Зелёная тетрадь N43. 4

— Больна? — Маша рассмеялась. — Нет. Ты здорова как никогда. Застрявшие в прошлом тоскуют и хотят вернуть. Они не живут, а ждут. Ты — живешь. И этот внутренний камертон не мешает тебе. Он охраняет. Он твой личный психолог, встроенный в душу. Он экономит тебе кучу времени на неподходящих мужчинах.

Регина глубоко вздохнула. Огромный, невидимый камень, который она так долго носила в груди, вдруг рассыпался в песок и улетел с этим вздохом.

— А почему же тогда... иногда все равно грустно?

— Потому что ты живой человек, — сказала Маша просто, наконец откусив печенье. — Ты грустишь не по нему. Ты грустишь по той девушке, которая могла так безоглядно чувствовать. По той чистоте эмоций, которая бывает, пожалуй, только в юности. И по тому, что мир редко соответствует такой чистоте. Это нормальная, светлая грусть. Она не разрушает. Она... оттеняет.

Наступила тишина. За окном зажглись первые вечерние огни. Регина чувствовала необычайную лёгкость, как будто её долго лепили из тяжёлой, влажной глины, а сейчас наконец обожгли в печи, и она стала прочной, лёгкой и законченной.

— Спасибо, Машуня, — сказала она искренне. — Кажется, я просто ждала, чтобы кто-то сказал мне вслух то, что я уже знала.

— Чаще всего так и бывает, — улыбнулась Маша. — Моя работа — иногда просто быть тем самым чистым листом, на котором человек видит написанное им же самим. Ты всё поняла сама. И приняла. Это и есть целостность, тётя. Не когда всё идеально. А когда всё, что есть — и радость, и грусть, и эталон, и разочарования — находится на одной картине. И эта картина — твоя. И она закончена. Теперь можно просто смотреть на неё и дышать.

Регина кивнула. Она смотрела на огни за окном, на своё отражение в стекле, на спокойное лицо племянницы. И впервые за долгие-долгие годы в этой картине не было ни одной лишней детали, ни одного незаконченного штриха. Была только тишина. Наполненная. И в этой тишине отчётливо, ясно и чисто звучал один-единственный камертон. Её собственный.

Она подумала с горькой усмешкой: ведь, по сути, она справляется. У неё есть всё, чтобы жить. Зачем ей этот «геморрой»? Кому-то угождать, собирать носки, разбросанные по квартире, подтирать за кем-то лужи в ванной? Всякие бытовые проблемы решаемы за деньги — есть сантехники, электрики, ремонтные бригады.
Но тут же сердце возразило: не для этого…

Ответ пришёл сам собой, простой и ясный: чтобы души согревали друг друга.

Она открыла тетрадь. На чистой странице вывела: «Можно жить одной. Но вдвоём с любимым человеком жизнь приобретает особый смысл. Самый настоящий. Не скреплять сломанные половинки, а сложить вместе два целых, завершённых мира. Нужно жить в своё удовольствие, получать наслаждение от общения». Рука застыла над тетрадью. Регина не мигая смотрела в тёмное окно. «Что такое счастье ? — медленно выводила она буква за буквой, старательно превращая их в слова, — Счастье — это не тихая гавань, куда ты наконец приплываешь. Это сам ветер в парусах, чувство движения, даже если плывёшь в одиночку. А любовь... — она посмотрела на кисть, на холст. — Любовь — это тот самый камертон. Даже если он звучит в памяти. Или любовь — это ветер, который однажды наполнил мои паруса до предела. Он стих. Но память о полёте осталась. И у меня это не как не заживающая рана, а как камертон, разносящий чистый. звук юности в тишине».