Аврору Вайнхебер) Я согласна с тобой в том, что удар не должен быть нанесен украдкой, и что от нашей первоначальной быстроты и решительности будет зависеть весь фон сражения. Мы всё так и сделаем, но не без сюрприза.
– Я вся во внимании, – откликнулась Аврора Вайнхебер.
– Калеб, ты слышал, когда–нибудь про заклинание «Бесплотности»? – вдруг спросила меня Амалия Рихтер.
– Гм? Мне доводилось, да, оно сродни заклинанию «Плащ Невидимости» и «Хамелеон». Его придумал Галатус – легендарный чародей из Первой эпохи. Поговаривают, что он был вампир, – забубнил я. – Заклинание «Бесплотности» достаточно интересное. Если его на что–то наложить, то это что–то станет как бы прозрачным и через него можно буквально пройти или провести через него руку. Опять–таки это волшебство крайне энергозатратно и кратковременно. М–м–м, и неустойчивое тоже.
– Почему неустойчивое? – осведомился вампир из Чистой Крови (точно маг, в его руках вертелся невыразительный жезл). – В любых колдовских эманациях всё зависит только от концентрации.
– Сейчас начнется… – вздохнула Фридлейф Аторэ.
– Почему? Ну, потому что метафизические концепции, заложенные в основу этого заклинания, не поддаются привычному для нас анализу, то есть материя, она как бы переходит в иной мир и в то же самое время не покидает и нашу реальность. Во время акта чаротворения, она раздирается между двух полюсов, или трех, или бесконечного множества магических полюсов. И вот эти вот пертурбации материи могут вылиться совсем уж невообразимым образом. Однако чаще всего всё заканчивается разрывом спиритических нитей, что приводит к рассеиванию заклинания.
– Молодец, все верно, – похвалила меня Амалия Рихтер. – А как думаешь, что будет, если заклинанием «Бесплотности» накрыть какую–нибудь поверхность?
– Вы клоните, к тому, чтобы с помощью заклинания сделать дырку в стене Зинат Альфадаха, а потом пройти сквозь нее?
– Не совсем, но, предположим, – улыбнулась Амалия Рихтер.
– Ага. Чтобы заклинание сорвалось, и мы все оказались замурованы в стенах Зинат Альфадаха. Отлично придумано! Класс!
– А какой толщины стены в столице Вестмарки? – спросил я, проигнорировав шпильку Фридлейф.
– Была она столицей, когда у нас был король, – печально усмехнулась Аврора Вайнхебер. – Чем ты меня сейчас слушал, Калеб? На стены наложены Кровавые Чары Вальгарда Флейта и никакое заклинание на них не подействует.
– Тогда, миледи, тут и фантазировать нечего, – стал отвечать я Амалии Рихтер. – Если Кровавые Чары настолько сильны, то продырявить их «Бесплотностью» у нас не получится. Вернее, не так – все чары можно разрушить, даже божественные, ведь, все они состоят из энергии. И весь вопрос лишь в том, сможем ли мы сломить то, что встанет у нас на пути? Предполагаю, что Кровавые Чары, трансцендентный фундамент которых создавался уж явно не один день, настолько перенасыщены энергетическим потенциалом, что, как говорится, только «дотронься» до них и сам сгоришь. Попробовать расклинить звенья Кровавых Чар, разумеется, можно, но для того, чтобы это сделать, нужна целая команда мастеров–магов школы Изменения…
– Все более–менее толковые маги растворились в Величии Света, – перебила меня Анна.
– Толковых не осталось, остались только хитрые, – подмигнул ей Клейд.
Маг из Чистой Крови, задавший мне вопрос, насупился. Он себя явно относил и к хитрым, и к толковым.
– И еще лопоухие, такие, как ты, – рассмеялась Сильвана. (У Клейда и правда, уши были оттопырены весьма заметно).
– И такие кровожадные, как ты, – беззлобно отозвался Клейд.
– Прикусите языки, – оборвала их Амалия Рихтер.
– …И заканчивая мысль, что я все равно не стал бы трогать Кровавые Чары Вальгарда Флейта. Хоть один, хоть с десятком магов. Риск погибнуть от контакта с ними – невероятно велик. Поэтому слова Авроры надо, скорее всего, воспринимать, как полную истину – «никакое заклинание на них не подействует». И «Бесплотность» тоже.
– К чему ты завела разговор о заклинании «Бесплотности»? – подняла бровь Фридлейф Аторэ.
Экзарх ночи исподлобья поглядела на воительницу луны.
– Мы воспользуемся им, чтобы попасть в Зинат Альфадах.
– Но как? – задал вопрос граф Брендон. – Ведь, как тут прозвучало, это почти невозможно.
– Как вот, так и еще раз вот так! А потом так и раз так! За Ураха! За Свет! Да сгинет Тьма! – крикнул Малыш Брюм, взмахивая Колотушкой. – Растоптать Тьму! Растоптать и смешать с грязью!
Услышав такой клич, все собравшиеся вампиры, кроме Амалии Рихтер и Авроры Вайнхебер, неприязненно передернулись.
– Угомонись, – цыкнул я.
Не обратив на меня никакого внимания, Малыш Брюм бездумно заводил пальцем по трещинам на столе. Амалия Рихтер вынула розу из вазы и поднесла ее к носу. Понюхав цветок, она опустила его обратно в воду, после чего сказала:
– Мы попросим Галатуса нам помочь.
Выждав паузу, она добавила:
– Вернее, то, что от него осталось.